Первым делом следовало найти Лесли. Это я проделал без труда – позвонил ей на мобильный и спросил, где она.

– Мы в Ковент-Гардене, – сказала она.

«Мы» – это она, Сивелл и еще как минимум половина их отдела. Старший инспектор явно решил не изменять старому доброму полицейскому принципу «не знаешь, что делать, – заставь работать всех». И теперь его подчиненные должны были прочесать площадь Церкви актеров и осмотреть здание Оперы.

– Зачем он вас туда притащил? – спросил я.

– Во-первых, сдерживать натиск, если понадобится, – ответила Лесли. – А во‐вторых, мы вообще-то тебя ждем, забыл?

– Мне надо было кое с чем разобраться, – сказал я. – Но ты там, главное, глупостей никаких не делай.

– В смысле? – обиделась Лесли. – Ты за кого меня принимаешь?

Сказал бы я ей, за кого.

Теперь нужна была машина. Я позвонил Беверли на ее водонепроницаемый телефон, в надежде, что она не резвится сейчас в глубинах Темзы где-нибудь под Тауэрским мостом – или чем там речные нимфы занимаются в свободное время. На втором гудке она взяла трубку и сразу же потребовала объяснить, что я сделал ее сестре.

– Она очень недовольна, – сообщила Беверли.

– Да фиг с ней, с твоей сестрой, – сказал я, – мне машина нужна, можешь одолжить?

– Только если возьмешь меня с собой, – заявила она. Я этого ожидал, да честно сказать, на это и рассчитывал. – Или гуляй пешком.

– Ну ладно, так и быть, – с притворным недовольством проговорил я.

Она пообещала быть через полчаса.

Третьей задачей было достать какой-нибудь мощный транквилизатор. Находясь в главной клинике города, я ожидал, что это будет легко. Но на нашего доктора внезапно накатил приступ этичности.

– Вы насмотрелись телевизора, – сказал он. – Таких вещей, как дротики с транквилизаторами, просто не существует.

– Еще как они существуют, – возразил я. – И регулярно используются в Африке.

– Хорошо, сформулирую иначе: не существует безопасных дротиков с транквилизаторами.

– А дротики и не нужны, – сказал я. – Каждую минуту, пока Лесли одержима, мы можем ожидать, что по воле Генри Пайка ее лицо развалится на части. Чтобы колдовать, нужно быть в сознании. Мозг должен работать. Но ручаюсь, Генри не сможет использовать магию, если сознание отключить. Тогда лицо Лесли останется таким, каким его создал Господь.

По лицу доктора я видел: он понимает, что я прав.

– Но как же быть? – спросил он. – Не можем же мы погрузить ее на неопределенный срок в искусственную кому.

– Мы выиграем время, – убеждал его я. – Время, за которое Найтингейл поправится, я снова доберусь до библиотеки в Безумстве, Генри Пайк умрет от старости… или как там эти призраки отчаливают в мир иной?

Доктор Валид вышел, бурча себе под нос, и вскоре вернулся с двумя одноразовыми шприцами в стерильной упаковке со значком биологической опасности и надписью «Беречь от детей».

– Раствор гидрохлорида эторфина, – сказал он. – Этой дозы хватит, чтобы усыпить женщину весом до шестидесяти пяти килограммов.

– Действует быстро? – спросил я.

– Его используют для усыпления носорогов, – ответил доктор, протягивая мне вторую упаковку, в которой было еще два шприца.

– Это наркан, препарат обратного действия. Если вы ввели себе эторфин, то непосредственно перед тем, как вызвать «Скорую», введите наркан. И постарайтесь, чтобы врачам в руки попала вот эта карточка.

Он дал мне карточку, еще теплую после ламинатора. Надпись большими буквами, аккуратно выведенная доктором, гласила: «Внимание: я по глупости ввел себе этрофина гидрохлорид». Далее следовал перечень необходимых процедур, в основном стандартная первая помощь, в том числе такие героические действия, как массаж сердца и искусственное дыхание.

Спускаясь на лифте в приемную, я нервно одергивал куртку, повторяя про себя, что в левом кармане – шприцы с транквилизатором, а в правом – с препаратом обратного действия.

Беверли ждала меня под знаком «Стоянка запрещена». На ней были зеленые брюки карго и короткая черная футболка с надписью «ВИНО – СЮДА!» поперек груди.

– Та-дам! – возгласила она, указывая на свой автомобиль. Это оказался канареечно-желтый кабриолет «Мини Купер S», с нагнетателем и безопасными шинами низкого давления. То есть самый пафосный автомобиль, на каком только можно ездить по центру Лондона без риска не вписаться в стандартное парковочное место. Я с радостью пустил ее за руль – определенные принципы у меня все же есть.

Было довольно жарко для конца мая. В такую погоду самое то ездить по городу на кабриолете, и впечатление не портило даже облако выхлопных газов, извергаемое плотным потоком машин. Плюс лондонских пробок в том, что водителю просто не удастся так разогнаться, чтобы наделать роковых глупостей. В итоге мы намертво завязли в обычном месте – в конце Гауэр-стрит, и я оказался перед извечным выбором лондонца: выйти и пойти пешком либо сидеть и ждать.

Снова позвонил Лесли, но у нее была включена голосовая почта. Тогда связался с Белгравией, и там меня соединили со Стефанопулос на ее «Эйрвейв». На случай, если телефон прослушивается, сержант, как и положено, велела мне возвращаться и ждать распоряжений. И только потом сообщила, что последний раз видела Сивелла и Лесли, когда они направлялись в Королевскую оперу. Я ответил: «Так точно, возвращаюсь», что, конечно, не убедило ни Стефанопулос, ни тех, кто мог нас слушать. Зато эта запись вполне годилась, чтобы при необходимости представить в суде.

После Нью-Оксфорд-стрит пробка немного рассосалась, и Беверли, следуя моим указаниям, устремилась к Энделл-стрит.

– Когда доберемся, держись подальше от Лесли, ясно? – сказал я.

– Считаешь, я с ней не справлюсь?

– Считаю, что она способна поглотить всю твою магию.

– Что, серьезно?

Я мог только предполагать. Но genii locorum вроде Беверли должны, по идее, черпать магию из окружающей среды. И, соответственно, могут быть лакомой добычей для призраков-вампиров, таких как Генри Пайк. Возможно, конечно, они выработали против этого природный иммунитет и волноваться не о чем, но я не мог утверждать наверняка.

– Серьезно.

– Вот блин, – нахмурилась она. – Я думала, мы подруги.

Я хотел сказать что-нибудь ободряющее, но слова застряли в горле, когда Беверли пулей рванула по односторонней улице мимо спорткомплекса «Оазис» и вылетела на Энделл-стрит, не обращая ровным счетом никакого внимания на других участников движения.

– Лесли тебе подруга, – сказал я. – А вот Генри Пайк – наоборот.

Компании адептов культа «ура, наконец-то пятница!» вываливались из пабов и кафе и разбредались по тротуарам. На несколько часов центральные улицы Лондона обрели ту самую атмосферу, которой так не хватает владельцам уединенных вилл в Тоскане.

Дорога сужалась, и неотвратимо близилась перспектива сбить какого-нибудь пешехода. Это даже Беверли заставило поспешно убрать ногу с акселератора.

– Осторожно, – сказал я, – люди же ходят.

– Ха! – фыркнула Беверли. – Пусть уж либо ходят, либо пьянствуют.

Мы свернули на маленькую кольцевую развязку у Лонг-Акр, снова тормознули, дабы не врезаться в очередную толпу выпивох возле Кемблз-Хед на углу. Потом выехали на Боу-стрит и прибавили газу. Возле здания Оперы не было ни полицейских машин, ни пожарных, ни еще какого-либо аварийного спецтранспорта, из чего я заключил, что мы добрались вовремя. Беверли заехала на неработающую парковку напротив Оперы.

– Не выключай мотор, – попросил я, выходя из машины. Не то чтобы готовился драпать, просто только так мог заставить Беверли остаться в машине – и, соответственно, в безопасности.

– Если полицейские будут тебя выгонять, назови им мое имя и скажи, что я внутри, на задании.

– Так они мне и поверят, – хмыкнула Беверли, однако осталась сидеть, чего я и добивался. Перебежав дорогу, я подошел к главному входу и, толкнув одну из массивных дверей из стекла и красного дерева, вошел внутрь. После яркого солнечного света вестибюль показался мне темным и прохладным. Повсюду стояли стеклянные витрины с манекенами в костюмах из разных спектаклей. Я открыл внутренние двери, ведущие в фойе, и тут мне навстречу хлынула толпа людей. Я поспешно огляделся, ища причину такого внезапного исхода. Зрители шли быстро и целеустремленно, однако были совершенно спокойны. Потом до меня дошло: начался антракт, и курильщики торопились наружу, принять порцию никотина.

И точно: из дверей с надписью «партер» потекли толпы народу, направляясь в уборные и бар – именно в таком порядке. Оставаясь на месте, я внимательно оглядывал шедших мимо, полагая, что уж Сивелла-то с его габаритами точно не пропущу. Однако любители оперы разочаровали меня своими туалетами, дорогими и стильными, но по-деловому унылыми. Лишь несколько вечерних платьев слегка оживляли общую картину, но я-то ожидал «полного парада». Поток зрителей между тем стал редеть, я влился в него, и он понес меня влево, мимо раздевалки и лестницы, к центральному буфету. Это был, судя по табличке, «Ресторан Балкон» – сооружение вроде викторианской оранжереи с кованым каркасом, отделанной внутри тоннами сосновой древесины. Предназначенный для обслуживания толпы в антракте, когда тысяча слегка поддатых театралов устремляется полирнуть только что впитанное искусство порцией джина с тоником, «Балкон» представлял собой просторный зал со скромной мягкой мебелью и медными перилами. Его сводчатый стеклянный потолок с белой сеткой из металла и дерева наводил на мысль о том, что «Икеа» подрядилась реставрировать вокзал Сент-Панкрас. Если бы Паровозик Томас жил в Швеции, его гостиная выглядела бы примерно так же.

Но тогда бы он вряд ли оставался таким веселым.

В шести метрах над рестораном находился собственно балкон. Он тянулся по всему периметру стен и был достаточно широким: там помещались стулья и столики с белыми льняными скатертями и серебряной посудой. Народу за столиками было меньше – большинство двинулось напрямик к бару, стремясь до начала второго отделения влить в себя как можно больше джина. Я направился к ближайшему лестничному пролету, рассчитывая, что сверху обзор лучше. Но на середине лестницы вдруг почувствовал, что общий настрой толпы в баре меняется. Скорее даже услышал, тихо и неясно, словно отдаленный собачий лай поздней ночью.

– Пусть эта сука идет на хер! – визгливо крикнула какая-то женщина внизу.

На меня накатило такое же напряжение, как в тот день на Нил-стрит, когда доктор Фрамлин ни с того ни с сего бросился на курьера. Кто-то уронил поднос, металл со звоном ударился о дорогой паркет. Несколько бокалов разлетелось вдребезги, откуда-то позади меня донеслось ироничное «дзынь».

– Кретин! – произнес где-то внизу мужской голос. – Долбаный идиот!

Я заметил подтянутого мужчину лет около пятидесяти. Темные волосы с проседью, старомодный костюм и выдающиеся, узнаваемые брови. Заместитель комиссара Фолсом – только его для полного счастья мне и не хватало. Я отпрянул от парапета, и в тот же миг увидел на противоположном балконе Лесли. Она облокотилась на парапет и смотрела прямо на меня. Выглядела совсем как обычно, в своей кожаной куртке, которую носила на службу, и широких брюках. Поймав мой взгляд, она радостно помахала мне и кивком указала вниз. Там, в баре, Сивелл как раз покупал выпивку.

Объявили начало второго отделения, через три минуты.

Внизу, в баре, какой-то тип в твидовом пиджаке с кожаными вставками ударил одного из своих собеседников. Кто-то закричал. Лесли, перегнувшись через парапет, смотрела вниз. Я бросился бежать по балкону, расталкивая с дороги людей. Глянул на Лесли – она, изумленно раскрыв рот, глядела, как я заворачиваю за угол и мчусь по короткой части балкона, нависшей над залом по его ширине. Ни она, ни Генри Пайк, который, возможно, сейчас рулил ее сознанием, не ожидали, что я ломанусь сквозь толпу богатеев, бесцеремонно их распихивая. Как раз на это я и рассчитывал. Когда прорываешься сквозь тесные ряды возмущенных поклонников оперы, очень нелегко одновременно искать во внутреннем кармане шприц с транквилизатором. Но я каким-то образом его нащупал, и вовремя: последний поворот, и Лесли оказалась прямо передо мной.

Она спокойно и весело глядела на меня, склонив голову набок, а я думал: правильно, веди себя естественно, все равно скоро крепко уснешь. Зрители теперь сами убирались с моего пути, и последние пять метров я пролетел совершенно свободно. Точнее, пролетел бы, не поднимись инспектор Сивелл по лестнице и не ударь меня со всего размаху по лицу. Ощущение было такое, будто я с разбегу налетел на низко посаженную потолочную балку. Хлопнулся на спину, и несколько секунд белесый свод потолка плыл и колебался у меня перед глазами.

Вот черт! Может, однако, шустро двигаться, если захочет.

Генри Пайк, вселившись в кого-то, явно мог воздействовать и на других, даже на таких упертых баранов, как Сивелл. Это было очень плохо.

– Да мне плевать! – рявкнула какая-то тетка справа от меня. – Сраные мужики поют о сраных мужиках, только и всего.

Голос в динамиках объявил, что до конца антракта осталось меньше минуты и зрители приглашаются в зал на свои места. Парень в форме официанта с легким румынским акцентом попросил меня оставаться на месте до прибытия полиции, которую он вызвал.

– Я из полиции, придурок, – огрызнулся я, но получилось не вполне членораздельно, ибо челюсть еще толком не встала на место. Я достал удостоверение и помахал им перед носом официанта. И тот, надо отдать ему должное, даже помог мне подняться. Бар опустел, только уборщики собирали разбитое стекло и мыли пол. Кто-то, наступив на шприц, раздавил его в лепешку. Я ощупал лицо. Зубы были на месте, стало быть, Сивелл врезал мне просто для галочки. Я спросил уборщиков, куда подевался высокий полный мужчина, и они ответили, что он отправился вниз вместе со светловолосой женщиной.

– В зрительный зал? – переспросил я, но они сказали, что не знают.

Я сбежал вниз по лестнице и остановился у длинной мраморной стойки раздевалки. Если Сивелл чем и хорош, так тем, что его трудно не заметить в толпе и, увидев один раз, невозможно забыть. Капельдинер сообщил мне, что он направился в партер. Я вышел обратно в фойе, и там мне попыталась преградить путь приветливая юная леди. Я сказал ей, что хочу побеседовать с администратором. Как только она отправилась на его поиски, я проскользнул в зрительный зал.

Сначала меня оглушила музыка, накрыла гигантской мрачной волной. А потом придавило масштабом зала: гигантский, подковообразный, он ярусами алого и золотого бархата уходил высоко вверх. Впереди море людских голов простиралось до самой оркестровой ямы и сцены за ней. Декорации на сцене изображали корму плывущего корабля и были такого размера, что фальшборт возвышался над исполнителями. Все было оформлено в холодных тонах: голубом, сером, грязно-белом, – ибо корабль держал путь через суровый океан. Музыка была столь же мрачная, но вполне прокатила бы при наличии ритм-секции или, на худой конец, девушки в мини-юбке на подтанцовке. Мужчины во флотских мундирах и треуголках пели, обращаясь друг к другу, а светловолосый молодой человек в белой рубашке взирал на них огромными печальными глазами. Я почему-то сразу заподозрил, что его и, соответственно, публику, хеппи-энд отнюдь не ждет. Прислушавшись, определил, что тенор поет партию капитана, а бас, исполняющий роль главного злодея, фальшивит. Сначала я решил, что так надо по сюжету, но недовольный шепот зрителей означал обратное. Бас попытался было исправиться, но вдруг забыл текст либретто. Тенор принялся импровизировать, но внезапно сфальшивил сам и с выражением полнейшего отчаяния на лице обернулся к кулисам. Недовольный ропот в зале нарастал, заглушая музыку. Оркестр умолк – музыканты только теперь поняли, что что-то не так.

Я направился вниз по проходу, к оркестровой яме, хотя представления не имел, как стану забираться на сцену. Несколько зрителей поднялись с мест и, вывернув шеи, пытались разглядеть, что происходит. Я добрался до оркестровой ямы и глянул вниз – музыканты застыли на своих местах. Скрипач-солист стоял совсем рядом, я мог коснуться его, если бы протянул руку. Его трясло, и глаза как будто остекленели. Дирижер постучал палочкой по пюпитру, и музыканты заиграли снова. Мелодию я узнал сразу, с первой же ноты: это была первая песня Панча из оригинальной постановки Пиччини. Старая французская песня «Мальбрук в поход собрался», в английском переложении – «Какой отличный малый».

Тенор-капитан запел первым:

Почти сразу вступили бас и баритон, и вот уже все на сцене принялись петь, так слаженно, словно у них перед глазами была распечатка текста.

Актеры начали притопывать в такт. Зрители сидели неподвижно, как приклеенные. Я не мог понять, потрясены они, напуганы или просто до крайности возмущены творящимся на сцене фарсом. А потом первые ряды захлопали в ладоши и затопали в такт музыке. Я и сам вдруг ощутил необъяснимое стремление хлопать и притопывать, почувствовал вдруг запах свежего пива и пирогов со свининой, желание позабыть обо всем на свете и пуститься в пляс.

Ряд за рядом начинал хлопать и топать, шумовая волна покатилась от партера все выше и выше. Акустика в зале была отличная – топот казался едва ли не громче, чем на стадионе в Хайбери [50], и толпа столь же стремительно подхватывала ритм. Мне пришлось сжать колени, чтобы не отбивать ступнями такт.

Лесли влезла на сцену, нагло и бесцеремонно поднялась по ступенькам к огромной корме судна и развернулась лицом к зрителям. Я заметил в ее левой руке трость с серебряным навершием, которую моментально узнал, – этот гад стащил ее у Найтингейла.

Луч прожектора вынырнул из темноты, облил фигуру Лесли резким белесым светом. Умолкли музыка и пение, постепенно утих топот.

– Леди и джентльмены! – провозгласила Лесли. – А также мальчики и девочки! Сегодня вы увидите самую трагическую из комедий и комическую из трагедий: историю мистера Панча. Я поведаю ее в честь великого артиста и импресарио, мистера Генри Пайка!

Она явно ждала аплодисментов и, не дождавшись, пробормотала что-то себе под нос. Коротко, резко взмахнула тростью. Зал позади меня буквально взорвался.

Лесли грациозно поклонилась.

– Как хорошо снова оказаться здесь, – проговорила она. – А публики-то побольше, чем в мои времена. Есть тут кто еще из конца восемнадцатого века?

С галерки долетело одинокое улюлюканье – в подтверждение того, что в любой толпе хоть один да найдется.

– Не скажу, что не верю вам, сэр, но все же вы гнусно лжете, – сказала Лесли. – Этот старый бездарь вот-вот явится.

Она привстала на цыпочки, вглядываясь в ряды партера, словно искала кого-то.

– Я знаю, что ты там, черномазая ирландская собака!

Потом Лесли покачала головой.

– А неплохо у вас тут, в двадцать первом веке, – вдруг сказала она. – Столько удобств: водопровод и канализация, самодвижущиеся экипажи. Определенно все условия для достойной жизни.

Попасть на сцену из партера не представлялось возможным. Оркестровая яма была метра два глубиной, а край сцены возвышался над ней так, что не допрыгнуть.

– Сегодня, дамы и господа, а также мальчики и девочки, я для вашего удовольствия представлю свою версию одной печальной сцены из истории мистера Панча, – провозгласила Лесли. – Конечно же, это его пленение и – увы! – последующая казнь.

– Нет! – завопил я. Пьесу я помнил и знал, что будет в конце.

Лесли поглядела прямо на меня и улыбнулась.

– Разумеется, «да», – возразила она, – таков сюжет.

Послышался треск ломающихся костей, и лицо Лесли «потекло», меняя свои черты. Нос стал огромным, крючковатым, голос истончился, превратившись в пронзительный, режущий визг.

– Вот как надо! – заверещала она.

Было слишком поздно. Но я все равно бросился в оркестровую яму. Королевский оперный театр – не затрапезные подмостки, чтобы довольствоваться квартетом и драм-машиной. Нет, здесь вы увидите полноценный оркестр, не менее семидесяти музыкантов. И оркестровую яму соответствующих размеров. Я приземлился аккурат посреди духовой секции, которая отнюдь не поддалась чарам Генри Пайка настолько, чтобы безропотно стерпеть мою бесцеремонность.

Я прорвался к сцене, растолкав с дороги скрипачей – но совершенно напрасно. Даже подпрыгнув, я не сумел бы ухватиться руками за бортик. Один из скрипачей спросил, какого хрена я вытворяю, и, при поддержке контрабасиста, пообещал разбить мне голову. Оба смотрели на меня одинаково – шальными глазами поддатых пятничных гуляк. Такой взгляд означал влияние Генри Пайка, это я уже уяснил. Схватив пюпитр, я приготовился защищаться, и в этот момент оркестр снова заиграл. Жаждущие крови музыканты тут же забыли обо мне, схватили инструменты, вернулись на свои места и принялись играть до странности спокойно и чинно, если учесть их нервную вспышку три минуты назад. Я слышал, как существо с телом Лесли верещит своим жутким пронзительным голосом:

Что делает Лесли, я не видел, но, судя по тексту песни, она играла сцену, где Панч из окна своей темницы смотрит, как воздвигают эшафот. С обеих сторон оркестровой ямы были двери, и через какую-нибудь из них наверняка можно было попасть за кулисы. Я вновь принялся расталкивать музыкантов, пробираясь к ближайшей двери. Мой путь отмечали треньканье, звяканье, грохот и возмущенные выкрики. Выбранная мною дверь вела в узкий коридор, от которого вправо и влево ответвлялось еще несколько таких же. Сцена у меня осталась слева, стало быть, решил я, еще один левый поворот приведет меня за кулисы. И правильно решил, только закулисье в Королевской опере – это практически самолетный ангар, помещение втрое больше самой сцены и с высоченным потолком. Туда бы и аэростат легко поместился. Костюмеры, осветители и прочие вечно незримые для публики служащие театра столпились у самого выхода на сцену и застыли неподвижно под действием тех же странных чар, которыми Генри Пайк подчинил себе зрительный зал. Я немного удалился от источника этих чар, что давало мне шанс успокоиться и подумать. Лицо Лесли разрушено, и теперь, если я уколю ее транквилизатором, оно распадется на части. Врываться на сцену тоже нельзя – судя по всему, в своем сценарии Генри Пайк именно это и прописал. Я принялся аккуратно протискиваться между работниками театра, стараясь пробраться к сцене максимально близко, но так, чтобы оттуда меня не увидели.

Эшафот ставить не стали. Вместо него петля свешивалась прямо сверху, словно на рее. Либо Генри Пайк подготовился лучше, чем я ожидал, либо по сюжету сегодняшнего оперного спектакля кого-то должны были повесить. После того, очевидно, как все всё допоют.

Лесли, все еще изображая Панча, страдала и томилась за решетчатым окном тюрьмы. Судя по всему, она больше не придерживалась оригинального сюжета Пиччини, а вместо этого потчевала зрителей жизнеописанием некоего Генри Пайка, талантливейшего актера, начиная с его скромного дебюта в небольшой деревушке в Уорвикшире и заканчивая головокружительной карьерой на подмостках Лондона.

– И вот, – возгласила Лесли, – из неопытного юнца я стал маститым актером, и талант, дарованный мне Богом, долгие годы приумножался на этой сцене, перед лицом бескомпромиссной и взыскательной лондонской публики, любовь которой я завоевал.

Из служащих, столпившихся у кулис, никто не издал ни единого смешка, что говорило о чрезвычайно мощном внушении. Найтингейл даже не начал проходить со мной «Начальный курс по внушению», поэтому сейчас я не мог определить, сколько магической энергии требуется, чтобы держать в трансе две тысячи человек. Но точно знал, что немало, и понял, что лучше уж пусть у Лесли распадется лицо, чем скукожится мозг. Огляделся вокруг – где-то же у них должна быть аптечка для оказания первой помощи. Доктор Валид сказал, что мне понадобятся физраствор и бинт, чтобы перевязать голову Лесли, если придется самому бороться за ее жизнь до приезда «Скорой». Аптечку я обнаружил на полке, прямо над рядом огнетушителей. Она находилась в красном кейсе из толстого пуленепробиваемого пластика – этот кейс при случае и сам мог послужить довольно грозным оружием. Я приготовил последний оставшийся шприц и, взяв в левую руку кейс-аптечку, двинулся к кулисе. Когда мне снова стало видно сцену, Лесли – ну не мог я даже мысленно называть ее Панчем или Генри Пайком – как раз во всех подробностях перечисляла злоключения Генри. В большинстве был виноват Чарльз Маклин, который, как утверждал Генри, назло ставил ему палки в колеса. А когда Генри вызвал Маклина на дуэль, тот жестоко расправился с ним у стен вот этого самого театра.

– Его следовало за это вздернуть, – заявила Лесли, – как и за беднягу Томаса Халлума, которого он прикончил в Королевском театре. Но нет, ему, как любому ирландцу, чертовски повезло, да и язык у него подвешен как надо.

И тут я понял, чего дожидается Генри Пайк. Чарльз Маклин никогда, до самой своей смерти, не пропускал ни одной постановки в Королевской опере. Ходили слухи, что потом его призрак много раз видели в партере, на прежнем излюбленном месте. И вот теперь Генри Пайк пытался заставить его явиться. Но я очень сомневался, что Маклин это сделает. Лесли расхаживала по корме корабля, вглядываясь в партер.

– Покажись, Маклин! – завопила она. Теперь в ее голосе четко слышалась неуверенность. Корма была приподнята над самой сценой, и слишком высоко, чтобы я мог туда забраться сбоку. Оставались только ступеньки спереди – но тогда Лесли точно меня заметит. По всему выходило, что придется делать большую глупость.

Я храбро шагнул на сцену и сразу же совершил главную ошибку – посмотрел в зал, на зрителей. Даже в слепящем свете прожекторов было видно, какая чудовищная масса народу смотрит на меня из темной бездны зала. Я споткнулся и зацепился ногой за бутафорскую пушку.

– В чем дело? – взвизгнула Лесли.

– Я Джек Кетч [51], – проговорил я. Должно быть, чересчур тихо.

– О боже, избавь меня от глупцов и профанов, – пробурчала Лесли себе под нос. И добавила уже громче, обращаясь ко мне: – В чем дело?

– Я Джек Кетч, – повторил я, и на этот раз услышали все. Я кожей ощутил легкую рябь вестигия, но шла она не от зрителей. Это отозвались сами стены гигантского зала. Театр помнил Джека Кетча, палача, служившего Карлу II. Этот человек прославился беззаветной любовью к своей грязной работе и тем, что опубликовал однажды памфлет на свою жертву, лорда Рассела [52]. В этом памфлете Джек обвинял лорда в нежелании лежать смирно, пока он орудовал тупым топором. Еще целый век после этого имя Джека Кетча было синонимом слов «виселица», «безумный мясник» и даже «сам Дьявол». Если бы последнего можно было вызвать с помощью имени, то это было бы имя Джека Кетча. Это объясняло его роль в пьесе о Панче и Джуди и давало мне единственную возможность подобраться к Лесли и уколоть ее.

– Благодарю вас, мистер Кетч, но мне и здесь неплохо, – отозвалась Лесли.

Я не стал заучивать наизусть текст, однако сюжет помнил и мог импровизировать.

– Но вам придется пойти со мной, – сказал я. – Идемте же, вас ждет виселица.

– О нет, вы не можете быть так жестоки, – взмолилась Лесли.

Я знал наверняка, что в оригинальной сцене они препираются гораздо дольше, но слов не помнил. Пришлось сокращать.

– Тогда я буду вынужден увести вас силой, – сообщил я и стал подниматься по ступенькам на палубу. Было очень больно смотреть на изуродованное лицо Лесли, но я должен был действовать наверняка. Физиономия Панча, в которую оно превратилось, недовольно морщилась – не иначе из-за того, что я сократил текст. Но в целом Лесли действовала по сюжету, чего я и хотел. Близилась сцена, в которой Джек Кетч хватает Панча и тащит его к петле, и в этот самый момент коварный женоубийца заставляет Кетча самого сунуть голову в петлю и повеситься. Ну уж нет, этим примером для подражания я, пожалуй, пренебрегу.

Я достал шприц.

Лесли при моем приближении притворно сжалась от страха.

– Пощады, прошу пощады! – запищала она. – Обещаю, больше никогда не сделаю ничего подобного!

– Нисколько не сомневаюсь, – ответил я, но уколоть не успел – Лесли резко крутанулась и ткнула меня в лицо тростью Найтингейла. Мышцы плеч и спины мгновенно онемели, я еле удержал равновесие.

– Вам известно, что это такое? – поинтересовалась Лесли, помахивая тростью.

Я пытался сказать «палка», но мышцы лица окаменели так же, как все остальное.

– Подобно Просперо [53], владевшему книгой и посохом, ваш мастер обладает и тем и другим. Но мне нужен только посох. Принадлежность к миру духов дарует нам неуловимое обаяние, но если чего и не хватает существу без тела, так это капельки жизненной силы, потребной для исполнения своих желаний.

Так, значит, Генри Пайк собственной магией все же не обладает. И если бы я не торчал здесь, обездвиженный его волей, то порадовался бы этому открытию куда сильнее.

– Это и есть источник силы вашего мастера, – заявила Лесли. – И она мне очень пригодится, я смогу делать все, что мне вздумается.

Она широко улыбнулась, демонстрируя изувеченные зубы.

– Ну же, ваша реплика: «Нет смысла медлить, мистер Панч».

– Нет смысла медлить, мистер Панч, – произнес я. – Просуньте вашу голову в петлю.

Странное дело: теперь я физически ощущал воздействие как образ, форму, возникшую у меня в голове. Только эта форма была порождением чужого разума.

– Это сюда? – спросила Лесли, подмигивая зрителям. – И для чего же?

– О да, именно сюда, – отвечал я. Снова то же ощущение, и на этот раз мне удалось его распознать: идея образа пришла извне, но сам он возник в моем собственном сознании. Это было сродни гипнозу: не прямой приказ, а скорее внушение.

– Зачем? И как? Я не умею! – воскликнула Лесли и заломила руки, изображая глубокое отчаяние.

– Это очень просто, – проговорил я, ухватив руками веревку. Она была шершавая и жесткая.

– Нужно только продеть голову вот сюда, в петлю.

Лесли шагнула ближе и наклонилась, игнорируя веревку напрочь.

– Вот так?

– Нет-нет, вот сюда, – сказал я, указывая пальцем на петлю. Если это внушение, думал я, то ему нужно противостоять.

Лесли снова демонстративно «не попала» головой в петлю.

– Ну, так как же это сделать? – вопросила она.

Я изо всех сил старался выбросить из головы навязчивый образ, но вместо этого вдруг раздраженно произнес: «Да не так, идиот!» Грубую силу использовать не годилось, нужно было срочно придумать что-то другое. Ибо уже через пару реплик Джек Кетч – а стало быть, и я вместе с ним – должен был сунуть дурную башку в петлю и задохнуться.

– Кто идиот? Я идиот?! А ну, давайте-ка сами попробуйте! – провизжала Лесли и выдержала паузу, чтобы зрители могли злорадно и нетерпеливо похихикать.

– Просто покажите, как это делается, а уж я все исполню в лучшем виде!

Я ощутил, как тело само дернулось к петле, готовое нырнуть в нее головой. И в этот момент подумалось: если внушение нельзя побороть, может, можно исказить его, разрушить? И я попытался поставить «шумовые помехи» – так одну звуковую волну гасят при помощи другой, пуская ее в противофазе. Заумная штука и к тому же парадоксальная, однако она работает. Я понадеялся, что мой кривой импровизированный вариант тоже сработает: образ только начал формироваться в голове, а губы уже произносили:

– Хорошо, сейчас покажу.

И моя форма сцепилась с чужой волей, словно шестерни в неисправном механизме. Я будто чувствовал, как частицы формы кружатся в моем мозгу, болезненно бьются изнутри в черепную коробку. А может, мне просто так казалось. Было уже не важно: мышцы ожили, я резко отдернул голову от петли и торжествующе глянул на Лесли.

– А может быть, и нет.

Огромная рука, протянувшись сзади, ухватила меня поперек груди. Широкая ладонь опустилась мне на затылок, толкая голову вперед, к петле. Я почувствовал запах ткани из верблюжьей шерсти и аромат шанелевского лосьона после бритья. Очевидно, пока я радовался, какой я умный, Сивелл неслышно подкрался сзади.

– Или все-таки «да», – ухмыльнулась Лесли.

Я дернулся. Есть, конечно, физически слабые здоровяки, но Сивелл был отнюдь не из таких. Поэтому я воткнул иглу в оголившуюся часть его руки и впрыснул всю дозу. Но доза эта, к сожалению, была рассчитана на Лесли, которая меньше Сивелла вполовину. Хватка на моей шее не ослабевала, и тут Лесли крикнула:

– Тяни!

И я задергался в воздухе, подвешенный за шею.

Спасло меня только то, что висел я не в настоящей петле, а в театральной, бутафорской. И она, по правилам техники безопасности, была устроена так, чтобы не удавить обаятельного хорватского баритона, на чьей шее по сюжету затягивалась. Скользящий узел был фальшивым, а внутри веревки находилась жесткая проволочная основа, позволяющая петле сохранять форму. Не сомневаюсь, было предусмотрено и ушко, чтобы присоединить удавку к хитро замаскированным ремням, на которых должен был повиснуть обаятельный баритон после завершения своей прощальной арии. Но у меня, к сожалению, никаких ремней не было, и я чуть не задохнулся, выбираясь из проклятой удавки, и разодрал подбородок до крови. Чтобы не свалиться, я просунул в петлю локоть и крепко ухватился за веревку, но спину все равно свело мучительной болью.

Мельком глянув вниз, я понял, что болтаюсь как минимум в пяти метрах над сценой. Теперь веревку ни за что нельзя было отпускать.

Внизу, подо мной, Лесли повернулась лицом к зрителям.

– Вот она, наша полиция! – провозгласила она. За ее спиной Сивелл тяжело опустился на ступеньки, ссутулился, подавшись вперед, словно после забега на короткую дистанцию. Гидрохлорид эторпина наконец начинал действовать.

– Поглядите-ка, – вещала Лесли, – один доблестный представитель закона дождался своего конца, а другой уснул как убитый – несомненно, одурманенный алкоголем. Мы, добропорядочные англичане, доверяем грязным свиньям, которые, в сущности, едва ли отличаются от злодеев, которых должны ловить. Так до каких же пор, леди и джентльмены, мальчики и девочки, вы готовы это терпеть? Почему честные, порядочные граждане платят налоги, а иностранцы не платят да еще требуют привилегий – наших, британских, тяжко выстраданных?

Держаться становилось все трудней, но я старался не думать, что будет, если я разожму пальцы. По обеим сторонам от сцены тяжелыми шторами висел занавес. Интересно, подумал я, смогу ли ухватиться, если раскачаюсь как следует? Перехватив петлю двумя руками, я перенес вес и начал сгибать-разгибать ноги, чтобы набрать инерцию.

– Так кого же притесняют сильнее? – вопрошала Лесли. – Тех, кто требует лишь соблюдения собственных прав, – или тех, кто жаждет всего сразу: социального обеспечения, жилищных льгот, пособий по инвалидности, а сам ни за что не платит?

Что я хорошо усвоил из курса истории, так это реформу Закона о бедных. И понимал сейчас, что Генри Пайк либо пользуется памятью Лесли, либо последние двести лет регулярно читал «Дейли Мейл».

– И что, разве они благодарны? – продолжала Лесли, и публика зашумела в ответ. – Разумеется, нет! Ибо привыкли думать, что все это принадлежит им по праву.

Было очень трудно качаться, не залетая за край сцены. Пытаясь скорректировать траекторию, я начал выписывать восьмерки. Несколько метров по-прежнему отделяло меня от опоры декораций, и я раскачивался изо всех сил, болтая ногами в воздухе.

И тут зал взревел. Я ощутил, как волна гнева, злобы и ярости выплескивается оттуда, словно дождевая вода из ливневого стока. Это отвлекло меня, и в самый ответственный момент я влетел лицом в занавес. Прыгнул, отчаянно попытался ухватить руками и коленями побольше ткани, чтобы не съехать с размаху вниз, на сцену.

А потом погас свет. Лампы не мигали, не искрили – просто одновременно погасли без всяких театральных эффектов. Я был уверен: где-то в недрах сложной осветительной системы Королевской оперы несколько микрочипов сейчас осыпались мелким песком. Когда висишь на одних руках и еле держишься, лезть лучше всего вниз. И я, с трудом преодолевая боль в предплечьях, начал осторожно спускаться по занавесу.

Судя по тишине в темном зале, зрители не впали в панику. В сложившейся ситуации это пугало гораздо больше, чем если бы они перепугались.

Одинокий белесый луч словно прожектором осветил Лесли.

– Леди и джентльмены! – воззвала она. – А также мальчики и девочки! Думаю, пора нам выйти на воздух и немножко поиграть.

Один из маминых дядьев как-то купил билеты на матч «Арсенала» со «Шпорами» в Хайбери и взял с собой меня, потому что его сын не смог пойти. Мы сидели в самом низу, среди обладателей абонементов. Они были самыми яростными футбольными фанатами из тех, кто пришел посмотреть игру, а не подраться. Находиться в такой толпе – все равно что попасть в волну прилива. Как ни пытайся двигаться в противоположном направлении, волна все равно будет нести тебя вперед. Игра получилась неинтересная и шла к тому, чтобы окончиться нулевой ничьей. Этот момент неотвратимо приближался, как вдруг в добавочное время «Арсенал» совершил решающий бросок. Когда они вышли на линию штрафного, весь стадион затаил дыхание, все шестьдесят тысяч человек. И когда нападающий «Арсенала» четко послал мяч в ворота, я, сам того не ожидая, заорал от восторга вместе с остальными. Совершенно непроизвольно.

Вот примерно то же самое я испытывал теперь, когда Генри Пайк повел публику прочь из здания Королевской оперы. Должно быть, я все же соскользнул с занавеса и пролетел последние два метра вниз, ибо вдруг обнаружил, что лежу на сцене с резкой пульсирующей болью в ноге и острым желанием разбить кому-нибудь лицо. Кое-как поднявшись на ноги, я увидел прямо перед собой изуродованное лицо Лесли.

Я отшатнулся. Вблизи оно выглядело еще более жутко. Я старался не смотреть на эту гротескную маску. А по обе стороны от Лесли стояли актеры, занятые в пьесе, – все мужчины, все довольно взвинченные и, за исключением молодого баритона, какие-то уж слишком крепко сложенные для служителей высокого искусства.

– Вы в порядке? – пропищала Лесли. – А то мы за вас беспокоились.

– Вы же хотели меня повесить, – напомнил я.

– Питер, – вздохнул Генри Пайк, – я никогда не желал вам смерти. Последние несколько месяцев я привык видеть в вас не заклятого врага, а скорее персонажа для комической паузы. Эдакого смешного чудака, который в нужный момент появляется со своей собакой и откалывает забавные номера, давая истинным мастерам сцены возможность сменить костюм.

– Но Чарльз Маклин, насколько я понял, так и не появился.

Длинный нос презрительно сморщился.

– Ничего, – бросила Лесли, – этот колченогий ублюдок не может прятаться вечно, когда-нибудь он да вылезет.

– А пока его нет, мы… – хороший, кстати, вопрос. – Что же мы будем делать?

– Играть наши роли, – ответила Лесли. – Мы – мистер Панч, неукротимый дух бунта и мятежа. По природе своей мы создаем вокруг неприятности, а ваша природа велит вам препятствовать этому.

– Но вы убиваете людей, – заметил я.

– Увы! – вздохнула Лесли. – Искусство всегда требует жертв. И поверьте тому, кто знает об этом не понаслышке: смерть не столь трагична, сколь скучна.

И тут меня как громом поразило – я осознал, что говорю не с конкретной личностью. Эти его словечки, как будто надерганные из разных эпох, эти странно изменчивые идеи и действия – все свидетельствовало об одном: это не Генри Пайк и даже не Панч. Это просто образ, персонаж, собранный, словно лоскутное одеяло, из многочисленных клочков, блеклых и истрепанных. Возможно, так всегда бывает с призраками: узор чьей-то памяти отпечатывается на материи города и сохраняется там, словно файл на жестком диске. И постепенно стирается, по мере того как на эту матрицу наслаиваются жизни новых поколений лондонцев.

– Вы меня не слушаете, – возмутилась Лесли. – Я тут выкроил минутку из своего плотного расписания, чтобы насладиться триумфом, а вы ушли куда-то в себя!

– Скажите, Генри, – спросил я, – как звали ваших родителей?

– Мистер и миссис Пайк, разумеется, как же еще?

– А их родителей?

Лесли рассмеялась.

– Не морочьте мне голову, – сказала она. – Их звали Отец и Мать.

Моя догадка подтвердилась. Генри Пайка – по крайней мере, той его части, что вселилась в мозг Лесли, – строго говоря, вовсе не существовало.

– А теперь расскажите мне, – попросил я, – все то хорошее, что только сможете вспомнить о вашей матери.

Лесли склонила голову набок.

– Так, теперь вы пытаетесь сделать из меня дурака, – сказала она. Повела рукой в сторону актеров – те стояли и безучастно внимали нашей беседе. – Вам известно, как назвали эту постановку в «Таймс»?

– Мрачной и бессмысленной, – ответил я, поднимаясь на ноги. Если Лесли собиралась держать очередную речь, то для меня это была возможность встать.

– Почти, – кивнула Лесли. – Если точнее, театральные обозреватели «Таймс» считают, что «этот спектакль вобрал в себя всю тяжеловесность рождественского эпизода «Улицы Коронации» [54].

– Вот жесть, – прокомментировал я.

Транквилизатора у меня больше не было, но кейс-аптечка все еще лежал там, за кулисами. Один сильный удар этой штукой по затылку наверняка вырубит Лесли. Но дальше-то что?

Не сводя с меня глаз, Лесли склонила голову на другую сторону.

– О, гляньте-ка, ребята! – взвизгнула она, – вот он, тот самый обозреватель из «Таймс»!

Я подумал, не сказать ли им, что я даже и не читаю «Таймс», но вряд ли они стали бы меня слушать. Поэтому молча рванул к ближайшему аварийному выходу – учитывая его название, это был самый короткий путь наружу. К тому же по правилам техники безопасности его двери никогда не запирались. Светящиеся таблички над ними питались не от общей сети и, следовательно, были теперь единственными источниками света.

Опережая актеров метра на три, я стремительно пересек ангароподобное помещение за сценой и не замедлил движения, даже влетая в первую из дверей. Это стоило мне синяка на ребрах, но еще метр я выиграл. Глаза уже начинали привыкать к темноте, однако даже светящаяся надпись над следующей дверью не спасла меня от столкновения с тележкой, брошенной кем-то посреди дороги. Я рухнул на пол, схватившись за ушибленную лодыжку. На задворках сознания мелькнула мысль, что это сейчас было вопиющее нарушение техники безопасности.

Кто-то выскочил в коридор, рванулся в мою сторону. Один из преследователей оказался проворнее остальных, но в темноте нельзя было понять, кто именно. Я толкнул тележку назад, актер налетел на нее и свалился на пол рядом со мной. Он был высокий, крепкий, от него пахло потом и театральным гримом. Попытался было встать, но я поднялся шустрее, наступив ему при этом на спину. Его коллеги тоже ворвались в коридор, я заорал погромче, чтобы наверняка привлечь их внимание, и бросился бежать. Вопли и ругань тех, кто споткнулся о лежащего сотоварища, несказанно радовали.

Еще дверь, и я попал из тьмы на свет – здешние лампы тоже питались от другой сети. Я снова заметался по лабиринту одинаковых узких коридоров. Влетел в каморку, полную одних только париков, потом свернул в коридор, где на полу кучами лежали пуанты. На одном из них я поскользнулся и с размаху въехал в стену из шлакобетона. Позади слышались вопли актеров, жаждущих моей крови, и тот факт, что угрозы выкрикивались красивыми оперными голосами, жизни не упрощал.

Распахнув еще одну аварийную дверь, я наконец оказался у туалетов на первом этаже, рядом с гардеробом. Где-то в главном фойе били стекло, поэтому я направился к боковому выходу рядом с кассой. Крутящаяся входная дверь с поручнями для инвалидов двигалась слишком медленно, и я бросился к аварийной. Но то, что я увидел сквозь нее, заставило меня застыть на месте.

На Боу-стрит царил хаос. Богато одетая толпа громила отель напротив театра, от горящего автомобиля поднимались клубы грязно-серого дыма. Автомобиль я узнал сразу – это был канареечно-желтый «Мини Купер».