Это был белый мужчина средних лет, в неброском, но дорогом костюме, пошитом явно на заказ. В правой руке он держал оружие, скорее всего самозарядный пистолет, а в левой – «Путеводитель по операм» авторства Коббе. В петлице его пиджака торчала красная гвоздика.

Найтингейл упал сразу же. Рухнул на колени и свалился на асфальт лицом вниз. Трость выпала из разжавшихся пальцев и со стуком покатилась по асфальту.

Человек в костюме устремил взгляд на меня. Глаза его в бледном свете уличного фонаря казались совершенно бесцветными. Он подмигнул мне и сказал:

– Вот как это делается.

От человека с пистолетом вообще-то можно убежать, особенно при скудном уличном освещении. Надо только перемещаться зигзагами, пока не окажетесь слишком далеко для выстрела. Не могу сказать, что такая перспектива меня не манила. Однако, если бы я поддался, ничто не помешало бы незнакомцу подойти и выстрелить Найтингейлу в голову. Нас учили успокаивать вооруженных людей, одновременно отступая, – слова помогают установить контакт с преступником, переключая его внимание на полицейского, так что у случайных прохожих появляется возможность скрыться. Видели фильм «Синяя лампа» [45] с Джеком Уорнером и Дирком Богардом? В Хендоне нам показывали сцену, где убивают констебля Диксона, которого играет Уорнер. Сценарий писал бывший полицейский, и он отлично разбирался в вопросе. Диксон гибнет оттого, что использует идиотский допотопный метод: бросается на вооруженного преступника. Наши инструкторы очень четко объясняли: не наступать, не запугивать, все время говорить со злоумышленником, отступая назад. Если уж он решится стрелять в офицера полиции, значит, либо совсем тупой, либо политический, либо, как было однажды, пользуется дипломатической неприкосновенностью. По крайней мере, вы сможете потянуть время, пока не приедет группа быстрого реагирования и не пустит несчастному ублюдку пулю в голову.

Но я не думал, что сейчас это сработает. Передо мной была марионетка, которой повелевал Генри Пайк. Как бы спокойно я ни говорил с ним, он, ничуть не колеблясь, выстрелит в меня или в Найтингейла.

Честно говоря, я вообще в этот момент не думал. В мозгу лишь отрывочно мелькнуло: Найтингейл упал – оружие – колдовать!

– Импелло! – произнес я как мог спокойно, и левая нога злоумышленника оторвалась от земли и взметнулась в воздух примерно на метр. Тело его дернулось вверх и вправо, он закричал. Должно быть, я ослабил концентрацию – раздался отчетливый влажный треск ломающейся кости у него в лодыжке. Выронив пистолет и неловко взмахнув руками, преступник рухнул на асфальт. Я шагнул к нему и пинком отбросил пистолет подальше. А потом как следует врезал ногой по голове – так, на всякий случай.

Надо было надеть на него наручники. Но в двух шагах от меня лежал Найтингейл, из его груди вырывались влажные хрипы. У него была так называемая сосущая рана грудной стенки – термин, как нельзя более точно передающий характер повреждения. Входное отверстие раны находилось сантиметрах в десяти ниже плеча, но, когда я осторожно перевернул его на бок, выходного отверстия не обнаружил. На курсах первой помощи нас откровенно предупреждали насчет таких ран: каждая секунда на счету, чем дольше будете бестолково суетиться, тем позже приедет «Скорая».

Я понимал, что ребята из резервных групп не могли слышать выстрел – они были слишком далеко. «Эйрвейв» я убил заклинанием, когда подвесил нападавшего в воздухе. И тут вдруг осенило: серебряный свисток в верхнем кармане куртки! Я достал его, поднес к губам и дунул что есть силы.

Боу-стрит огласил звук полицейского свистка. И на мгновение я ощутил некий отклик, вроде вестигия – дыхание ночных улиц, звук свистка, запах крови и свой собственный страх. И мысль, знакомую с давних времен всем полицейским Лондона: а что я здесь делаю в такой поздний час?

А может, я всего лишь поддался панике. Трудно сказать.

Дыхание Найтингейла начало прерываться.

– Дышите, – взмолился я, – честное слово, это не та привычка, которую стоит бросать.

И тут раздался такой долгожданный звук – приближающийся вой сирен.

Главный недостаток блата в том, что никогда не знаешь, работает он в данный момент или нет. А если работает, то на тебя или против. Когда в кабинет для допроса принесли кофе и печенье, я всерьез заподозрил, что сейчас как раз второй вариант. Потому что коллеги-копы ходят давать показания в общую столовую, где сами берут себе кофе. А в помещение для допроса его приносят только подозреваемым. Мы находились в Черинг-Кроссе, и дорогу в столовую я вполне себе знал.

Найтингейл был еще жив. Это все, что мне сообщили, усадив с непривычной стороны стола для допросов. Увезли его в новейший травматологический центр при Университетском госпитале, в состоянии стабильно тяжелом. За этой формулировкой могло крыться все что угодно.

Я взглянул на часы. Было полчетвертого утра, значит, еще и четырех часов не прошло с того момента, как в Найтингейла стреляли. Работая в крупной организации, рано или поздно начинаешь инстинктивно чувствовать, как ускоряется и замедляется пульс бюрократической машины. Вот сейчас я остро ощущал, что на мою голову неотвратимо опускается молот. И то, что я чувствовал его приближение, прослужив в полиции всего два года, означало, что это очень большой и тяжелый молот. И я был почти уверен в том, что знаю, чья рука его занесла, но поделать ничего не мог. Оставалось только сидеть по ту сторону стола с чашкой кофе и парой шоколадных печенек.

Иногда надо заставить себя успокоиться, ничего не делать и просто принять удар. Так вы хотя бы увидите, чем вооружен ваш противник, каковы его намерения, и, если это для вас важно, сможете четко дать понять, что не нарушали закон. А если удар окажется настолько сильным, что собьет вас с ног? Что ж, это риск, без которого никак нельзя.

Сивелл и сержант Стефанопулос вооружились, кстати, довольно неожиданным инструментом – хотя, надеюсь, я не выдал удивления, когда они вошли в кабинет и сели напротив меня. Стефанопулос шмякнула на стол папку. Судя по ее толщине, такое количество материала никоим образом не могло быть собрано за пару часов, наверняка что-то подложили для солидности. Натянуто улыбнувшись, сержант разорвала целлофановую упаковку, достала кассеты и вставила их в магнитофон. Кассет было две: одна – для меня или моего официального представителя, чтобы мои показания потом нельзя было перевернуть с ног на голову, выдергивая слова из контекста. Другая – для полиции, чтобы при необходимости подтвердить, что я все рассказал сам и меня для этого не били по спине, ногам и заднице чулком, набитым шарикоподшипниками. В принципе, кассеты были особо не нужны, так как прямо туда, где я сидел, была направлена камера видеонаблюдения. Трансляцию допроса в режиме реального времени можно было смотреть в комнате для опознания дальше по коридору. И судя по тому, с каким пафосом Сивелл и Стефанопулос начали мой допрос, там наверняка уже сидел какой-то чин из Ассоциации руководителей полицейских служб – как минимум заместитель комиссара.

Включили магнитофон. Сивелл поочередно назвал присутствующих и напомнил мне, что я не арестован, а всего лишь привлечен для содействия полиции. Теоретически я свободно мог в любой момент встать и уйти – если, конечно, забыть, что это поставит крест на моей карьере в полиции. И не надо думать, что мне не хотелось.

Сивелл для протокола попросил меня раскрыть суть операции, в ходе которой мы с Найтингейлом бросились бежать и он получил пулю.

– Вы уверены, что это стоит записывать? – спросил я.

Сивелл кивнул, и я рассказал все как есть: изложил нашу теорию, согласно которой Генри Пайк является неупокоенным духом, призраком-вампиром, одержимым жаждой мести, и что он действует по традиционному сценарию пьесы о Панче и Джуди, только вместо кукол настоящие живые люди. И что мы все вместе составили план, согласно которому сами станем участниками пьесы, чтобы Найтингейл смог найти и уничтожить останки Генри Пайка.

Стефанопулос все-таки поморщилась, когда я затронул магическую сторону дела, но лицо Сивелла оставалось непроницаемым. Когда я дошел до самого выстрела, он спросил, опознал ли я того, кто стрелял.

– Нет, – ответил я, – а кто это был?

– Его имя Кристофер Пинкман, – сказал Сивелл, – и он отрицает, что стрелял в кого бы то ни было. Он утверждает, что вышел из здания Оперы, и на улице на него напали двое.

– А как он объяснил наличие пистолета?

– Он заявил, что никакого пистолета не было, – ответил Сивелл. – По его словам, последнее, что он помнит, – это как он вышел из Оперы. А потом вы ударили его по голове.

– Да, еще он помнит адскую боль в раздробленной лодыжке, – добавила Стефанопулос.

– Кроме того, у него обнаружены ссадины и серьезные ушибы, возникшие вследствие падения.

– Его проверяли на следы выстрела? – спросил я.

– Он преподает химию в Вестминстерской школе, – сказала Стефанопулос.

– Зараза, – выдохнул я. Тест на следы продуктов выстрела на коже и одежде и так-то не заслуживает особого доверия. А уж если работа подозреваемого связана с химикатами, то ни один криминалист в мире не подтвердит в суде даже вероятность того, что этот человек мог применять огнестрельное оружие. И тут у меня возникло страшное подозрение.

– А сам пистолет? Его вы нашли? – спросил я.

– Не месте преступления не обнаружили никакого огнестрельного оружия, – сказала Стефанопулос.

– Я отбросил его подальше на тротуар.

– Никакого оружия не нашли, – медленно повторила она.

– Но я видел своими глазами, – возразил я, – это была какая-то модель самозарядного пистолета.

– Ничего не нашли.

– Тогда каким же образом Найтингейл получил пулю?

– А вот это, – сказал Сивелл, – вы нам, надеюсь, сейчас и объясните.

– Намекаете, что это я его застрелил?

– А вы это сделали? – сощурилась Стефанопулос.

Во рту у меня внезапно пересохло.

– Нет, – ответил я. – Я этого не делал. Потом, если оружия не нашли, из чего бы я тогда стрелял?

– Но вы же, кажется, можете перемещать предметы силой мысли?

– Нет, не силой мысли, – возразил я.

– А как же?

– При помощи магии.

– Хорошо, допустим, при помощи магии, – сказала Стефанопулос.

– А с какой скоростью вы можете их перемещать? – поинтересовался Сивелл.

– Уж точно медленнее, чем летит пуля, – ответил я.

– Неужели? – подняла бровь Стефанопулос.

– А с какой скоростью она летит?

– Триста пятьдесят метров в секунду, – ответил я. – Это из современного пистолета. Из ружья еще быстрее.

– Сколько это, если по-старому? – спросил Сивелл.

– Не знаю, – сказал я. – Но могу подсчитать, если дадите калькулятор.

– Хотелось бы верить, – снисходительно проворчала Стефанопулос. Из нее получился самый, наверное, неубедительный «добрый полицейский» за всю историю. Я промолчал, глубоко вздохнул. Углубленного тренинга по допросам я не проходил, но основы знал. И понимал, что как-то совсем не по правилам меня допрашивают. Глянул на Сивелла, он в ответ посмотрел на меня взглядом из разряда «ну наконец-то, опомнился», столь любимым школьными учителями, старшими следователями и строгими богатыми мамашами.

– Чему именно вам хотелось бы верить? – спросил я.

– Что магия существует, – ответил Сивелл, многозначительно улыбаясь. – Вы можете это наглядно продемонстрировать?

– Не слишком хорошая идея, – сказал я. – Могут быть последствия.

– Как удобно, не правда ли? – улыбнулась Стефанопулос. – И какие же?

– Вероятно, ваши мобильные телефоны придут в негодность, – ответил я. – То же самое будет с наладонниками, ноутбуками и любой другой электроникой в этой комнате.

– А магнитофон? – спросил Сивелл?

– И он тоже сломается.

– А как насчет камеры?

– И с ней будет то же самое. Но вы можете обезопасить свои телефоны, просто выньте из них батарейки.

– Я вам не верю, – прошипела Стефанопулос, угрожающе подаваясь вперед. Нависая над столом, она незаметно и аккуратно загородила объектив камеры, чтобы не видно было, как она вытаскивает батарейку из тонкой дамской «Нокии».

– Думаю, мы все-таки настаиваем на наглядной демонстрации, – сказал Сивелл.

– Как много нужно показать? – уточнил я.

– Все, на что ты способен, парень, – проворчал Сивелл.

День у меня был длинный и тяжелый, и я вымотался как собака, поэтому остановил свой выбор на единственной форме, которую мог осилить в этих условиях, – зажег шар-светлячок. Он получился бледным, почти незаметным в свете флюоресцентной лампы. Сивелл, похоже, не впечатлился. А вот квадратное лицо Стефанопулос озарила широкая улыбка, выражавшая такой неподдельный восторг, что я на миг очень ясно увидел ее маленькой девочкой в прелестной розовой комнате, полной игрушечных единорогов.

– Он прекрасен, – прошептала она.

В одной кассете пленка размоталась и запуталась, во второй просто перестала крутиться. Экспериментов с этим заклинанием я провел достаточно и понимал: чтобы вывести из строя камеру, нужно увеличить мощность «светлячка». Начал было усиливать его яркость, как вдруг образ у меня в голове почему-то «поехал», и вместо шара на ладони оказался световой столб, упирающийся в потолок. Он был ярко-голубой и неподвижный. Я пошевелил рукой, и луч заплясал по стенам. Как будто я обзавелся переносным прожектором.

– Я ожидал чего-то поинтереснее, – бросил Сивелл.

Погасив луч, я попытался запомнить этот образ, но он ускользал, как сон, который, проснувшись, не хочешь забывать. Было ясно: я проведу многие часы в лаборатории, пытаясь воссоздать в сознании эту форму. Но, как сказал Найтингейл еще в самом начале, знать «форму» – только полдела.

– Камера сдохла? – спросил Сивелл. Я кивнул, и он облегченно выдохнул.

– У нас нет даже гребаной минуты, – тихо сказал он. – Я в такой заднице не бывал с тех пор, как подстрелили де Менезеса. И мой тебе совет, парень: заползи в какую-нибудь дыру поглубже и потемнее и сиди там, пока это дерьмо не перестанет на нас сыпаться и не уляжется ровным слоем.

– А как же Лесли?

– Тебе сейчас не до того, – отрезал он. – Я сам разберусь.

Это означало, что Сивелл, как шеф Лесли, будет ее защищать и любому, кто захочет добраться до нее, придется иметь дело с ним. А мой шеф лежал в реанимации в Университетском госпитале под аппаратом искусственной вентиляции легких и, следовательно, не мог сделать то же самое для меня. Очень хотелось верить, что Сивелл, если б мог, распространил бы и на меня свое покровительство, но утверждать было нельзя. Спасибо хоть не сказал: «Сам выкручивайся».

– Ну и что нам с этой хренью дальше делать? – спросил Сивелл.

– Вы меня спрашиваете?

– Нет, твою мать, стол!

– Не знаю, – сказал я и добавил: – Сэр. Я вообще очень много чего не знаю.

– Так займись самообразованием, констебль! Не знаю, как ты, а я лично не думаю, что этот Генри Пайк намерен останавливаться. Как по-твоему, а?

Я покачал головой.

Стефанопулос кашлянула и постучала пальцем по циферблату своих часов.

– Я тебя отпущу, – проворчал Сивелл. – Но только потому, что мы должны раз навсегда покончить с этим потусторонним дерьмом, пока какая-нибудь шишка из Ассоциации со страху не дошла до архиепископа Кентерберийского.

– Сделаю все, что в моих силах, – пообещал я.

Судя по взгляду Сивелла, он очень хотел, чтобы «моих сил» было достаточно.

– В следующий раз, – буркнул он, – включай мозги, прежде чем открыть рот. Как тогда, после заварухи в Хэмпстеде, ясно тебе?

– Предельно, – кивнул я.

Входная дверь резко распахнулась, и на пороге возник незнакомый мужчина. Средних лет, седеющий, широкоплечий и с необычайно густыми, кустистыми бровями. Даже если бы я не видел его профиль в базе, я и так узнал бы Ричарда Фолсома, заместителя комиссара, одного из самых больших полицейских начальников. Он поманил Сивелла пальцем:

– Алекс, на два слова.

Сивелл скользнул взглядом по испорченному магнитофону.

– Перерыв, – сказал он, здороваясь за руку с Фолсомом. Затем послушно вышел вслед за ним из кабинета. Стефанопулос вперилась в меня своим фирменным свирепым взглядом, но как-то без энтузиазма. Я же размышлял, хранит ли она еще свою коллекцию Маленьких Пони.

Вернувшись, Сивелл объявил, что допрос будет продолжен в соседнем кабинете, где все записывающие устройства в полном порядке. Там мы отдали дань освященной временем традиции говорить одну только правду и при этом врать не краснея. Я сообщил, что нам с Найтингейлом из весьма солидного источника стало известно, что группа лиц – во всяком случае, точно больше одного, – совершившая серию беспричинных нападений в Вест-Энде, соберется на Боу-стрит. Мы отправились выслеживать ее и были обстреляны неизвестными из укрытия.

– Господина заместителя комиссара особенно тревожит потенциальная угроза для Королевской оперы, – сказал Сивелл.

Фолсом, очевидно, был до некоторой степени театралом, пристрастившимся к Верди вскоре после получения чина заместителя комиссара. Внезапная тяга к искусству – распространенное явление среди полицейских в годах и в чинах. В принципе, это банальный кризис среднего возраста, только под итальянскую оперу и в шикарных залах с канделябрами.

– Мы полагаем, что цель преступников может находиться на Боу-стрит, – сказал я, – однако, как показало расследование, она не имеет отношения к Королевской опере.

К шести утра была готова нейтральная версия событий, которую Сивелл уже мог преподнести Фолсому. Я практически спал сидя. Думал, меня теперь отстранят от работы. А если нет, как минимум сообщат, что мне грозит дисциплинарное взыскание или передача дела в Комиссию по рассмотрению жалоб на полицию. Но ближе к семи часам меня просто отпустили.

Сивелл предложил подвезти меня, но я отказался. И медленно побрел по Сент-Мартинс-лейн. От напряжения и усталости меня била дрожь. За ночь погода изменилась: небо стало грязно-серым, дул холодный ветер. В субботу час пик начинается довольно поздно, и город еще хранил сонное спокойствие раннего утра. Я перешел Нью-Оксфорд-стрит и направился в сторону Безумства. Ожидал худшего, и эти ожидания вполне оправдались. По крайней мере, одна полицейская машина без маркировки уже стояла напротив особняка на другой стороне улицы. Нельзя было разобрать, есть ли кто-нибудь внутри, но я на всякий случай помахал рукой. И направился к парадному входу, потому что лучше уж сразу оценить истинное положение вещей. А еще потому, что был слишком измотан, чтобы давать круг мимо конюшен к черному входу.

Вопреки ожиданиям, внутри меня встретила не полиция, а два солдата в боевой форме и с винтовками. Они были в лесном камуфляже и в бордовых беретах со значками военно-десантных войск.

Двое заблокировали проход к гардеробу, еще двое встали по обе стороны от входа в атриум, готовые схватить любого, кто настолько не дорожит жизнью, чтобы вступить в схватку с вооруженными десантниками. Кто-то, похоже, очень серьезно вознамерился обеспечить безопасность особняка.

Десантники не стали преграждать мне путь оружием, но от них так и веяло той самой грозной силой под маской безразличия, благодаря которой на улицах Белфаста до подписания мирного соглашения было так весело. Один кивнул в сторону ниши, где в прежние галантные времена дежурил привратник. Теперь там сидел еще один десантник, с сержантскими погонами. Он пил из кружки чай и листал «Дейли Мейл». Этого я узнал – Фрэнк Кэффри, доверенное лицо Найтингейла в Пожарной службе. Он приветливо кивнул мне, жестом приглашая подойти. Я мельком глянул на его шевроны: четвертый батальон парашютных войск, входит в состав территориальной армии. Фрэнк, очевидно, состоял в запасе. Теперь было понятно, где он тогда достал фосфорные гранаты. Сейчас он наверняка тоже действовал по блату, но уж точно в интересах Найтингейла. Офицеров в помещении не было – очевидно, они, презрев долг, спокойно вернулись в казармы, свалив все на сержанта.

– Я не могу пропустить вас, – сказал Фрэнк. – Пока ваш начальник не придет в себя или не будет назначен его официальный преемник.

– Кто так распорядился?

– О, это часть общего соглашения, – сказал Фрэнк. – У нашего подразделения с Найтингейлом давняя связь. Свои, скажем так, счеты.

– Эттерсберг? – спросил я, начиная догадываться.

– Есть долги, которые нельзя оплатить, – сказал Фрэнк. – И есть дело, которое должно быть сделано любой ценой.

– Мне нужно внутрь, – взмолился я, – я должен попасть в библиотеку.

– Извини, парень, – покачал головой Фрэнк. – В соглашении четко сказано: запрещено несанкционированное проникновение за границы основного периметра.

– Основного периметра, – повторил я. Фрэнк явно на что-то намекал, но я совсем отупел от усталости и не понимал, на что именно. Ему пришлось повторить несколько раз, прежде чем до меня дошло – каретный сарай находился вне этих границ.

Я вышел наружу, под неяркое утреннее солнце. Обогнул особняк и направился к гаражу. Снаружи стоял видавший виды «Рено Эспейс» с явно фальшивыми номерами – такая машина могла принадлежать только десантникам. Я открыл гараж и проверил, в порядке ли «Ягуар». Потом достал из-под верстака чехол и накинул его на раритетное авто. Затем устало поднялся по лестнице к себе. И обнаружил, что меня опередила Тайберн.

Стоя спиной ко мне, она рылась в старых чемоданах и прочем хламе, который я свалил в дальнем конце комнаты. Портреты Молли и, как я понял, Найтингейла-старшего стояли у стены. Опустившись на колени у тахты, Тайберн вытащила из-под нее еще один чемодан.

– Раньше такие называли корабельными сундуками, – сказала она, не оборачиваясь. – Он достаточно плоский, чтобы можно было задвинуть под кровать. Таким образом, собираясь в путешествие, вы свободно могли упаковать все свои вещи по отдельности.

– Скорее уж ваш слуга мог их упаковать, – отозвался я. – Или горничная.

Тайберн вынула из чемодана аккуратно сложенную льняную рубашку и положила на тахту.

– У большинства людей не было слуг, – сказала она, – и им приходилось справляться самостоятельно.

Найдя то, что искала, она поднялась с колен. На ней был элегантный брючный костюм из итальянского атласа и практичные черные туфли. На лбу, там, куда попал отлетевший осколок мрамора, еще осталась царапина. Тайберн продемонстрировала мне свою находку: желтовато-коричневый картонный футляр, в котором, судя по всему, были виниловые пластинки.

– Дюк Эллингтон и Аделаида Холл, «Креольская любовь». «Виктор рекорд» [46], оригинальное черно-золотое издание, – сказала она. – И такая редкость у него валяется в чемодане в кладовке!

– А вам она зачем, продать на Ebay? – поинтересовался я.

Тайберн холодно глянула на меня.

– Вы пришли собрать вещи?

– Да, если вы не возражаете.

– Пожалуйста, – сказала она, – начинайте.

– Спасибо, вы очень добры, – ответил я.

Почти вся моя одежда осталась в особняке. Но, поскольку Молли никогда не убиралась в каретном сарае, я умыкнул сюда водолазку и джинсы, а теперь выудил их из-за дивана. Ноутбук был там, где я его оставил, – на кипе журналов. А вот чехол от него пришлось поискать. Все это время Тайберн не сводила с меня ледяного взгляда. Ощущение было, будто моешься в ванной под наблюдением мамы.

Как справедливо заметил Фрэнк, есть дело, которое должно быть сделано любой ценой. Я выпрямился и взглянул Тайберн в глаза.

– Послушайте, – начал я, – я очень сожалею, что испортил ваш фонтан.

На миг мне показалось, что это сработало. Могу поклясться, ее взгляд чуть смягчился, в нем как будто даже мелькнуло понимание. Но тут же исчезло, осталась лишь прежняя холодная ярость.

– Я навела о вас справки, – бросила она. – Ваш отец наркоман и был им последние тридцать лет.

По идее, такие слова не должны меня ранить. Я с двенадцати лет знаю, что отец наркоман. Он достаточно спокойно среагировал, когда я узнал, и постарался как следует объяснить мне, что это значит. Потому что не хотел, чтобы я пошел по его стопам. Отец был одним из немногих людей в стране, получающих героин по рецепту, – спасибо его большому поклоннику, доктору местной поликлиники, стремившемуся поддержать неудачливую легенду лондонского джаза. Он никогда не бросал колоться, но никогда и не переставал себя контролировать, и слова «твой отец наркоман» действительно не должны были меня ранить. Но, разумеется, ранили.

– Вот черт! – «удивился» я. – Хорошо же он это скрывал. Я в шоке.

– Неудачи прямо-таки преследуют вашу семью, верно? – продолжала Тайберн. – Вы так разочаровали своего преподавателя химии, что он даже написал об этом письмо в «Гардиан». Вы были его любимчиком – в обратном смысле, разумеется.

– Я знаю, – парировал я. – Папа вырезал эту статью и бережно хранит в альбоме.

– А когда вас уволят за тяжкое должностное преступление, он и эту новость вырежет из газеты и спрячет в альбом? – поинтересовалась Тайберн.

– Заместитель комиссара Фолсом, – догадался я. – Он – ваш человек, так?

Тайберн неискренне улыбнулась.

– Люблю следить за карьерой молодых и успешных, – сказала она.

– Веревки из него вьете, а? – спросил я. – Надо же, на что только люди не готовы ради того, чтобы перепихнуться.

– Питер, пора уже повзрослеть, – усмехнулась она. – Дело во власти и взаимовыгодном сотрудничестве. А если вы до сих думаете в основном гениталиями, это не значит, что всех надо судить по себе.

– Рад слышать, – улыбнулся я. – Кто-то же должен ему сказать, чтобы привел в порядок брови. Тот пистолет – ваша работа?

– Не говорите ерунды.

– Но это вполне в вашем духе. Найти кого-то, кто решит за вас все проблемы. Макиавелли бы оценил.

– Вы что, читали Макиавелли? – подняла она бровь. Я замялся, и она истолковала это верно.

– А вот я как раз читала. В оригинале, на итальянском языке.

– Зачем вам это понадобилось?

– Чтобы защитить диплом, – ответила она. – В Оксфорде, в Колледже Святой Хильды [47]. История и итальянский язык.

– По обеим специальностям, разумеется, с отличием? – спросил я.

– Разумеется, – кивнула она. – Теперь понимаете, почему жалкие аристократические замашки Найтингейла не производят на меня абсолютно никакого впечатления?

– Так все же, вы организовали это нападение?

– Нет, – ответила она, – не я. Да и нечего там было организовывать, Найтингейл так и так бы напортачил рано или поздно. Однако даже я не ожидала, что он так по-идиотски даст себя подстрелить. Ну и ладно, нет худа без добра.

– А почему же вы не заходите внутрь? – спросил я. – Зачем торчите в этом жалком каретном сарае? Особняк гораздо импозантнее, а какая там библиотека, вы просто не представляете! Ее можно сдавать как съемочный павильон какой-нибудь кинокомпании, целое состояние сделаете.

– Всему свое время, – улыбнулась Тайберн.

Я нашарил в кармане ключи.

– Вот, я вам даже ключики одолжу. Уверен, вы уговорите десантников пропустить вас внутрь, – сказал я, протягивая ей связку. Тайберн отвернулась, ключи так и остались у меня в руке.

– Положительная сторона случившегося, – сказала она, – в том, что теперь есть возможность все взвесить и решить, как управлять этим дальше.

– Но пока вы не можете войти внутрь, так ведь? – не унимался я.

Мне вспомнились Беверли Брук и «враждебные магические поля».

Тайберн посмотрела на меня с ледяным презрением герцогини – нынешним женам футболистов так нипочем не научиться. И на миг меня словно окатило вонью канализационных коллекторов и больших денег, грязных дел, которые проворачивают за сигаретами и бренди. Но поскольку Тайберн все же дама современная, к этому букету примешались тонкие ароматы капучино и вяленых на солнце томатов.

– Вы все собрали? – спросила она.

– Остался только телевизор. Он тоже мой.

Тайберн сказала, что я смогу забрать его в любое удобное время.

– И что он только нашел в вас? – вопросила она, качая головой. – Почему сделал вас хранителем тайного пламени?

«Интересно, – подумал я, – что еще за «тайное пламя»?» И сказал:

– Наверно, просто повезло.

Она не удостоила меня ответом. Повернулась спиной и снова принялась рыться в вещах. Я вышел, размышляя, что же она все-таки ищет. По пути к гаражу услышал приглушенный лай и обернулся. В окне третьего этажа белело печальное лицо Молли – она стояла, прижав к груди Тоби. Я как мог ободряюще помахал им и отправился посмотреть, жив ли еще мой начальник.

У дверей его палаты дежурил офицер вооруженной полиции. Я показал удостоверение, и он попросил меня оставить сумки снаружи.

Оказывается, в современной палате интенсивной терапии бывает до странности тихо. Все диагностические приборы начинают издавать звуки, только если что-то не так. А поскольку Найтингейл дышал нормально, сопения сквозь трубку а-ля Дарт Вейдер тоже не было.

На фоне клеенчатой больничной простыни немаркого пастельного оттенка его лицо выглядело бледным и постаревшим. Одна рука безвольно лежала поверх одеяла, к ней тянулось с полдюжины проводочков и трубочек. Посеревшее лицо осунулось, глаза были закрыты. Но дышал он ровно, спокойно и, главное, самостоятельно. На тумбочке рядом стояла мисочка винограда и ваза с полевыми цветами, торчащими в разные стороны.

Я постоял некоторое время возле кровати. Хотел что-нибудь сказать, но, как назло, ничего не приходило в голову. Удостоверившись, что никто не смотрит, я взял его ладонь и легонько сжал. Она оказалась неожиданно теплой. И словно бы слегка повеяло мокрой сосновой хвоей, дымом костра, запахом брезентовой палатки. Очень слабо, я так и не понял, вестигий это или просто показалось. Тут меня повело в сторону, и я почувствовал, что сейчас свалюсь от усталости. В углу палаты стояло казенное кресло, неудобное даже на вид: кожзаменитель поверх жаропрочного пенного наполнителя и каркаса из ДСП. Я решил, что точно не усну в нем, сел, уронил голову набок и отключился через полминуты.

Ненадолго открыв глаза, я увидел, что вокруг Найтингейла суетятся две медсестры и доктор Валид. Я осовело уставился на них. Доктор Валид заметил меня и велел спать дальше – по крайней мере, мне так показалось.

В следующий раз я проснулся от запаха кофе. Доктор Валид принес латте в картонном стаканчике и продолговатые пакетики сахара в таком количестве, которое могло бы легко пробить брешь в моем бюджете на еду.

– Как он? – спросил я.

– У него огнестрельное ранение груди, – сказал доктор Валид, – а такая штука не может не уложить человека на больничную койку.

– Но он поправится?

– Жить будет, – сказал доктор, – но за полное восстановление не могу поручиться. Однако он дышит без аппарата искусственной вентиляции, и это хороший знак.

Я отхлебнул горяченный кофе и обжег язык.

– Меня выдворили из Безумства, – сказал я.

– Я знаю, – кивнул доктор Валид.

– Вы можете помочь мне вернуться туда?

– Нет, – усмехнулся доктор, – этого я не могу. Я всего лишь гражданский специалист, консультант по вопросам, связанным с мистикой. И сейчас, когда Найтингейл недееспособен, доступ в Безумство одобряет комиссар, а то и кто-то еще выше.

– Неужели министр внутренних дел? – удивился я.

– Как минимум, – кивнул доктор. – Вы уже решили, что будете делать дальше?

– Здесь откуда-нибудь можно выйти в интернет? – спросил я.

Все университетские клиники одинаковы: стоит открыть нужную дверь, и вы уже не в больнице, а в медицинском учебно-научном центре. У доктора Валида были здесь кабинет и, к моему изумлению, кафедра.

– Студентам я преподаю не мистику, – сразу пояснил доктор. Будучи человеком скромным, он не стал упоминать, что является гастроэнтерологом с мировым именем. – Но может же у меня быть хобби, – добавил он.

– Моим хобби, очевидно, станет поиск работы, – уныло сказал я.

– На вашем месте я бы сначала отправился в душ и только потом на собеседование, – заметил доктор Валид.

Его кабинет представлял собой узкую неудобную комнату с окошком в дальнем конце и с рядами книжных полок на двух длинных стенах. Буквально везде громоздились кипы научных журналов, всевозможных папок и справочников. Край одной из узких полок служил рабочим столом, и там в море бумаг опасно балансировал компьютер. Свалив на пол свои пожитки, я вытащил ноутбук и подключил его к сети, чтобы подзарядить. Модем скрывался под пачкой журналов под названием «Гат [48]: международный журнал по гастроэнтерологии и гепатологии». Напечатанный стильным шрифтом подзаголовок гласил, что гастроэнтерологи всего мира признают «Гат» лучшим журналом по гастроэнтерологии. Я не знал, радоваться или переживать от мысли, что в мире есть еще и другие журналы, посвященные тому, как работает мой кишечник. Разъем модема выглядел подозрительно и наверняка не имел отношения к стандартной технике, установленной здесь Национальной службой здравоохранения. Я спросил об этом доктора Валида, и он сказал, что просто очень бережет свои материалы.

– Кто же способен на них покуситься? – удивился я.

– Другие исследователи, – отозвался доктор, – все время пытаются присвоить мои работы.

По его словам, особенно усердствовали гепатологи.

– Ну а чего вы хотите от людей, которые столько работают с желчью? – вопросил доктор и явно расстроился, когда я не понял шутки.

Худо-бедно обустроив себе рабочее место, я внял совету доктора, и тот проводил меня до душевой в конце коридора. Кабина размерами и оборудованием отвечала любым нуждам, как то: присутствие паралитика вместе с коляской, а также его сиделки и собаки-поводыря. Нашелся там и здоровенный брусок антибактериального мыла с лимонным ароматом, настолько ядреного, что можно было смыть не только грязь, но и верхний слой эпидермиса.

Стоя под душем, я размышлял о том, как же все-таки вышло, что Найтингейла подстрелили. Вопреки страшным историям, которыми изобилует «Дейли Мейл», огнестрельное оружие не купишь запросто в любом пабе. Особенно крутой самозарядный пистолет вроде того, что столь внезапно вчера оказался при себе у Кристофера Пинкмана. А это означало, что Генри Пайк никоим образом не мог привести Пинкмана на место действия за те двадцать минут, которые мы провели в здании Королевской оперы, прежде чем выйти из его служебного входа. Значит, он должен был заранее знать, что мы станем ловить его на Боу-стрит. Отсюда следует одно из трех: либо он предвидит будущее, либо читает чьи-то мысли, либо один из участников плана – его марионетка.

Первое я отмел сразу. Во-первых, слишком уважаю причинно-следственную связь. А во‐вторых, Генри Пайк никогда раньше не делал ничего такого, что позволило бы заподозрить у него способность к предвидению. Проведя некоторое время в общей библиотеке Безумства, я выяснил, что такого понятия, как чтение мыслей, просто не существует. По крайней мере, в той форме, чтобы слышать мысли других людей как голос из телевизора. Нет, кто-то сообщил Генри Пайку или тому, у кого он изъял тело, все подробности нашего плана. Найтингейл этого не делал, я тоже. Остается отдел расследования убийств. Но Стефанопулос и Сивелл избегают говорить о магии даже с теми, кто ею официально владеет. Невозможно представить, чтобы они обсуждали ее между собой. А Лесли наверняка следует примеру руководства.

Я вышел из душа, отмытый до приятного скрипа. Полотенце, которым я вытирался, было жестким от частых стирок, как наждачная бумага. Шмотки из моей каморки в каретном сарае были не сильно свежие, но однозначно чище того, в чем я пришел. Немного поплутав по коридорам, я все же нашел кабинет доктора Валида.

– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор.

– Человеком, – ответил я.

– Что ж, это радует, – сказал он. Потом показал, где кофемашина, и оставил меня наедине с ноутбуком.

С момента, когда человек перестал бесцельно бродить по земле и принялся самостоятельно выращивать растения и скот, структура общества начала меняться, постоянно усложняясь. Когда мы перестали спать с собственными сестрами, построили стены, храмы и пару-тройку приличных ночных клубов, эта структура стала такой сложной, что человеку просто невозможно было удержать ее в голове. Так появилось административное управление. С его помощью одна большая сложная система делится на ряд более мелких, взаимодействующих между собой. Необязательно знать принцип этого взаимодействия и даже роль, которую выполняет в нем твой кусочек работы. Главное – делать эту самую работу, и механизм будет крутиться. И чем более разнообразные функции у организации, тем сложнее структура ее систем и подсистем. Если она, подобно столичной полиции, и теракты предотвращает, и бытовые конфликты урегулирует, и автомобилистам не дает пешеходов сбивать, то ее система воистину очень сложна.

Одно из главных требований нашей сложной системы в том, что каждая ЧОК, то есть Часть Оперативного Командования, должна иметь доступ к базам данных ХОЛМС-2 и КРИМИНТ [49]. Этот доступ возможен либо через официальный пункт ХОЛМС, либо с ноутбука через специальную программу, установка которой требует предварительного одобрения. Заявки на доступ обрабатывает Департамент информации, они тоже отвечают только за свой кусочек работы и поэтому не делают различий между отделом по борьбе с организованной преступностью и Безумством. Да, оно является самостоятельной частью оперативного командования, потому что никто не понимал, как его иначе внести в организационную структуру столичной полиции. Инспектору Найтингейлу это, естественно, ни о чем не говорило. А вот для вашего покорного слуги это означало не только возможность доступа в ХОЛМС-2 с личного ноутбука, но и уровень этого самого доступа не ниже, чем у главы Департамента расследования тяжких преступлений.

И это было очень кстати, ибо в число моих подозреваемых входил старший инспектор Сивелл, а это та цель, в которую стоит бить только наверняка. То же самое касалось сержанта Стефанопулос, которая также была посвящена в наш план. Я ведь не хотел стать героем новой шутки: «Знаете, что сталось с констеблем, который сказал сержанту Стефанопулос, что она – тупая марионетка в руках злобного неупокоенного духа?» Подозреваемым номер четыре был доктор Валид, именно поэтому я так уклончиво ответил ему на вопрос о моих дальнейших планах. Лесли была подозреваемым номер пять. А шестым, что меня особенно пугало, был я сам. Потому что Брендон Купертаун в период между убийством Уильяма Скермиша и собственного ребенка даже не подозревал, что он уже не тот, кем был прежде. Доказать это я никак не мог, но был практически уверен.

От Лесли не исходило никаких тревожных импульсов. Может быть, секвестр тела можно как-то скрыть? Или, что вероятнее, я просто не столь восприимчив, как привык думать? Найтингейл не раз говорил, что искусство отличать вестигии от фокусов собственного сознания достигается и совершенствуется на протяжении всей жизни. Я уже делал предположения насчет того, кому можно доверять, но больше не собирался допускать такой страшной ошибки.

После душа я подошел к зеркалу и некоторое время смотрел на свое отражение, собираясь с духом. Наконец решился – открыл рот и внимательно осмотрел. Потом закрыл глаза и надавил пальцами на щеки. Никогда в жизни так не радовался, щупая свои коренные зубы. Ибо теперь точно знал, что мое лицо не изломано по воле Генри Пайка. Пока.

Я загрузил ХОЛМС и ввел свои логин и пароль. То есть номинально они, конечно, были не мои, а Найтингейла, и должны были перестать работать, как только он потерял дееспособность. Но, очевидно, отключить их просто ни у кого не дошли руки, ибо медлительность – еще одна ключевая характеристика цивилизации и административного управления. Я начал с самого начала, с убийства Уильяма Скермиша в Ковент-Гардене 26 января.

На поиски у меня ушло три часа и две чашки кофе. Искомое нашлось в материале по делу доктора Фрамлина. Агрессивное воздействие началось с того, что на Стрэнде сбили велокурьера. Потом его увезли в Университетский госпиталь для оказания помощи, но еще на месте происшествия, пока ехала «Скорая», он успел дать показания констеблю в форме. Сообщил, что автомобиль обогнал его и намеренно спихнул с дороги. Лесли утверждала, что ДТП произошло в «слепой зоне», которая каким-то чудом не просматривается камерой наблюдения. Но в официальном отчете говорилось, что курьера сбили рядом со станцией «Черинг-кросс». А в Лондоне вокруг железнодорожных станций «слепых зон» нет с девяностых годов, когда ИРА объявила их законными целями для нанесения ударов. Я залез в самые недра архива ХОЛМС – какой-то истинный маньяк из отдела расследования убийств залил туда абсолютно все записи со всех камер от Трафальгар-сквер до Олд-Бейли. Правда, почти без наименований, и я извел еще часа полтора, чтобы найти нужную. Курьер не смог сказать, что за автомобиль подрезал его, но на записи было четко видно: на обочину его спихнула потрепанная «Хонда Аккорд». Качество видео не позволяло разглядеть ни водителя, ни номер машины, и я проследил ее движение до светофора на Трафальгар-сквер, где у камеры разрешение выше. Но еще до этого понял, кто за рулем.

Все сходилось. Она была рядом, когда Купертаун убивал свою жену и ребенка, была со мной в кинотеатре, где случился инцидент с кассиром, присутствовала при нападении на доктора Фрамлина. И вместе с нами обсуждала план операции у Королевской оперы. А потом явилась туда вместе с группой быстрого реагирования, как раз вовремя, чтобы забрать пистолет.

Итак, главный подозреваемый – Лесли Мэй. Ее тело присвоил Генри Пайк, она стала безвольной марионеткой, частью его безумного спектакля хаоса и ярости. Но когда она ею стала? Той ночью, когда Уильям Скермиш лишился головы, а я повстречал Николаса Уоллпенни? И тут я вспомнил про Прелестную Полли из оригинального текста Пиччини – молчаливую девушку, за которой Панч волочится после того, как убил жену и ребенка. Он звонко целует ее, а она «совсем не против». Потом он поет: «Когда б все жены мира в моей бы были воле, я всех бы их убил ради Прелестной Полли».

Как-то раз в Ковент-Гардене мамаша потеряла сына. Это была по-старомодному правильная англичанка: отлично сшитое скромное платье с цветочным орнаментом, в руке – со вкусом подобранная сумочка. Они с сынишкой отправились в Вест-Энд за покупками и намеревались заодно посетить Музей транспорта. Она немного засмотрелась на витрину магазина, а когда снова повернулась к своему шестилетнему сыну, того уже и след простыл.

Я очень хорошо помню ее лицо, когда она нашла нас, полицейских. Внешне само спокойствие, губы чопорно поджаты, как и положено в британском обществе. Но ее выдавал растерянный, бегающий взгляд – она сама еле сдерживалась, чтобы не броситься бежать во все стороны сразу. Я старался успокоить ее, пока Лесли сообщала в участок и организовывала поиски. Не помню, что именно я говорил – наверно, просто какие-то слова утешения. Но видел, как она мелко-мелко дрожит, и понимал, что вот здесь и сейчас, на моих глазах, рушится жизнь человека. Пацан спустя пару минут нашелся, его привел один добросердечный клоун откуда-то с задворков Церкви актеров. Я смотрел на безутешную мать в тот самый момент, когда они появились. И на моих глазах страх и тревога стирались с ее лица, уступая место облегчению. В конце концов передо мной снова оказалась строгая и практичная дама в сарафане и удобных кожаных босоножках.

Вот теперь я понял этот страх – не за себя, а за кого-то близкого. Лесли подверглась секвестру, и Генри Пайк сидит у нее в голове вот уже три месяца. Я стал вспоминать, когда мы последний раз виделись. Было ли в ее лице что-то странное? Перед глазами всплыла ее улыбка, широкая, искренняя, во все тридцать два. Улыбалась ли она мне в последнее время? Наверное, да. Если бы Генри Пайк применил к ней диссимуло, сделал из нее Пульчинеллу, она бы точно не смогла скрыть обезображенные зубы. Как изгнать из ее головы Генри Пайка, я не представлял. Но понимал, что если доберусь до нее прежде, чем злобный дух разнесет ей лицо, то буду хотя бы знать, как это предотвратить.

Когда доктор Валид вернулся в кабинет, у меня уже был готов план.

– И какой же? – поинтересовался доктор.

Я рассказал, и он заключил, что план совершенно безумный.