Погромы мало кто любит, разве что мародеры и журналисты. Будучи современной динамичной организацией, столичная полиция разработала планы действий для всех видов нарушения общественного порядка, от потасовки фермеров с полными грузовиками навоза до пятничного наплыва хулиганов с окраин или субботней акции исламистов. Если чего в этом списке и не хватало, так это плана по усмирению двухтысячной толпы разъяренных поклонников оперы, которая, выплеснувшись из главного входа Оперы, двинулась через Ковент-Гарден.

Я был уверен, что у Беверли, пробивной лондонской девчонки, хватило ума слинять до того, как разъяренная толпа подожгла машину. Но знал также, что, если не удостоверюсь, ее мама никогда мне этого не простит. И бросился на улицу, вопя во все горло, чтобы меня тоже приняли за погромщика.

Открыв дверь, я чуть не оглох от стоявшего вокруг гвалта. Он напоминал шум рассерженной толпы в пабе, только был в десятки раз громче. В нем слышалось то ли пение, то ли вой, какой-то звериный хохот и уханье. Это не было похоже на обычный погром, когда большинство участников просто наблюдают за происходящим, время от времени ободряюще улюлюкая. Стоит им увидеть витрину с разбитым стеклом, и они, конечно, с большим удовольствием очистят ее от содержимого. Но большинство все-таки первыми не пойдут и бить стекло не станут – не захотят пачкать руки. Однако эта толпа как будто состояла из одних зачинщиков: все, от паренька в подозрительно дорогом прикиде до почтенной мадам в вечернем платье, захлебывались от ярости и желания что-нибудь сокрушить. Я подобрался как можно ближе к сгоревшему «Мини Kуперу» и с облегчением обнаружил, что на сиденьях никого нет. Беверли, конечно, смылась, да и мне самое время было последовать ее примеру, но тут я увидел вертолет, зависший прямо над зданием Оперы.

Это означало, что Главное управление столичной полиции взяло ситуацию под свой прямой контроль. А стало быть, десятки членов Ассоциации руководителей полицейских служб прервали семейные ужины, вечерние просмотры фильмов, свидания с любовницами, потому что подчиненные в панике звонили им, чтобы удостовериться, что их-то отдел уж точно ни при чем. Я мог поспорить, что в Главном управлении заранее знали, что ситуация выходит из-под контроля. И понимал, что, когда беспорядки утихнут, между службами начнется глобальная игра в горячую картошку. И никому не захочется остаться с картошкой, то бишь с этим пакостным делом, на руках.

По иронии судьбы я слишком погрузился в эти мысли, и заместитель комиссара Фолсом умудрился подобраться ко мне совершенно незаметно. Я обернулся, услышав свое имя, и увидел, как он приближается. Его строгий пиджак – в тонкую полоску, как я теперь заметил, – лишился рукава и всех пуговиц. Бывают люди, у которых от ярости возникает тик. Сами они думают, что абсолютно спокойны, но что-то их непременно выдает. Фолсом был из таких, у него отвратительно дергался левый глаз.

– Знаете, что я ненавижу больше всего на свете? – заорал он. Я понимал, что, если бы не шум погрома, он скорее выбрал бы зловеще спокойный тон.

– Чего же, сэр? – спросил я, спиной чувствуя жар от горящего «Мини Купера». Фолсом загнал меня в ловушку, деваться было некуда.

– Наших констеблей, – ответил он. – А знаете почему?

– Почему, сэр? – поинтересовался я, стараясь незаметно сместиться влево, чтобы иметь путь к отступлению.

– Потому что вы вечно ноете, – рявкнул Фолсом. – Я пришел в полицию в 1982-м, в старые добрые времена, до Закона о доказательствах [55], до Макферсона и системы контроля качества. И знаете что? Мы были дерьмом. И радовались, если удавалось поймать не то что преступника, а хоть кого-то причастного к делу. Нас избивали повсюду, от Брикстона до Тоттенхэма, и что же, сломили нас? Хрена с два! И расходов от нас было меньше. Мы могли запросто отпустить какого-нибудь идиота за пару пива и пакет чипсов.

Он умолк, на миг словно зависнув. Но потом его взгляд снова сфокусировался на мне, левый глаз задергался.

– А вот вы, – начал он тоном, который мне очень не понравился, – как думаете, сколько бы вы протянули в полиции в те времена? Для начала ваш шкафчик в раздевалке набили бы до отказа дерьмом. А потом, возможно, несколько ваших сменщиков отозвали бы вас в сторонку и объяснили бы вежливо, но доходчиво, как они вас не любят!

Я подумал – а может, сбить его с ног? Вдруг заткнется?

– А начальник вашей смены и вмешиваться бы не стал, – продолжал Фолсом, – просто написал бы в отчете «конфликт на расовой почве». А то и вообще бы без отчета обошелся.

Я сделал выпад вперед, чтобы обмануть его, а сам кинулся вправо, прочь от горящей машины и разгромленных витрин. Не сработало. Фолсом не отшатнулся назад, и когда я рванул мимо него, ударил с размаху по затылку. Ощущение было такое, будто меня огрели половицей. Я свалился прямо на задницу и пялился теперь снизу вверх на рассвирепевшего полицейского чиновника, который вознамерился как минимум хорошенько меня отпинать. Тяжелый ботинок сорок четвертого размера таки шарахнул меня по бедру – потом в этом месте целый месяц не сходил густо-лиловый синяк. Но тут кто-то сзади ударил Фолсома по голове, отчего тот свалился на асфальт.

Это оказался инспектор Неблетт – как всегда, в неудобном форменном кителе. И со старой доброй деревянной дубинкой, какие полиция раньше использовала при разгоне уличных беспорядков. Эти дубинки сняли с производства еще в восьмидесятые, ибо такой штукой убить человека даже проще, чем обухом топора.

– Грант, – рявкнул инспектор, – что, черт возьми, тут творится?

Я, пошатываясь, подошел к Фолсому, лежавшему ничком на тротуаре.

– Вопиющее нарушение общественного порядка, – ответил я, с трудом переворачивая чиновника на бок. Голова еще гудела от его мощного подзатыльника, так что я не особо осторожничал.

– Но с чего бы? – удивился Неблетт. – Ничего ведь не планировалось.

Погромы редко происходят спонтанно. Обычно толпу надо собрать, а затем распалить, но добросовестный инспектор всегда мониторит обстановку в подотчетном районе и может спрогнозировать такие вещи. Особенно если это район, который притягивает дебоширов словно магнитом, – например, Трафальгар-сквер. Я успел измыслить малоубедительную версию, что неизвестный преступник распылил в зрительном зале Королевской оперы психотропный газ. Однако это повлекло бы новые, совсем ненужные вопросы. Не говоря уже о том, что вызвало бы вмешательство военных. Я уже готовился рискнуть и сказать правду, когда Неблетт наконец разглядел, кому это он съездил дубинкой по голове.

– О боже мой! – выдохнул он, опускаясь на корточки и вглядываясь внимательнее.

– Это же заместитель комиссара Фолсом!

Наши взгляды встретились над слабо шевелящимся телом высокого начальника.

– Он вас не видел, сэр, – тихо сказал я. – Если вы сейчас вызовете «Скорую», он покинет место преступления до того, как придет в сознание. Начались уличные беспорядки, на него напали, а вы его спасли.

– А вы?

– А я надежный свидетель вашего своевременного вмешательства, – ответил я.

Неблетт скользнул по мне жестким взглядом.

– Я ошибся в вас, Грант, – покачал он головой. – У вас есть задатки настоящего полицейского.

– Благодарю, сэр, – сказал я и огляделся. Погромщики двинулись дальше, по Флорал-стрит, и направлялись, видимо, к площади Церкви актеров.

– А где же Территориальная группа? – спросил я.

Территориальная группа быстрого реагирования – это те самые парни, которые ездят в микроавтобусах «Мерседес Спринтер», нагруженных всякой всячиной, от защитных шлемов до тазеров. Каждый округ патрулирует парочка таких микроавтобусов, особенно в позднее время, плюс еще есть резервная группа, которая всегда находится в полной готовности на случай непредвиденных обстоятельств. Я решил, что у нас как раз непредвиденные.

– Они разместились на Лонг-Акр и Рассел-стрит, – ответил Неблетт. – Похоже, Главное управление хочет, чтобы они оцепили Ковент-Гарден.

Со стороны храмовой площади долетел звон бьющегося стекла, затем резкий хохот.

– А теперь что там делается? – спросил Неблетт.

– Думаю, громят рынок, – ответил я.

– Можете вызвать «Скорую»?

– Нет, сэр, у меня приказ арестовать зачинщика.

Когда взрывается коктейль Молотова, раздается очень характерный звук. Если устройство собрано правильно, вначале вы услышите дзынь, потом бум, потом пшшш. На этой стадии бензин уже загорелся, и, если ничего не предпринять, можно погибнуть. Я помню это по Хендону – там перед выпуском нужно целый день развлекаться, уворачиваясь от таких штук, летящих в вас. Вот почему мы с Неблеттом машинально пригнулись, услышав, как один такой снаряд приземлился метрах в пятнадцати от нас, на парковке.

– Вроде уходят, – заметил Неблетт.

К югу от нас толпа погромщиков собралась на перекрестке Кальверхэй и Боу-стрит. Позади них бушевало пламя, отражаясь в синих шлемах и серых щитах группы быстрого реагирования.

Я по-прежнему должен был найти Лесли, нейтрализовать ее и доставить к доктору Валиду в Королевский госпиталь. С транспортировкой проблем не предвиделось – половина лондонских машин «Скорой помощи» съехалась сейчас к Ковент-Гардену. Оставалось только разыскать ее. Я предположил, что она все еще жаждет поквитаться с Маклином, который держал когда-то рюмочную на Генриетта-стрит и похоронен на кладбище Церкви актеров. Тогда надо снова возвращаться на храмовую площадь, а туда ведут два пути: либо на юг через эпицентр беспорядков, либо вверх по Флорал-стрит, где могут быть затаившиеся погромщики и бог знает что еще.

Но, к счастью, при реконструкции здания Королевской оперы особое внимание уделили запасным выходам. Я задержался ровно настолько, чтобы попрощаться с Неблеттом и незаметно отвесить Фолсому пинка. А затем метнулся обратно внутрь. Теперь все было просто: проскочить мимо кассы и фирменного магазина, через противоположный выход и прямо на храмовую площадь.

То есть было бы просто, если бы в магазине не орудовали мародеры.

Витрина была разбита, и осколки валялись среди фирменных DVD-дисков, сумочек с логотипом Королевской балетной школы и сувенирных ручек. Кто-то сорвал с подставки серебристо-кремовый манекен и швырнул его в коридор с такой силой, что он разбился о противоположную мраморную стену. Из магазина доносились всхлипы и периодически какой-то треск. Любопытство оказалось сильнее здравого смысла, и я осторожно заглянул внутрь.

На полу магазина среди россыпи полиэтиленовых пакетов сидел босой мужчина средних лет. У меня на глазах он разорвал один пакет и вытащил пару белых пуантов. Сосредоточенно, высунув от усердия кончик языка, он стал натягивать туфельку на свою огромную волосатую ступню. Естественно, у него ничего не получалось, как бы сильно он ни тянул завязки – и в конце концов они просто оторвались. Держа испорченную туфельку перед собой, мужчина горько разрыдался. Когда он швырнул эту пару через весь магазин и потянулся за следующей упаковкой, я оставил его наедине с самим собой. Есть вещи, о которых посторонним знать не положено.

Запасной выход из здания Оперы ведет под колоннаду в северо-восточном углу храмовой площади. Магазин канцтоваров «Пейперчейз» слева от него буквально перевернули вверх дном, и ветер гонял обрывки цветной бумаги по брусчатке. Справа был фирменный магазин «Дисней», ему тоже изрядно досталось, однако соседний бутик с плюшевыми медведями почему-то уцелел и смотрелся этаким мирным разноцветным оазисом. Погром теперь сместился западнее, ближе к церкви, и я понял, что Лесли, скорее всего, в его эпицентре. Решил двигать к крытому рынку, рассчитывая, что при необходимости смогу использовать его как укрытие, чтобы незаметно выбраться к церкви. И был уже на полпути, как вдруг кто-то сзади свистнул. Как следует свистнул, сунув в рот два пальца, и громкий протяжный звук прорезал шум погрома.

Свист повторился, я резко повернулся на месте. И увидел Беверли – она смотрела на меня с балкона паба на втором этаже. Помахала рукой и скрылась. Я встретил ее внизу.

– Они сожгли мою машину, – сказала она.

– Я знаю.

– Мою клевую новую машину.

– Я знаю, – повторил я и взял ее за руку. – Надо убираться отсюда.

Я потянул ее в сторону Королевской оперы, но она не пошла

– Только не этим путем.

– Почему?

– Потому что вон та компания, похоже, гонится за тобой.

Я оглянулся. Актеры из нынешнего спектакля вышли наконец на финишную прямую. Только теперь к ним присоединились весь оркестр и еще какие-то люди в джинсах и футболках – видимо, рабочие сцены. Поскольку Королевская опера ставит чуть ли не самые масштабные спектакли в мире, то располагает очень солидным штатом таких рабочих.

– Боже мой, – ахнула Беверли. – Это что, Лесли?

Лесли с лицом Панча протолкалась сквозь толпу вперед. Подняла руку, и толпа остановилась.

– Беги, – велел я Беверли.

– Отличная идея, – отозвалась та и, ухватив меня за руку, дернула назад, да так, что я чуть не упал. Потащила меня вбок, в один из темных проходов, выложенных кирпичом и ведущих к центру крытого рынка. Было довольно поздно и большинство магазинов уже закрылись, но ларьки с напитками и блюдами кухни разных народов как раз сейчас должны были перевыполнять план, обдирая туристов. Но вокруг никого не было, и я надеялся, что и продавцы, и покупатели успели скрыться куда-нибудь в безопасное место.

Толпа позади нас взвыла, очень слаженно и музыкально. Но это многоголосье перекрывал тонкий, визгливый смех воплощенного духа мятежа и бунта. Внезапно настала зловещая тишина – а потом первые бутылки с зажигательной смесью ударили в крышу. Лесли сказала, что не хочет моей смерти, но мне начинало казаться, что она говорила неправду.

Беверли, не отпуская моей руки, метнулась за угол. Мы попали в один из внутренних двориков и обнаружили там семью немецких туристов. Их было пятеро: флегматичный темноволосый отец, мать с узким лицом и светлыми волосами и трое детей, от семи до двенадцати лет. Когда начался погром, они, должно быть, спрятались за ларьком с едой и как раз вылезали, когда сюда ворвались мы с Беверли. Мать семейства вскрикнула от ужаса, старшая девочка завизжала, а отец весь подобрался и сжал кулаки. Драться он не хотел, но всерьез приготовился защищать свою семью от любых врагов, сколько бы их ни было. Я показал ему удостоверение, и он сразу облегченно выдохнул.

– Polizei [56], – сказал он жене, а потом очень любезно спросил, можем ли мы помочь им.

Я ответил, что мы здесь как раз для этого и первым делом должны всех эвакуировать через ближайший выход. Внезапно пот заструился у меня по спине, и я обнаружил, что жар исходит от огня позади нас. Горела вся задняя часть крытого рынка. Одной рукой я толкнул прочь от огня отца семейства, другой – старшего мальчика.

– Raus, raus! [57] – орал я, искренне надеясь, что это означает «выходите».

Беверли вела нас в юго-западную часть рынка, которая пока не пострадала от погрома. Мы едва успели миновать второй ряд киосков, как вдруг она резко остановилась, и мы с немцами с разбегу налетели на нее. Впереди, у западного фасада, несколько погромщиков вступили в схватку с прибывшими полицейскими.

– Мы в ловушке, – выдохнула Беверли.

Мародеры находились спиной к нам, но обернуться могли в любой момент.

Один из ближайших магазинов странным образом уцелел. Вообще прятаться от пожара в закрытом помещении – это не самый разумный шаг, но вариантов у нас особо не было. Только когда мы всей толпой ввалились внутрь и я скорчился за манекеном, одетым в два клочка тонкого шелка, до меня дошло, что мы в сетевом бутике «Сераль». Немцам я велел спрятаться под прилавком, чтобы их не было видно снаружи.

– Пожалуйста, – обратилась к нам мать семейства, – объясните, что здесь происходит?

– Без понятия, подруга, – ответила ей Беверли. – Я просто тут работаю.

Рынок Ковент-Гардена – это четыре параллельных ряда магазинов с общей стеклянно-металлической крышей. Изначально вместо магазинов здесь были зеленные и фруктовые лавки. Потом здесь сделали стеклянные витрины и провели электричество, но шириной каждая лавка по-прежнему была меньше трех метров. Позже между ними втиснулись всякие мастерские, кафе и миниатюрные версии дорогих сетевых бутиков. Такая фигня, как недостаток места, ни в коем случае не могла помешать владельцам люксовых сетей собирать дань с обеспеченных туристов. Потому-то наше убежище заполняли изящные манекены, серебристые и черные, одетые в весьма откровенные атласные вещицы, поневоле цепляющие взгляд. Я надеялся, что они отвлекут и мародеров, если те заглянут внутрь.

Это вскоре пришлось проверить экспериментально – несколько погромщиков крались мимо витрины. Судя по рваным пиджакам и грязным белым рубашкам, это были не актеры, а зрители. Затаив дыхание, я смотрел, как они остановились у витрины, перекрикиваясь зычными голосами биржевых трейдеров.

Я с удивлением понял, что мне совсем не страшно. Скорее стыдно: вот это милое семейство эдаких фон Траппов [58] приехало посмотреть мой город, а здесь, вместо того чтобы радостно и с легким сердцем расставаться с деньгами, они вынуждены терпеть насилие, жестокость и дурные манеры моих земляков. Это раздражало до невозможности.

Помятые трейдеры рванули дальше, в западную часть рынка.

– Так, – сказал я спустя пару минут, – пойду разведаю обстановку.

Осторожно высунувшись из двери бутика, я огляделся. Погромщиков рядом не наблюдалось, и это было хорошо. Плохо было то, что сбежали они от пожара, который теперь охватил все вокруг. Я решил сбегать посмотреть, что делается у ближайшего выхода. Но не успел сделать и нескольких шагов, как пламя пожара опалило мне волоски в носу. Я поспешно спрятался назад, в магазин.

– Беверли, мы в полном дерьме, – выпалил я и доложил пожарную обстановку.

Мать семейства нахмурилась. В семье она была за переводчика.

– Есть проблема? – спросила она.

Языки пламени уже отражались в витрине и на равнодушных серебряных лицах манекенов, так что лгать не имело смысла. Она посмотрела на своих детей, затем снова на меня.

– Неужели ничего нельзя сделать?

Я глянул на Беверли.

– Ты умеешь колдовать?

Жар чувствовался уже и здесь.

– Да или нет?

– Ты должен разрешить.

– Чего?

– Таково соглашение, – пояснила Беверли. – Ты должен мне разрешить.

Одно из стекол витрины треснуло.

– Разрешаю, – сказал я. – Делай, что нужно.

Беверли бросилась на пол, прижалась к нему щекой. Губы у нее беззвучно шевелились. И я вдруг почувствовал, как что-то проходит сквозь меня. Ощутил капли летнего дождя на коже, услышал, как мальчишки где-то вдалеке гоняют в футбол, почувствовал, как пахнут на окраине города дикие розы и свежевымытые автомобили, и даже словно бы увидел, как светится вечером сквозь тюлевые занавески голубой экран телевизора.

– Что она делает? – поинтересовалась мамаша. – Молится за нас?

– Вроде того, – ответил я.

– Шшш, – перебила меня Беверли, усаживаясь на полу, – не мешай слушать.

– Что слушать?

Что-то вдруг влетело в окно и, отскочив от стены, упало мне на колени. Это был предохранитель пожарного гидранта. Беверли заметила, что я недоуменно его рассматриваю, и виновато пожала плечами.

– Что ты сделала? – спросил я.

– Пока не знаю, – ответила она, – раньше никогда не пробовала.

Дым сгущался, заставляя нас лечь ничком на пол – к счастью, все еще прохладный. Средний ребенок заплакал. Мать обняла его и прижала к себе. Младшая дочка держалась на удивление спокойно. Она не сводила с меня больших голубых глаз. А вот отец весь извелся и наверняка уже готовился совершить что-нибудь героическое, но бессмысленное. Я хорошо знал, что он чувствует. Оставшиеся стекла тоже полопались, осколки застучали у меня по спине. Я вдохнул, закашлялся от дыма и вдохнул его еще больше. Казалось, воздуха в легких не хватает. Я понял: это значит, что я погибаю.

И тут Беверли засмеялась.

Вокруг словно настало солнечное воскресное утро под ослепительно-голубым небом. Запахло нагретым пластиком и пылью – это детский надувной бассейн вытащили из летнего сарая. Дети, кто в купальниках, а кто и в трусах, бегают вокруг и подпрыгивают от нетерпения. Отец, с красным от натуги лицом, надувает бассейн, мать кричит ему, чтобы был осторожнее, а шланг уже протянут в кухню и надет на кран с холодной водой. Вот он издает булькающий звук, дети завороженно глядят на его отверстие…

Пол под нами загудел, и я едва успел подумать «что за черт», как вдруг на южную стену магазина обрушилась сплошная стена воды. Дверь с грохотом распахнулась. Я не успел ни за что ухватиться, меня подняло мощной волной и шарахнуло о потолок. Ударом вышибло из груди воздух, и я вынужден был закусить губу, чтобы не вдохнуть случайно полные легкие воды. На миг волна чуть отступила, и я увидел Беверли – она расслабленно покачивалась на воде в окружении обломков и осколков. А потом вода схлынула так стремительно, что я больно ударился об пол.

Отец семейства оказался сознательнее и проворнее – он и сам ухватился за прилавок, и своих к нему прижал. Они заверили меня, что целы и невредимы, вот только двое младших расплакались: они хотели еще. Беверли, стоя посреди магазина, победно взметнула над головой сжатый кулак.

– Есть! – воскликнула она. – Вот пусть-ка Тайберн так попробует!

Эйфория придала Беверли столько сил, что мы даже смогли проводить немцев до ближайшей «Скорой помощи». Пока шли, я огляделся и понял, что та волна поднялась откуда-то из центральной части рынка, выплеснулась наружу и затопила всю храмовую площадь, превратив ее в бассейн глубиной сантиметров десять. По моим прикидкам, Беверли одним махом в четыре раза увеличила нанесенный городу ущерб. Но вслух я это говорить не стал. Ей не удалось погасить огонь, бушевавший на крыше, но мы, тишком пробираясь к выходу с площади, встретили пожарных. Они только что прибыли и как раз собирались покончить с возгоранием. Беверли, увидев их, почему-то очень разволновалась и изо всех сил потащила меня прочь от рынка, вверх по Джеймс-стрит. Беспорядки, похоже, завершились, пришла очередь прессы охотиться за сенсациями. Бойцы Территориальной группы в полной боевой амуниции кучковались вокруг, обсуждали технику разгона толпы дубинкой и поправляли значки с личными номерами.

Мы уселись на цоколь колонны солнечных часов на Севен-Дайлс [59]. Мимо одна за другой проносились машины аварийной службы. Беверли при этом каждый раз вздрагивала. Мы промокли до нитки и, несмотря на теплый вечер, начинали мерзнуть. Беверли взяла мою ладонь и сжала.

– Я так влипла, – прошептала она.

Я обнял ее, и она тут же воспользовалась этим: просунула холодную ладонь мне под рубашку, стала отогревать.

– Спасибо тебе огромное, – сказал я.

– Просто помолчи и думай теплые мысли, – отозвалась она.

А какие еще мысли я мог думать, когда ее грудь упиралась мне в бок?

– Так, значит, ты взорвала несколько водопроводных труб, – сказал я. – Что тебе за это будет?

– Я повредила пожарные гидранты, почитатели Нептуна будут в ярости.

– Почитатели Нептуна?

– Лондонская пожарная служба.

– Пожарная служба почитает Нептуна?

– Официально – нет. Но ты же понимаешь, морякам без Нептуна никак.

– А разве они моряки?

– Теперь уже нет, – ответила Беверли. – Но в старые времена городу нужны были толковые и вышколенные парни, чтоб умели обращаться с водой, веревками, лестницами и не боялись высоты. А многие моряки как раз искали надежную и приличную работу на суше – и вот результат, взаимовыгодное сотрудничество.

– Нептун, надо же, – сказал я, – римский бог моря?

Беверли положила голову мне на плечо. Волосы у нее были мокрые, но я отнюдь не возражал.

– Моряки суеверны, – тихо сказала она. – Даже те, кто верит в Бога, все равно в глубине души чтут Властителя Глубин.

– А ты с ним знакома? – спросил я.

– С Нептуном? Не мели ерунды, – усмехнулась Беверли. – У него нет живого воплощения. В общем, за гидранты, конечно, стыдно, но Воды Темзы [60] меня реально тревожат.

– Да ладно, – сказал я. – Приверженцы культа древнего Ктулху?

– Не знаю уж, какой у них культ, – отозвалась Беверли, – просто не стоит злить тех, кто может спустить канализацию тебе в исток.

– А знаешь, я ведь так ни разу и не видел твоей реки, – заметил я.

Беверли чуть повернулась, устраиваясь поудобнее у меня на груди.

– У меня есть маленький домик возле Кингстонского канала, – сказала она. – Правда, он смежный, но зато сад тянется до самой реки.

Она подняла голову, ее губы почти соприкоснулись с моими.

– Можем как-нибудь поплавать, – прошептала она.

Я поцеловал ее. Она пахла клубникой, мороженым и жевательной резинкой. Один бог знает, как далеко мы бы зашли, но тут вдруг подъехал «Рендж Ровер», взвизгнув тормозами, и Беверли отпрянула так резко, что я чуть не прикусил губу.

Невысокая, крепко сбитая женщина в джинсах вылезла из машины и подошла к нам. У нее были темная кожа и круглое выразительное лицо. Сейчас оно выражало крайнюю степень раздражения.

– Беверли, – скомандовала она, как будто меня там вовсе не было, – ты очень крупно попала. Быстро в машину.

Вздохнув, Беверли поцеловала меня в щеку. Потом встала и подошла к сестре. Я тоже кое-как поднялся, преодолевая боль в расшибленной спине.

– Питер, – сказала Беверли, – это моя сестра Флит.

Флит окинула меня оценивающим взглядом. На вид ей было лет тридцать с небольшим, ее фигура удивляла атлетичностью: широкие плечи, тонкая талия, мощные накачанные бедра. На ней был твидовый пиджак поверх черной рубашки поло. Коротко подстриженные волосы топорщились густым ежиком. Ее лицо показалось мне смутно знакомым. Так бывает, когда смотришь на какого-то не очень известного актера, чье имя никак не можешь вспомнить.

– Была бы очень рада познакомиться с вами, Питер, но сейчас не время, – сказала Флит. И добавила, адресуясь Беверли: – Садись в машину.

Беверли послушалась, грустно улыбнувшись мне напоследок.

– Подождите-ка, – сказал я, – я вас где-то видел.

– Вы учились в одной школе с моими детьми, – ответила Флит, садясь в «Рендж Ровер». Едва успев захлопнуть дверцу, она принялась орать на Беверли. Слышно было плохо, но слова «безответственная девчонка» я разобрал. Беверли, заметив мой взгляд, закатила глаза. Я задумался, каково это – расти в окружении такого количества сестер. А вообще было бы неплохо, если бы и за мной кто-нибудь прикатил на «Рендж Ровере», пусть даже и ругался бы потом всю дорогу.

У лондонских беспорядков есть одна особенность: за их пределами жизнь идет своим чередом, словно ничего не случилось. Ковент-Гарден выгорел почти полностью, и это было ужасно. Но зато не пострадали ни центральные станции метро, ни основные автобусные маршруты. Было темно, я вымок до нитки, путь в Безумство по-прежнему был для меня закрыт, а снова ночевать в кресле у Найтингейла в палате не хотелось совершенно. И я решил сделать то, что делают все, когда не остается выбора. Вернуться туда, где двери для меня всегда открыты.

Вот только в метро я спустился напрасно. Вагоны были забиты, народ возвращался домой из ресторанов, кафе и театров. Даже в такой поздний час здесь было душно и тесно, но вокруг меня – мокрого, оборванного, да еще к тому же цветного – образовалось некое подобие свободного пространства.

Спина болела, нога тоже, я чертовски устал и понимал, что что-то упускаю. Никогда я не верил в миф о полицейском «нутряном чутье». Не раз наблюдал, как работает Лесли, и каждый раз, когда ее догадки были верны, она просто замечала нечто такое, что я упускал из виду. Тщательнее раскапывала информацию, лучше ее анализировала. И если я собирался спасти ей жизнь, то сейчас должен был делать то же самое.

На станции «Годж-стрит» ввалилась очередная толпа народу. Стало еще жарче, но хоть одежда на мне начала высыхать. Парень в коричневых брюках и голубом пиджаке встал рядом со мной, у межвагонной двери. Так близко, что я слышал ударные в металлических наушниках его айпода. Народ перестал от меня шарахаться, это успокаивало.

Я перелопатил много литературы о неупокоенных духах, но нигде не объяснялось, как и почему обычный призрак обретает способность высасывать магическую энергию из других призраков. Моя рабочая гипотеза о сущности призраков гласила, что они представляют собой копии личностей умерших людей. И эти копии каким-то образом сублимировались в магический остаток, оседающий на материальных телах. Этот остаток и есть вестигий. Я полагал, что призраки со временем истончаются – как стирается и портится магнитофонная пленка. Если только их «запись» не подпитывается магической энергией извне. Вот почему они так стремятся высосать ее из других призраков.

Видимо, на станции «Уоррен-стрит» в наш вагон зашел крепко поддатый тип, которому пришла охота поорать. Сначала он ворчал, сам себя заводя, а к «Юстону» уже разошелся вовсю. А я как раз отвлекся на молодую женщину в розовом топе с вырезом, уходящим, казалось, за пределы возможного. Она вошла и встала напротив меня, прислонившись спиной к стеклянной перегородке. Я поспешно отвел глаза, пока наши взгляды не встретились, и уставился на ближайший рекламный плакат. Рядом чувак в голубом пиджаке переступил с ноги на ногу – тоже искал, на что бы перевести взгляд.

Тут в наш укромный уголок вперся, пошатываясь, белый паренек с дредами. За ним тянулся легкий шлейф запахов: пачули, табак и марихуана. Женщина в розовом топе неуверенно подвинулась ближе ко мне – очевидно, решила выбрать меньшее из зол.

– К чертям, ко всем чертям! – вещал откуда-то с другого конца вагона поддатый субъект. – К чертям собачьим развалили страну!

Под этот аккомпанемент наш веселый поезд поехал дальше.

Неупокоенные духи, несомненно, встречаются крайне редко, иначе они пожрали бы уже всех призраков. Это снова заставляло задуматься – а почему они вообще не могут упокоиться? Может быть, дело в психологическом состоянии человека в момент гибели? Смерть Генри Пайка была бессмысленна и несправедлива даже по отнюдь не строгим меркам восемнадцатого века. И тем не менее разве ненависть к Чарльзу Маклину и мучительное разочарование из-за неудачной актерской карьеры могли озлобить Пайка настолько, что он заставил несчастного Брендона Купертауна до смерти забить собственную жену?

– А ведь тут был, мать его, настоящий рай! – не унимался пьяный. Я не знал, что он имеет в виду, но уж явно не Камден, который, несмотря на свои рынки, претендовал максимум на потрепанный блеск богемы.

На станции «Камден-Таун» Северная ветка разделяется на «Эджвейр» и «Хай-Барнет». Здесь много народу вышло из вагона и еще больше вошло. Нам пришлось еще чуть-чуть уплотниться, и теперь я смотрел сверху прямо на макушку женщины в розовом топе. Ее волосы были светлыми у корней, и в них виднелись чешуйки перхоти. Чувака в голубом пиджаке подперли справа, и я теперь был зажат между ними возле межвагонной двери. Мы все трое пытались отвернуться друг от друга, чтобы никто никому не утыкался носом в подмышку. Обычно правилами зрительного контакта не пренебрегают, но сейчас общий комфорт был важнее.

Пьяный безобразник громко поприветствовал новых пассажиров.

– Чем больше народу, тем веселее! – воскликнул он. – Может, вообще весь чертов белый свет сюда соберем?

Запах от парня с дредами стал сильнее, к нему примешалась вонь мочи и кала. Интересно, подумал я, когда он в последний раз стирал свои псевдокамуфляжные штаны?

Поезд, едва отъехав от станции «Камден-Таун», вдруг остановился. Пассажиры привычно заворчали, особенно когда освещение резко потускнело. С другого конца вагона долетело чье-то хихиканье.

«Нет, – подумал я, – Генри Пайка должно снедать что-то еще. Не жажда мести за загубленную карьеру, а что-то гораздо хуже».

– Конечно, должно! – заорал вдруг пьяный. – И это что-то – я!

Я вывернул шею, чтобы разглядеть его получше, но обзор загораживал парень с дредами. Теперь на его лице отразилось тупое удовлетворение. Сильнее запахло дерьмом, и я понял: он только что облегчился прямо в штаны. Поймав мой взгляд, он довольно улыбнулся во все тридцать два.

– Кто ты такой? – прокричал я. И хотел выбраться из своего угла, но тут женщина в розовом топе, резко качнувшись назад, притиснула меня к стене. Свет потускнел еще сильнее, пассажиры заворчали уже по-настоящему встревоженно.

– Я зеленый змий, – провозгласил в ответ пьяница, – я «Переулок джина» [61], местный наркопритон! Я последователь Капитана Свинга [62], Уота Тайлера [63] и Освальда Мосли [64]. Я тот, кто ухмыляется вам из окна двухколесного кеба. Это я заставил Диккенса мечтать об уединенной жизни за городом, и это меня так боятся ваши мастера.

Я попытался оттолкнуть от себя женщину в розовом, но руки вдруг стали невероятно тяжелыми и непослушными, словно в кошмарном сне. Она принялась тереться об меня. В вагоне стало невыносимо жарко, я стал потеть. Чья-то рука вдруг схватила меня за задницу и сильно сжала – это оказался мужик в голубом пиджаке. Я был в таком шоке, что просто прирос к месту. Глянул ему в лицо – он смотрел прямо перед собой со скучающим выражением обычного пассажира метро. Музыка у него в наушниках зазвучала громче и противнее.

От запаха дерьма горло сжало рвотным спазмом. Я оттолкнул женщину в розовом, и обзор открылся. Стало наконец видно того пьяного типа – у него было лицо Панча.

Мужик в пиджаке отпустил мой зад и стал пытаться засунуть руку мне в джинсы. Женщина в розовом энергично терлась бедрами о мой пах.

– Ну и что же? – вопросил Панч. – Разве это жизнь для молодого человека?

Белый парень с дредами повернулся ко мне и медленно, задумчиво ткнул указательным пальцем мне в лицо.

– Тык, – сказал он и захихикал. Потом ткнул снова.

Есть грань, перейдя которую, человек просто слетает с катушек и срывается на всех и вся вокруг. Некоторые всю жизнь живут на этой грани, и большинство из них заканчивает свои дни в тюрьме. Многих, а особенно женщин, доводят до такого состояния на протяжении долгих лет – а потом привет, горящая кровать [65] и «легальная самооборона, вызванная опасной провокацией».

Вот и я сейчас оказался у этой грани и чувствовал, как во мне вскипает праведный гнев. Эх, плюнуть бы сейчас на обстоятельства и пойти вразнос! Мы, черт возьми, не просим слишком много – просто иногда хочется, чтобы гребаное мироздание таки прислушалось к нам!

И тут я вдруг понял, в чем дело.

Мистер Панч – дух бунтов и мятежей – всегда делает то, чего от него ждут. Это он стоял за безумствами Генри Пайка, и он же сейчас пытался влезть мне в голову.

– Я все понял, – сказал я. – На вашем счету Генри Пайк, Купертаун, велокурьер, весь этот разгром и насилие – но ведь таковы все жители большого города, не так ли, мистер Панч? И сколько из них пустило вас к себе в мозг? Держу пари, процент этот ниже плинтуса, так что идите-ка вы на хрен, мистер Панч, а я отправлюсь домой спать.

И в тот же миг я осознал, что поезд снова тронулся, а лампы светят так же ярко, как и прежде. Чувак в голубом пиджаке не лез ко мне в штаны. Шумный пьяница ехал молча. И все вокруг старательно отводили от меня глаза.

Я вышел на следующей же станции. Это оказался «Кентиш-Таун». К счастью, мне сюда и надо было.

С сентября 1944 года по март 1945-го известный нацистский шутник Вернер фон Браун [66] направлял cвои ракеты «Фау-2» на звезды в небе, но вместо этого, как в песне поется, они попадали почему-то в Лондон. Когда мой папа был маленьким, в городе еще повсюду виднелись следы бомбежек. В ровных линиях улиц на месте разрушенных жилых домов зияли бреши и чернели завалы обломков. В послевоенные годы их постепенно разобрали, и вместо уничтоженных домов отстроили новые – архитектурные недоразумения отвратительного вида. Отец любил повторять, что конкретно наше недоразумение стоит как раз на месте воронки от «Фау-2». Но я думаю, что это была обычная яма от нескольких снарядов, сброшенных стандартным бомбардировщиком.

В любом случае, что бы ни проделало брешь длиной в двести метров в ряде домов на Лейтон-роуд, послевоенные проектировщики вознамерились занять ее всю архитектурными недоразумениями. И в пятидесятые годы выстроили жилой комплекс «Пекуотер Эстейт». Его шестиэтажные корпуса имеют прямоугольную форму и состоят, для пущей красоты, из грязно-серых блоков, которые чертовски быстро выветриваются. Вот почему, когда Закон о чистом воздухе [67] положил конец знаменитому Великому смогу и старые здания начали подвергать пескоструйной очистке, «Пекуотер Эстейт» стал выглядеть еще непригляднее, чем раньше.

Стены в квартирах довольно толстые, поэтому мне, по крайней мере, не приходилось ежедневно слушать мыльные оперы соседской жизни. Но послевоенные проектировщики, строя эти дома, придерживались своей любимой теории о том, что лондонский рабочий класс составляют исключительно хоббиты. Квартира моих родителей находилась на втором этаже, но выйти оттуда можно было сразу на пешеходную дорожку вокруг дома. В моем детстве, то есть в начале девяностых, стены были покрыты граффити, а дно лестничного колодца – собачьим дерьмом. Теперь граффити уже почти не осталось, а собачье дерьмо пожарным шлангом регулярно смывается в новый водосток, которой по меркам «Пекуотер Эстейт» считался полноценной реновацией.

Ключ от входной двери у меня оказался с собой, и очень кстати – когда я добрался, то обнаружил, что родителей дома нет.

Это было очень странно. Что могло произойти? Папе семьдесят с небольшим, и он почти никуда не ходит. Очевидно, нечто архиважное, вроде чьей-то свадьбы или крестин, сподвигло маму заставить его одеться и выйти на улицу. И, скорее всего, я услышу подробный рассказ об этом, когда они вернутся. А пока я отправился на кухню и сделал себе чаю с сахаром и сгущенным молоком. Подкрепился парой кексов из пекарни супермаркета и отправился в свою комнату проверить, найдется ли там где поспать.

Как только я переехал – то есть буквально сразу, как за мной закрылась дверь, – мама начала превращать мою комнату в склад. Теперь здесь громоздились большие картонные коробки, все набитые до отказа и заклеенные скотчем. Чтобы лечь, мне пришлось снять несколько штук с кровати. Они были тяжелые и пахли пылью. Где-то раз в два года мама собирала ненужную одежду, обувь, кухонную утварь и непортящуюся косметику – и отправляла это все родственникам во Фритаун. Тот факт, что они по большей части давно переехали в Англию, Америку и, как ни странно, Данию, отнюдь не уменьшал этот поток гуманитарной помощи. Африканские семьи славятся своей многочисленностью, но у моей мамы, насколько я мог судить, в родичах вообще половина Сьерра-Леоне. С самого раннего детства я усвоил: все, что мне принадлежит, но что я не защищаю, подлежит отъему и депортации на историческую родину. Мой конструктор лего, например, стал предметом непрекращающейся войны, начиная с моего одиннадцатого дня рождения, когда мама решила, что я уже слишком взрослый для таких вещей. И когда мне было четырнадцать, он таинственным образом исчез, пока мы с классом ходили в поход.

Я скинул ботинки, залез под одеяло и уснул, не успев даже задуматься, куда подевались все плакаты со стен.

Через несколько часов меня разбудил тихий хлопок аккуратно прикрываемой двери и приглушенный папин голос из коридора. Мама тоже что-то сказала, он в ответ рассмеялся. Все было в порядке, я успокоился и заснул снова.

Второй раз я проснулся гораздо позже, когда косые утренние лучи уже падали из окна на пол и стены. Я лежал на спине, посвежевший и отдохнувший, с мощной эрекцией и расплывчатыми воспоминаниями об эротическом сне про Беверли.

Что же мне теперь делать с Беверли Брук? Она мне нравится, это факт. Я ей тоже – это другой факт. А вот то, что она не совсем человек, всего лишь вероятность, но зато пугающая. Беверли звала меня поплавать вместе в ее реке, а я совсем не знаю, что она имела в виду. Знаю только, что Айсис меня от этого предостерегала. И есть подозрение, что нельзя переспать с дочерью Темзы без того, чтобы заплыть слишком далеко – в буквальном смысле этого слова.

– Вовсе я не боюсь привязываться, – сказал я потолку, – просто понять бы сперва, к чему я привязываюсь.

– Питер, ты там проснулся? – долетел из коридора папин негромкий голос.

– Да, пап, проснулся.

– Мама оставила тебе ланч.

«Ланч, – подумал я. – Значит, полдня прошло, а я тут без дела валяюсь». Вылез из кровати, протиснулся между картонными коробками и направился в душ.

Ванная была таких же хоббитских размеров, как и остальные комнаты в квартире. Польской бригаде рабочих пришлось потрудиться, чтобы втиснуть душ с турболейкой между окном и раковиной. Деньги на это дело я выложил из своего кармана, зато теперь знал наверняка, что для мытья головы мне не придется опускать ее ниже плеч. Возле смесителя стоял новенький диспенсер с жидким мылом, какие обычно ставят в офисах больших начальников. Очевидно, он был куплен или просто реквизирован у оптового торговца. Кроме того, я заметил, что туалетная бумага и бумажные полотенца гораздо качественнее тех, которыми мы пользовались раньше. Это означало, что мама теперь убирается в более респектабельном офисе.

Я вылез из-под душа и вытерся огромным махровым полотенцем с вышитой надписью «Твое место здесь». Что касается ухода за кожей, папа не отступал от принципа «настоящим мужчинам крем не нужен», а у мамы был только флакон какао-масла, все от того же оптового продавца. Лично я ничего не имею против какао-масла, единственный его минус – весь день потом будешь пахнуть как огромный батончик «Марс». Намазавшись, я шмыгнул обратно к себе в комнату и, вскрыв несколько коробок, нарыл чистую одежду. Кто-то из моих троюродных братьев перебьется без гуманитарной помощи.

Кухня представляла собой узкий проход, который вполне бы сгодился, чтобы тренировать камбузную команду для подлодки «Трайдент». Здесь едва хватало места для раковины, плиты и небольшого стола. Дверь в конце кухни вела на балкон, такой же микроскопический, но зато на солнечной стороне, и здесь можно было сушить одежду почти в любое время года. С балкона поднимались колечки сизого табачного дыма – папа наслаждался одной из четырех драгоценных ежедневных самокруток.

Мама оставила на плите курицу с арахисом и почти полкило риса басмати. Я закинул все это в микроволновку и спросил отца, будет ли он кофе. Он ответил «да», и я насыпал в две чашки растворимый «Нескафе» из огромной жестяной банки. Залил кипятком и добавил побольше сгущенного молока, чтобы заглушить вкус.

Мой папаша выглядел вполне бодро – из этого следовало, что с утра он уже принял свое «лекарство». В зените карьеры он славился тем, что всегда очень заботился о своей внешности, и мама по мере сил старалась, чтобы он и сейчас выглядел хорошо: на нем были широкие брюки цвета хаки и льняной пиджак поверх бледно-зеленой сорочки. Мне это всегда казалось эдаким имперским пафосом, но маме почему-то было важно. Вот и сейчас у него был вполне колониальный вид: он грелся на солнышке, сидя в плетеном кресле шириной почти во весь балкон. Рядом едва-едва хватало места для стула и белого пластикового столика. Я принес кофе и поставил на этот столик, рядом с гигантской барной пепельницей с надписью «Фостерз Лагер» и папиной жестянкой с табаком «Золотая Виргиния».

В хорошую погоду с нашего балкона просматривался весь двор вплоть до тюлевых занавесок в доме напротив.

– Ну, как там Грязь? [68] – спросил папа. Он всегда так называл столичную полицию, хотя, когда мне в Хендоне вручали диплом, он был на церемонии и даже вроде бы гордился.

– Нелегко поддерживать общественный порядок, – ответил я, – все как обычно, то кражи, то мордобой.

– Таков печальный удел рабочего человека, – кивнул папа, отхлебнул кофе и отставил чашку в сторону. Взял со стола банку с табаком, но открывать не стал – просто поставил к себе на колени и сложил ладони поверх нее.

Я спросил его, как мама и где они оба были вчера вечером. Он сказал, что мама в порядке и вчера они ходили на свадьбу. На чью именно, он затруднялся ответить – кого-то из моих двоюродных братьев. На деле это слово могло означать кого угодно, от сына моей тети до парня, который просто зашел в гости к моей маме и прожил у нее пару лет. Правильная сьерра-леонская свадьба – как, впрочем, и поминки – продолжается несколько дней, но эмигранты, стремясь подстроиться под сумасшедший ритм английской жизни, привыкли сокращать такие мероприятия до одного, максимум полутора дней. Не считая времени на подготовку.

Папа не очень хорошо запомнил, чем кормили, кто во что был одет и даже к какой конфессии относились молодожены. Зато принялся подробно описывать музыку, которую там играли, попутно достав из жестянки упаковку сигаретной бумаги и сосредоточенно, аккуратно сворачивая самокрутку. Убедившись, что она идеальна со всех сторон, он сложил бумагу и табак обратно в банку, опустил туда же сигарету, закрыл крышкой и поставил на стол. Потом взял свою чашку, и я обратил внимание, что рука у него трясется. Он мог ждать, пока не станет совсем невтерпеж, потом взять банку со стола и поставить на колени. Мог развернуть самокрутку, свернуть снова и, когда припрет, выкурить-таки чертову дрянь. У него начиналась эмфизема, и тот же врач, что снабжал его героином, сказал, что больше четырех сигарет в день ему категорически нельзя.

– Ты веришь в магию? – спросил я.

– Я слышал однажды, как играет Диззи Гиллеспи, – ответил папа, – это считается?

– Возможно, – сказал я. – Как думаешь, откуда у человека способность так играть?

– У Диззи-то? Талант плюс много работы, но я знавал одного саксофониста, который говорил, что получил свое мастерство от самого дьявола. Заключил с ним договор на перекрестке ночью и все такое.

– Да ладно! – удивился я. – Он что, был с берегов Миссисипи?

– Нет, из Кэтфорда, – ответил папа, – и договор свой он заключил на Арчер-стрит.

– И что, хорошо играл?

– Да уж, неплохо. Только вот ослеп, бедняга, через две недели.

– Это было частью договора? – спросил я.

– Наверное, да, – ответил он. – Твоя мама тоже так решила, когда я ей рассказал. Мол, только дурак рассчитывает получить что-то, ничего не давая взамен.

Это было очень похоже на маму, чьей любимой фразой было: «Если что-то досталось задаром, оно ничего и не стоит». Ну, вообще-то самой любимой ее фразой было: «Не думай, что стал такой большой, что я не могу тебя отшлепать». На самом деле она меня никогда не била и очень жалела об этом упущении, когда я завалил выпускные экзамены. В тот день меня ткнули носом в блестящие успехи многочисленных кузенов и кузин, которые обязаны своим высшим образованием образцовой дисциплине, выработанной физическими наказаниями.

Папа снова взял жестянку со стола и поставил на колени. Я забрал пустые чашки и сполоснул их на кухне в раковине. Вспомнил про курицу с рисом в микроволновке, достал ее оттуда и унес на балкон. Курицу съел всю, а риса совсем чуть-чуть и выдул литр холодной воды – после маминой стряпни иначе нельзя. Потом задумался, не пойти ли еще поспать, все равно заняться было нечем.

Выглянув на балкон, я спросил папу, не нужно ли ему чего. Он ответил, что все в порядке и ничего не надо. Я заметил, как он открывает банку с табаком, достает оттуда самокрутку и сует в рот. Потом он вынул из кармана серебряную керосиновую зажигалку и поджег кончик сигареты. Все это он проделал с той же вдумчивой размеренностью, с какой заворачивал табак в сигаретную бумагу. После первой затяжки по его лицу разлилось величайшее блаженство. А потом он начал кашлять. Кашель был ужасный – влажный, захлебывающийся. Казалось, он вот-вот выплюнет легкие. Отточенным движением он затушил сигарету и стал ждать, пока кашель утихнет. Когда это случилось, он снова сунул сигарету в рот и зажег ее. Дальше я смотреть не стал, потому что и так знал, чем дело кончится.

Люблю папу. Он настоящее ходячее предупреждение.

У мамы три городских телефона. По одному из них я набрал номер своей голосовой почты. Первое же сообщение было от доктора Валида.

– Питер, – сказал доктор, – я хотел вам сообщить, что Томас пришел в сознание и просит вас приехать.

Крупные общественно-политические газеты окрестили вчерашний погром Майским безумием, что больше походило на название коктейльной вечеринки. Таблоиды же выбрали заголовок Майский бунт – наверняка потому, что он короче и умещается поперек первой полосы. По телевизору показали несколько интересных кадров, где женщины в длинных вечерних платьях кидались кирпичами в полицейских. Никто не знал, что именно случилось, и разнообразные эксперты уже бросились наперебой вопить: беспорядки вызваны социально-политическими факторами, о которых мы недавно писали. Это происшествие – знак серьезных проблем в какой-то сфере общественной жизни, и наша задача – понять, в какой именно.

В отделении интенсивной терапии Королевского госпиталя было много полицейских. Большинство слонялось без дела, рассчитывая на оплату переработки; некоторые брали показания у жертв беспорядков. Я показания давать не собирался, а потому пошел через служебный вход, схватив оказавшиеся поблизости ведро и щетку и притворившись уборщиком.

На верхних этажах я долго плутал в поисках кабинета доктора Валида, пока наконец не попал в смутно знакомый коридор. Стал заглядывать во все комнаты подряд, пока не нашел палату Найтингейла. Честно сказать, он выглядел не лучше, чем в прошлый раз.

– Инспектор, – тихо позвал я, – вы хотели меня видеть.

Его глаза открылись, он скосил взгляд на меня. Я присел на краешек койки, так, чтобы ему не надо было поворачивать голову.

– Подстрелили, – прошептал он.

– Я знаю, – кивнул я. – Я был там.

– Второй раз.

– Неужели? А когда был первый?

– На войне.

– На какой именно? – спросил я.

Найтингейл, поморщившись, повернулся на кровати.

– На второй, – ответил он.

– На Второй мировой, значит, – повторил я. – Где же вы служили, в детском корпусе?

Даже если Найтингейла призвали в сорок пятом, он должен был родиться никак не позже 1929 года. Это если он солгал насчет своего возраста.

– Сколько вам лет, инспектор?

– Много, – ответил он. – Начало века.

– В начале века? – переспросил я, и он кивнул. – Вы родились в начале века? Какого – двадцатого?

Выглядел Найтингейл от силы на сорок пять, а это надо уметь, особенно когда лежишь полумертвый на больничной койке и реанимационный монитор рядом ритмично попискивает.

– Получается, вам больше ста?

Найтингейл издал странный свистящий звук, и я было встревожился, но потом понял, что это он так смеется.

– Разве так бывает? – ошарашенно спросил я.

Он покачал головой.

– А вы знаете, почему это у вас так?

– Дареному коню, – прошептал Найтингейл, – в зубы…

С этим трудно было поспорить. Я не хотел утомлять его, поэтому вкратце рассказал о Лесли, о погроме и о том, что меня выдворили из Безумства. Потом спросил, может ли Молли помочь мне выследить Генри Пайка, но он отрицательно покачал головой.

– Опасно.

– Но я должен, – сказал я. – Его надо остановить, потому что иначе он не остановится.

Медленно цедя слова, Найтингейл объяснил мне, как действовать. И мне эти его слова очень не понравились. План был действительно жуткий, а вопрос «как попасть в Безумство?» по-прежнему оставался открытым.

– Мать Тайберн, – сказал Найтингейл.

– Вы хотите, чтобы она отменила приказ своей дочери? – переспросил я. – Почему вы думаете, что она захочет это сделать?

– Самолюбие, – выдохнул Найтингейл.

– Вы хотите, чтобы я ее упрашивал?

– Не ее самолюбие, – прошептал Найтингейл. – Ваше.