Я доехал на метро до самого «Свисс-Коттедж» и был уже на четверть пути к Фитцджонз-авеню, как вдруг задумался: а что я, собственно, делаю? Мало того что я поставил машину в гараж и зачем-то пересел на общественный транспорт, так теперь еще пешком поднимаюсь по одному из самых крутых холмов Лондона. Хотя вполне мог доехать до Хэмпстеда и тогда бы не поднимался, а спускался. Было еще светло, и солнечные лучи косо ложились на аллею сквозь ветви обрамляющих ее деревьев. В руке я нес цветы – пурпурные розы, очень темные, почти черные. Я шел и размышлял, для кого же они.

Было очень тепло. Я развязал галстук и сунул его в карман пиджака. Мне совсем не хотелось явиться на место насквозь пропотевшим, поэтому я спокойно, неспешно брел по тротуару в тени платанов. Бывают дни, когда какая-то мелодия так и вертится в голове, и поневоле начинаешь напевать ее вслух. Вот и сейчас началось то же самое. Откуда-то из глубин подсознания всплыла «Digging your Scene» в исполнении «Блоу Манкиз». Было странно, что я вообще знаю слова, если учесть, что, когда вышла эта песня, я еще под стол пешком ходил. До места я добрался, когда допел припев в третий раз. Передо мной предстало воздушное здание в готическом стиле, с декоративными башенками по углам и подъемными окнами с белыми рамами. Облицованные мрамором ступени вели к внушительной парадной двери. Но я не стал подниматься, а свернул к воротам во внутренний дворик, поскольку четко знал, куда мне надо. Одернул пиджак, обтер носки ботинок о лодыжки. Оглядел себя и, удовлетворившись результатом, толкнул ворота. Они открылись, и я вошел во двор.

Вдоль всей стены росла душистая жимолость. Ее вьющиеся побеги нависали над дорожкой, образуя зеленый ароматный коридор. Дорожка вела в обширный сад, залитый солнечным светом. Аккуратно подстриженный газон обрамляли фигурные клумбы с петуниями, бархатцами и тюльпанами. Два пузатых керамических горшка, чуть не лопающихся от буйно цветущих растений, стояли по обе стороны от каменных ступеней вниз, в небольшое патио. В его центре располагался фонтан, озаренный вечерним солнцем. Даже я понимал, что фонтан этот не садового центра или гипермаркета. Это была прелестная мраморная купальня для птиц, со статуей обнаженной нимфы, несущей кувшин с водой. Возможно, итальянское Возрождение, я не сильно разбираюсь в истории искусств. Статуя была очень старая. Мрамор потрескался, кое-где небольшие кусочки откололись. От плеча к паху нимфы тянулся потек, более светлый, чем остальная поверхность, – след от воды, стекавшей из кувшина.

Вода манила свежестью. После долгого и медленного подъема на холм мне так хотелось выпить глоточек! У фонтана меня ждала привлекательная женщина средних лет. На ней был желтый хлопковый сарафан, соломенная шляпа и босоножки. Подойдя ближе, я заметил кошачий разрез ее глаз, точь-в-точь как у матери. Кожа у нее была светлее, чем у Беверли, а носик прямой и симпатичный.

Когда-то давно на месте Мраморной арки стоял эшафот. На его виселицах вешали преступников старого доброго Лондона. Эшафоту дали название близлежащей деревни, жителям которой мрачное зрелище казни приносило такой солидный доход, что они выстроили для привлечения зрителей трибуны и назвали их в честь реки, протекавшей мимо. Река звалась Тайберн. На том эшафоте висели в разное время несчастная Элизабет Бартон [35], знаменитый Джентльмен Джек [36], которому до этого четыре раза удавалось избежать казни, и преподобный Джеймс Хэкман [37], осужденный за убийство прелестной Марты Рэй. Беверли как-то упомянула, что ее сестра знакома с «большими людьми». Я решил навести справки, вот и выяснил все это.

– Я подумала, пора нам с вами немного побеседовать, – сказала Тайберн.

Я протянул ей букет, и она приняла его, весело рассмеявшись. Потом обхватила меня за шею и, заставив наклонить голову, поцеловала в щеку. Она пахла элитными сигарами и кожаными салонами дорогих машин, лошадьми и полиролью для мебели, сыром «Стилтон» и бельгийским шоколадом. Но за всем этим исподволь ощущался едва уловимый запах пеньковой веревки, слышался шум толпы, чувствовался последний вздох перед шагом в вечность.

Я постарался разыскать истоки всех погибших рек Лондона. Некоторые, вроде Беверли Брук, Ли или Флит, нашел без труда. Но источник Тайберн, легендарный Пастуший колодец, затерялся где-то в безумном круговороте паровых механизмов, заполонивших викторианский Лондон во второй половине девятнадцатого века. Я не сомневался, что он питает вот этот самый фонтан, но его, как я понял, присвоил некий предприимчивый чиновник в последние дни существования Британской империи.

Было жарко. Очень хотелось пить.

– О чем же вы желаете побеседовать? – спросил я.

– Во-первых, – начала Тайберн, – я хотела бы знать, каковы ваши намерения в отношении моей сестры?

– Мои намерения? – переспросил я. Во рту было невыносимо сухо. – Мои намерения абсолютно честны.

– Неужели?

Она наклонилась к фонтану взять вазу, стоявшую позади статуи.

– И поэтому вы потащили ее к этим отбросам общества?

Воспитанный молодой полисмен такие слова в принципе не должен употреблять по отношению к гражданам.

– Это была подготовительная вылазка, разведка, – пояснил я. – И потом, Оксли и Айсис – не отбросы.

Тайберн провела тыльной стороной ладони по спине мраморной нимфы. Вода, сочащаяся из амфоры, потекла широкой струей, и Тайберн поднесла к ней вазу.

– Все равно, – сказала она, разворачивая букет, – не тот круг общения, которого хотелось бы для родной сестры.

– Родственников не выбирают, – непринужденно улыбнулся я, – слава богу, мы можем выбирать хотя бы друзей.

Тайберн, неприязненно зыркнув на меня, принялась вынимать цветы из обертки и ставить их в вазу. Ваза была самая обычная, из стеклопластика, с широким дном, как у мерной колбы. Такую можно купить за пятьдесят пенсов на любой барахолке.

– Я не питаю личной неприязни ни к Старику, ни к его людям, – сказала Тайберн. – Но на дворе двадцать первый век, это мой город, и я не для того тридцать лет горбатилась, чтобы теперь этот «романтик с большой дороги» вздумал вернуться и присвоить то, что принадлежит мне.

– И что же, по-вашему, вам принадлежит?

Она не стала отвечать. Распределив цветы в вазе, водрузила ее на ближайшую стену патио. Букет, который я купил, был последним, и цветы еще на витрине начали клонить головки. Но, как только Тайберн поставила их в вазу, тут же выпрямились, раскрылись, стали ярче и одновременно как будто темнее.

– Питер, – сказала она, – вы наверняка заметили, как в Безумстве все устроено. Вернее сказать, не устроено. Вам известно, что в правительстве оно не имеет никакого официального статуса, а столичная полиция поддерживает с ним связь исключительно по привычке и потому что «так заведено». Боже мой, это же просто-напросто традиция! Там все держится на соплях и честном слове, да еще на кумовстве. Типичнейшая староанглийская мешанина. Один-единственный раз им предложили все изменить, так ведь уперлись! У меня есть доступ к таким документам, о существовании которых вы, Питер, просто не подозреваете. Например, о местечке Эттерсберг в Германии – если хотите, справьтесь у вашего мэтра.

– Официально он мой мастер, – поправил я. – Я принес цеховую клятву как его ученик.

Во рту пересохло так, что язык стал неповоротливым и шершавым, словно я целую ночь проспал с открытым ртом.

– Ну что тут скажешь, – пожала плечами Тайберн. – Я понимаю, что перемены не в характере англичан, но неужели же вам не хочется, чтобы все это было как-то лучше организовано? Серьезнее, что ли? Так ли уж смертельно создание, например, официальной ветви власти, курирующей сверхъестественное?

– То есть Министерства магии? – переспросил я.

– Очень смешно.

«Почему, – думал я, – она не предлагает мне выпить чаю? Я принес ей цветы и мог рассчитывать на ответную любезность в виде чашки чая или кружки пива. Да хоть стакана воды». Я откашлялся, но из горла вырвался какой-то хрип. Мой взгляд упал на фонтан, на струи, падающие в каменный бассейн.

– Вам нравится? – спросила Тайберн. – Семнадцатый век, довольно грубое подражание итальянскому стилю. Кроме самой статуи – была найдена в земле, во время постройки станции «Свисс-Коттедж».

Она провела ладонью по щеке нимфы.

– Мрамор бельгийский, хотя археологи уверяют меня, что он был добыт где-то здесь, неподалеку.

Я не мог понять, почему мне не хочется выпить воды. Я частенько пил воду, когда не было пива, кофе или диетической колы. Пил ее из бутылок, а то и из-под крана. В детстве я вообще пил воду только из-под крана. Набегавшись во дворе, влетал домой разгоряченный, взмокший, открывал кран и подставлял рот под струю, не потрудившись даже взять стакан. Мама обычно ругалась, застав меня за этим делом, а папа просто просил быть осторожнее.

– А вдруг оттуда рыбка выскочит? – говорил он. – Проглотишь и не заметишь!

Папа частенько высказывался в таком духе, и только к семнадцати годам я понял, что он в такие моменты просто бывал обдолбан в хлам.

– Прекратите, – просипел я.

Она очаровательно улыбнулась.

– Что именно прекратить?

Я не имею ничего против алкогольного опьянения. Но на вечеринках рано или поздно наступает момент, когда я словно со стороны гляжу, как пошатываюсь и натыкаюсь на все подряд. И думаю: ну сколько можно, надоело, можно мне уже обратно трезвую голову? Вот теперь меня точно так же стало раздражать внезапное стремление купить букет роз, явиться с ним в Хэмпстед и пить из незнакомых фонтанов. Я сделал шаг назад – вернее, попытался, потому что мне едва удалось шевельнуть ногой.

Улыбка пропала с лица Тайберн.

– Не хотите водички? – спросила она.

Она зашла слишком далеко и понимала это. И понимала, что я понимаю. Чем бы она меня ни опутала, оно действовало слишком исподволь и не могло заставить выполнить такой прямой приказ. И потом, я помнил про рыбку.

– Отличная мысль, – сказал я. – Там через дорогу есть паб. Пойдемте посидим.

– Хитер, стервец, – прошипела Тайберн, вряд ли имея в виду меня. Подалась вперед, глянула мне в глаза. – Вы хотите пить, я знаю. Так пейте!

Я чувствовал, как меня начинает клонить вниз и вперед, к воде. Это было непроизвольно, как судорога или икота, с той только разницей, что сейчас все мое тело действовало, подчиняясь чужой воле. И это вселяло ужас. Я вдруг осознал, что ни Матушка, ни Старик Темза даже не пытались управлять мной. И что, захоти они, я бы встал с ног на голову и принялся ходить на ушах. Имеет ли их сила некий предел? Или Матушка и Старик Темза по какой-то другой причине до сих пор не явились на Даунинг-стрит диктовать свои условия? Потому что случись так, люди бы заметили. По крайней мере, то, что река стала бы значительно чище.

«Должно быть, дело в Найтингейле», – подумал я. Он оплот противостояния человеческого разума сверхъестественным силам. Единственное, что отличает его от любого другого человека, – его магия. Значит, эта магия обеспечивает ему защиту. Голова работала с трудом, но думать вообще тяжело в тот момент, когда живое воплощение печально известной реки Лондона пытается тебя мысленно подчинить.

Чтобы выиграть хоть немного времени, я резко дернулся назад. Помогло слабо, однако меня хотя бы шатнуло не к фонтану, а от него. Найтингейл не успел научить меня блокировать чужую магию, и я решил попробовать Импелло.

Вызвать в сознании форму оказалось много легче, чем я ожидал. Только потом сообразил: воздействие Тайберн затронуло только ту часть мозга, которая отвечает за инстинкты, вот я и поддался панике. В целом же он функционировал как надо.

– Импелло, – произнес я, пытаясь оторвать статую от постамента и поднять ее в воздух.

Раздался грохот трескающегося мрамора. Широко раскрыв глаза, Тайберн резко обернулась. Как только она отвела взгляд, мне сразу стало легче и наконец удалось шагнуть назад. Я мысленно отпустил форму, и в тот же миг голова статуи разлетелась на мелкие осколки. Один ударил меня в плечо, другой острым краем оцарапал щеку, а третий, размером с небольшую собаку, приземлился у самых моих ног.

Купальня для птиц тоже треснула, и вода из нее теперь растекалась по всему патио, словно лужа крови.

Тайберн снова повернулась ко мне. На лбу у нее была царапина, а в сарафане чуть выше бедра зияла прореха – порвало осколком.

Она хранила ледяное молчание, и это был очень, очень скверный знак. Я уже видел такую реакцию: один раз – у своей мамы, другой – у женщины, брата которой только что сбил пьяный водитель. Стараниями прессы люди привыкли думать, что чернокожие женщины все как одна склочные, что они все время скандалят, орут и возмущаются. И либо ведут себя как хабалки, либо хранят достоинство, хоть и живут бедно, стойко переносят трудности и только сетуют: «Почему ж мы концы с концами не сводим?» Но если чернокожая женщина зловеще молчит, вот как Тайберн сейчас, если ее губы сжаты в жесткую линию, а лицо бесстрастно, словно маска, – знайте, вы приобрели смертельного врага. Короче говоря, «вас арестовали, отправляйтесь в тюрьму» [38].

Не болтайтесь рядом с ней, не пытайтесь заговорить – поверьте, это плохо кончится. Вот и я поспешно двинулся прочь. Взгляд черных глаз Тайберн сверлил мне спину. Как только я оказался в относительной безопасности на дорожке в сад, то бросился оттуда со всех ног. Не бежал, конечно, вниз с холма до «Свисс-Коттедж», но шел энергично. Внизу был телефон-автомат, в котором я остро нуждался, ибо во время акта вандализма мой телефон был при мне вместе с батарейкой. Я связался с диспетчером, назвал свой код, и звонок перевели на мобильный Лесли. Она спросила, где меня носит, потому что без меня все идет наперекосяк.

– Слепого мы и без тебя спасли, – сказала она. Подробности раскрывать отказалась: мол, «твой шеф сказал, ты должен был быть здесь вчера». Я спросил, где это «здесь». Как выяснилось, в Вестминстерском морге. Это меня взбесило. Да, слепого спасли, но какой-то бедолага все равно распрощался с лицом и жизнью. Я сказал Лесли, что скоро буду.

Поймал машину и доехал до метро «Свисс-Коттедж». Спустился, перешел на Юбилейную линию и сел на поезд в сторону центра. У леди Тай, скорее всего, не было ни намерения следить за мной в метро, ни людей, способных за это взяться. И было даже в какой-то мере хорошо, что мой телефон взорвался: теперь его нельзя было стащить. Как и любой прибор слежения, который она могла успеть на меня прицепить. Не подумайте, я вовсе не параноик. Просто такие штуки свободно продаются через интернет.

Когда я сел в поезд, час пик достиг своего апогея. Наполненность вагона колебалась где-то между «пожертвуем личным пространством» и «набьемся, как селедки в бочке». Заметив, что пассажиры начинают на меня коситься, я отошел в конец вагона и прижался спиной к межвагонной двери. Еще бы, видок у меня был странный и непонятный: с одной стороны, строгий костюм и спокойное лицо, а с другой – явные следы драки на отнюдь не белой коже. Неправда, что лондонцы в метро не обращают друг на друга внимания. На самом деле мы очень остро воспринимаем друг друга и постоянно прокручиваем в головах возможные сценарии развития событий и собственной реакции. Симпатичный парнишка, но все-таки цветной, а вдруг начнет клянчить деньги? Давать или не давать? А если он скажет что-нибудь забавное, отвечать или нет? И если да, то как – смущенно улыбнуться или расхохотаться в голос? А может, его ранили в драке и ему нужна помощь? Если я помогу, не грозит ли мне это чем-нибудь? А вдруг обернется интересным приключением или головокружительным межрасовым романом? Не опоздаю ли я на ужин? А если он сейчас распахнет пиджак и заорет «Аллах Акбар!», успею ли я добежать до того конца вагона?

На протяжении долгих лет наше общество вырабатывало манеру поведения, которая позволяет без особых усилий сохранить мир и покой в отдельно взятом вагоне метро и, соответственно, добраться в целости и сохранности домой. Люди за шестьдесят называют это «правилами хорошего тона». Они нужны для того, чтобы мы не поубивали друг друга. Это как с вестигиями – их не ощущаешь постоянно, однако бессознательно ведешь себя таким образом, чтобы подстроиться под магию, которая копится вокруг. Как я понял, именно это питает призраков: они «функционируют» за счет вестигиев – так же как светодиодные фонарики работают на долгоиграющих батарейках. И уменьшают расход энергии, когда «заряд» кончается. Я вспомнил дом в Пэрли, где мы расправились с вампирами, – там не ощущалось ничего. Найтингейл говорил, вампиры были обычными людьми до того, как подверглись «воздействию». Какому именно и как, никто не знает. После этого они принялись высасывать магию из любых потенциальных источников в пределах досягаемости, включая вестигии.

– Но этого недостаточно, чтобы поддерживать жизнь, – объяснял наставник. – Поэтому они вечно в поиске новой магии, которую можно поглотить.

Исаак Ньютон полагал, что люди – лучший источник магической энергии. Но ее нельзя отнять у живого существа, хоть немного более высокоорганизованного, чем, например, слизевик. Разве только в момент смерти, но даже и это нелегко. Я тогда задал ему логичный вопрос: почему вампиры пьют кровь? Он ответил, что этого никто не знает. Я спросил, почему никто не пытался выяснить это опытным путем, и Найтингейл очень странно посмотрел на меня. Долго молчал, потом сказал:

– Опыты проводились, во время войны. Но их результаты были признаны неэтичными, и все данные по этим исследованиям засекретили.

– Мы планировали использовать вампиров на войне? – спросил я. И поразился: лицо Найтингейла исказила самая настоящая боль вперемешку с гневом.

– Нет, – резко ответил он. И добавил, уже мягче: – Не мы. Немцы.

Если кто-то говорит вам, что куда-то лучше не соваться, стоит послушать доброго совета и действительно не соваться.

Гении локорум, вроде Беверли, Оксли и других проблемных отпрысков Темзы, тоже являются существами, которые черпают силы из окружающей среды. Бартоломью и Полидори единодушны во мнении, что этих существ питает все великое многообразие жизни и магии, сущее в их владениях. С этим я готов был поспорить, однако не сомневался, что они живут в симбиозе со всем живым в своих «владениях». В то время как вампиры, напротив, являются несомненными паразитами. А что, если и у призраков так же? Если Николас Уоллпенни – симбиотическая сущность и в какой-то мере сам часть вестигиев, которые его окружают и дают ему силу, то неупокоенный вполне может быть паразитом. Призраком-вампиром. Если так, то понятно, почему мозги жертв выглядят как сморщенная цветная капуста – из них высосали магию.

Соответственно, мой ритуал с калькуляторами в качестве жертвенных источников магии только раздразнил аппетит Генри Пайка. Но я подумал вот о чем: нельзя ли приманить неупокоенный дух, распространяя магию вокруг, как бросают за борт рыбные отходы при ловле акул? К моменту, когда поезд остановился на станции «Бейкер-стрит», у меня в голове начал зреть план.

Метро – отличное место для подобных умозаключений. Потому что без них рехнешься от скуки, если только с собой нет чего-нибудь почитать.

На этот раз даже не пришлось показывать в Вестминстерском морге удостоверение. Охрана на входе и так пропустила меня. Найтингейл ждал в раздевалке. Переодеваясь, я в общих чертах рассказывал ему о своей встрече с Тайберн.

– Опять дети Темзы за свое, – вздохнул Найтингейл. – Всегда-то их не устраивает статус-кво.

– А как вам удалось спасти слепого? – спросил я.

– Как я понял, надо говорить не «слепые», – сказал он, – а «люди с нарушениями зрения». Одна очень энергичная юная леди мне довольно пространно это объясняла, пока мы ждали в приемном покое.

– Так как же вы спасли этого человека с нарушением зрения?

– Если бы «мы», – покачал головой Найтингейл. – Это заслуга его собаки-поводыря. Когда начался процесс секвестра…

– Секвестра? – переспросил я.

Выяснилось, что этот термин вывел доктор Валид для обозначения того, что происходит, когда неупокоенный дух овладевает своей жертвой. В юриспруденции это слово означает процесс конфискации имущества человека в счет уплаты его долгов, или когда оно отходит государству, если нажито преступным путем. В нашем же случае конфискуемым имуществом было тело жертвы.

– Так вот, когда секвестр начался, – продолжал Найтингейл, – пес жертвы – кажется, по кличке Малькольм – буквально взбесился и потащил потенциальную жертву прочь. Подчиненные инспектора Сивелла как раз обеспечивали порядок во время сбора пожертвований в этом районе. И один из них вовремя вмешался, не позволив одержимому бедняге Панчу догнать слепого.

– Еще одна победа полицейского оперативного информирования?

– Именно, – кивнул Найтингейл. – Отличилась ваша подруга, констебль Мэй. Она первой прибыла на место происшествия.

– Лесли? Вряд ли она сильно обрадовалась, – заметил я.

– Если быть точным, она сказала: «Какого хрена я постоянно вляпываюсь в это дерьмо?»

– Так кем был при жизни наш слепец, у которого конфисковали тело? – спросил я.

– А с чего вы взяли, что он мертв?

И он провел меня по коридору в комнату, оборудованную в точности как мобильная палата интенсивной терапии. Наличие такой комнаты в морге, если задуматься, внушало некоторое беспокойство. В одном из углов на стуле сидела Лесли, откинувшись на спинку. Она слабо помахала, когда мы вошли. В другом стояла кушетка, по обе стороны от которой различные механизмы пищали, пыхтели и беззвучно мигали. А на кушетке распростерся Теренс Потсли, двадцати семи лет, житель Седжфилда, что в графстве Дарем. Управляющий складом в магазине «Теско». Родственникам наверняка еще не сообщили. Из его лица вертикально торчала конструкция из нержавеющей стали – кажется, это называется «медицинский каркас».

Доктор Валид полагал, что это приспособление позволит успешно провести пластическую операцию на лице, когда решится проблема с «секвестром» несчастного Потсли.

– А я еще на брекеты жаловалась, – поежилась Лесли.

– Он в сознании? – спросил я.

– Нет, похоже, его погрузили в так называемую искусственную кому, – отозвался Найтингейл. – Оксли знает, с кем мы имеем дело?

– Нет, зато Айсис знает, – ответил я. – Она помнит Генри Пайка, неудачливого актера, которого, предположительно, убил Чарльз Маклин, его гораздо более успешный конкурент.

– Тогда понятно, откуда эта ярость, – задумчиво проговорил Найтингейл.

– Его арестовывали? – спросила Лесли.

– Данных очень мало, – ответил я, – возможно, Пайк и был…

– Да не Пайк, – перебила Лесли. – Маклин. Можно случайно избежать наказания за одно убийство. Но за два – это уж совсем невероятно, черт возьми! И несправедливо к тому же.

– Маклин дожил до глубокой старости, – сообщил Найтингейл. – Он был неотъемлемой частью жизни Ковент-Гардена. О первом убийстве я знал, но о Генри Пайке слышу впервые.

– А можно мы поговорим где-нибудь в другом месте? – взмолилась Лесли. – Я больше не могу смотреть на этого парня.

Компания наша состояла в основном из копов, и выбор стоял между пабом и столовой. Столовая была ближе. Я подождал, пока к нам присоединится доктор Валид, и лишь тогда принялся излагать свою идею.

– У меня есть план, – сказал я.

– Не хитрый, надеюсь, – хмыкнула Лесли.

Найтингейл при этих словах не изменился в лице, а доктор Валид едва заметно усмехнулся.

– Вообще-то, – сказал я, – еще какой хитрый.

У Найтингейла был с собой экземпляр пьесы Пиччини. Я раскрыл его на нужной странице и попросил всех обратить внимание на следующий эпизод после избиения слепого попрошайки. А именно, когда констебль приходит арестовать Панча за убийство жены и ребенка.

– В этой сцене констеблем буду я.

– То есть вы добровольно соглашаетесь, чтобы вам проломили голову? – поинтересовался доктор Валид.

– Если вы вчитаетесь в текст, то поймете, что констебль в итоге остается жив, – возразил я. – Как и офицер, который появляется через минуту.

– Думаю, офицером должен быть я, – предположил Найтингейл.

– Ну уж не я, это точно, – вставила Лесли.

– Однако я не очень понимаю, как воплотить ваш план в жизнь, – сказал Найтингейл. – Генри Пайку нет никакого смысла устраивать нашу с ним встречу, как бы хорошо мы ни подходили на роли в этом его спектакле.

– Вот смотрите. – Доктор Валид ткнул пальцем в строчку пьесы. – Панч спрашивает: «Кто посылал за вами?» На что констебль отвечает «Меня прислали за вами». У Панча нет выбора, рок настиг его, и деваться ему некуда. «Мне не нужен констебль», – отвечает он.

– Похоже, вы все перепутали насчет этого Панча, – сказала вдруг Лесли. – Считаете, это некий потусторонний маньяк-убийца, «запертый» в рамках пьесы про Панча и Джуди. А если Панч – это что-то совсем другое?

– А именно? – не понял я.

– А именно материализация негативного общественного сознания, дух преступления и уличных беспорядков. Своего рода потусторонний хулиган. Воплощенный дух бунта и хаоса, агрессивная сущность лондонской толпы.

Все изумленно уставились на нее.

– Я тоже получила аттестат уровня А. Забыл? – спросила она.

– И чего теперь, скажешь, надо действовать иначе? – поинтересовался я.

– Нет, – ответила Лесли, – просто предупреждаю – будьте осторожны. А то решили, мол, знаете что делаете – а на самом деле, может, и не знаете.

– Спасибо, без тебя бы ни в жисть не догадался, – проворчал я.

– Всегда пожалуйста, – отозвалась Лесли. – Ну допустим, вы найдете этого Генри Пайка. Что дальше?

Вот это был хороший вопрос. Я глянул на Найтингейла.

– Я смогу выследить его дух, – ответил тот. – Если подберусь достаточно близко, смогу отследить его путь целиком, вплоть до могилы, где лежат его кости.

– И что потом? – упорствовала Лесли.

Я снова глянул на Найтингейла.

– Потом мы выроем их, сотрем в порошок, смешаем с каменной солью и развеем по ветру над морской гладью, – проговорил я.

– И что, это сработает?

– Раньше всегда работало, – пожал плечами доктор Валид.

– Вам понадобится ордер, – сказала Лесли.

– На арест призрака? Вряд ли, – ответил я.

Ухмыльнувшись, Лесли пододвинула ко мне текст пьесы. Постучала черенком ложки по листу, и я, глянув туда, прочитал:

Констебль: Не вешайте мне лапшу на уши. Вы совершили убийство, и у меня есть ордер на ваш арест.

– Видишь – нужен, если ты собираешься как следует играть свою роль.

– Ордер на арест призрака, надо же, – фыркнул я.

– Здесь я не предвижу затруднений, – вмешался Найтингейл. – Но это означает, что придется отложить операцию по задержанию до позднего вечера.

– Нет, вы что, серьезно? – спросила Лесли, с тревогой глядя на меня. Я постарался всем своим видом выразить абсолютное спокойствие, но выглядело это, по-моему, как-то неубедительно.

– Я полагаю, констебль, что у нас нет выбора, – сказал Найтингейл. – И буду очень признателен, если вы свяжетесь с инспектором Сивеллом и попросите его быть наготове возле Ковент-Гардена в одиннадцать часов вечера.

– Так поздно? – удивился я. – Генри Пайк может нас не дождаться.

– Раньше мы не сможем получить ордер, – пояснил Найтингейл.

– А если это не сработает?

– Тогда настанет очередь Лесли предложить нам план.

Мы вернулись в Безумство, и Найтингейл тут же исчез в магической библиотеке – видно, хотел освежить в памяти заклинания по выслеживанию неупокоенных духов. А я поднялся к себе и достал из шкафа форму. Шлем пришлось долго искать, в конце концов он обнаружился под кроватью. В нем лежал серебряный свисток – такие почему-то до сих пор остаются частью современного полицейского обмундирования. Поскольку мой телефон не пережил взрыва фонтана в патио Тайберн, я достал из ящика стола казенную гарнитуру «Эйрвейв» и вставил туда батарейку. Запихивая в рюкзак форменную куртку, я внезапно подумал, что комната моя по-прежнему больше всего напоминает гостевую спальню. Как будто я живу здесь только временно, пока не найду что-нибудь поудобнее.

Закинув рюкзак на плечо, я повернулся к выходу. И обнаружил, что Молли стоит на пороге и глядит на меня, склонив голову набок.

– Я не знаю, – проговорил я. – Но ужинать мы будем в городе.

Она нахмурилась.

– Первым пойду я, – сказал я, но, по-моему, это особого эффекта не произвело. – С ним все будет в порядке.

Бросив на меня последний скептический взгляд, Молли развернулась и скользнула прочь. Я вышел на лестницу, но она уже исчезла. Спустился вниз, прошел в читальный зал и стал ждать Найтингейла. Он появился спустя полчаса, в «рабочем» костюме и с тростью в руке. Спросил, готов ли я, и я кивнул.

Был прекрасный теплый весенний вечер. Оставив «Ягуар» в гараже, мы отправились пешком. Мимо Британского музея, по Мьюзеум-стрит, а затем по Друри-лейн. Мы шли не спеша, и все равно в запасе оставалось несколько часов. Поэтому мы решили поужинать в индийском ресторане с многообещающим названием «Бенгальский дом», рядом с Королевским театром.

Изучая меню, в котором, к великому счастью, не было картошки, булок с толстой коркой, а также блюд с почечным жиром и подливой, я понял, почему Найтингейл так любит есть вне дома.

Он заказал себе ягнятину с лаймом, а я остановился на курице по-мадрасски, один кусочек которой заставил бы Найтингейла истечь слезами. Для меня же было едва ли не слишком пресно. Парня, выросшего на курице с арахисом и пряном рисе, трудно напугать индийской кухней. Главный закон кулинарии по-западноафрикански гласит: если блюдо не способно при попадании на скатерть ее прожечь, то повар явно пожадничал с перцем. Вообще такого закона, конечно, нет – но у моей мамы, например, в голове не укладывается, как можно есть то, что не прожигает рот насквозь.

В ожидании ужина мы заказали пива, и Найтингейл поинтересовался, каковы мои успехи на ниве дипломатии.

– Помимо вашей маленькой неприятности с Тайберн, – уточнил он.

Я рассказал ему о визите к Оксли и о том, как вела себя Беверли. Умолчав, разумеется, о том, что «тоже хотел искупаться». Отметил, что, на мой взгляд, все прошло нормально и между двумя противоборствующими сторонами установилась некая связь.

– Эта связь, – подытожил я, – послужит базой для дальнейшего взаимодействия.

– Урегулирование конфликтов, – покачал головой Найтингейл. – Значит, вот чему теперь учат в Хендоне?

– Да, сэр, – ответил я. – Но не беспокойтесь, еще там учат бить людей телефонными справочниками, а еще преподают десять лучших способов клепать поддельные улики.

– Старые традиции еще держатся, это не может не радовать, – сказал наставник.

Я отхлебнул пива.

– А вот Тайберн как раз не очень жалует старые традиции.

– Питер, – сказал Найтингейл, – из всех дочерей Матушки Темзы вы умудрились повздорить именно с леди Тай. Вот поэтому, – он многозначительно поднял вилку, – мы и не бравируем магией до тех пор, пока не освоим ее как следует

– А как я должен был поступить?

– Найти слова, которые помогли бы избежать этого конфликта, – с укором проговорил он. – Кем вы ее считаете, бандиткой? Думали, она хочет поставить заглушку вам в мозг? Она спровоцировала вас, чтобы посмотреть, что вы станете делать, – и вы, конечно, не выдержали.

Пару минут мы поглощали наши индийские кушанья. Он был прав – я впал в панику.

– Она, фигурально выражаясь, воткнула заглушку мне в зад, – сказал я. – Именно воткнула, а не вставила.

– О! – произнес Найтингейл.

– Похоже, сэр, это не очень тревожит вас, – заметил я. – Я имею в виду ситуацию с леди Тай.

Найтингейл, дожевав и проглотив кусок мяса, ответил:

– Питер, мы с вами собираемся выступить в качестве козлов, ведущих стадо на убой, а противостоять нам будет могущественный призрак, на счету которого как минимум десять жертв. Вот переживем встречу с ним – тогда и будем волноваться насчет леди Тай.

– Если мне не изменяет память, – сказал я, – это я буду козлом-провокатором, констеблем из пьесы. И памятуя о том, что мой тыл останется неприкрытым, хочу спросить – вы точно уверены, что сможете выследить его?

– Ни в чем нельзя быть уверенным, Питер, – покачал головой наставник. – Но я сделаю все, что в моих силах.

– А если не удастся проследить его путь до самой могилы? – спросил я. – У нас есть план Б на этот случай?

– Молли владеет гемомантией, – сказал Найтингейл. – Это очень впечатляет.

Я напряг свои скудные познания в греческом и переспросил:

– Это что, прорицание при помощи крови?

Найтингейл задумчиво пошевелил губами.

– Не самое удачное определение. Молли сможет помочь вам улавливать вестигии на гораздо большем расстоянии.

– А точнее?

– На расстоянии двух-трех миль, – ответил Найтингейл. – Я сам проделывал это лишь однажды, поэтому затрудняюсь сказать точнее.

– Как это было?

– Я словно погрузился в мир призраков, – сказал Найтингейл. – Хотя, возможно, это и был мир призраков. Возможно, таким образом удастся обнаружить Генри Пайка.

– А почему мы не можем сделать так сразу? – спросил я.

– Потому что вероятность выжить в процессе – один к пяти.

– Окей, – поспешно согласился я, – тогда, пожалуй, сейчас не стоит.

Если есть в Лондоне место, где зародилась моя профессия – я имею в виду ловлю преступников, а не колдовство, – то это здесь, на Боу-стрит, в доме Генри Филдинга. Магистрата, писателя-сатирика и создателя структуры, позднее известной как «Бегуны с Боу-стрит» [39]. Его дом располагается бок о бок с Королевской оперой – тогда она еще называлась просто Королевским театром. Маклин успешно торговал себе выпивкой, изредка поигрывая в спектаклях. Все это я почерпнул в свое время из фильма, который шел по четвертому каналу. Там еще был актер, который играл Императора в «Звездных Войнах». После смерти Генри Филдинга пост судьи перешел к его слепому младшему брату Джону, который способствовал дальнейшему развитию «Бегунов с Боу-стрит». Но, к сожалению, все же не настолько, чтобы те могли помешать Маклину вышибить дух из Генри Пайка практически у них под носом. Неудивительно, что Генри был взбешен. Я бы на его месте тоже пришел в ярость.

Это место стало первой штаб-квартирой полиции в Лондоне. В девятнадцатом веке она переехала на другую сторону улицы и стала называться «Магистрат на Боу-стрит» – пожалуй, самый известный суд в Британии после Олд-Бейли [40]. Оскар Уайльд попал сюда за нарушение общественного порядка, а Уильям Джойс [41] – сам лорд Гау-Гау – отправился отсюда прямиком на виселицу. Здесь взяли под стражу братьев Крэй за убийство Джека Шляпы Маквити [42]. В 2006 году это здание было продано какому-то земельному магнату, который превратил его в отель. История и традиции имеют, бесспорно, очень веский голос в Лондоне, однако шорох купюр все равно слаще.

Первоначальное здание сменил крытый цветочный базар с крышей в виде купола из стекла и железа. Элиза Дулиттл в исполнении Одри Хепберн могла бы купить свои фиалки здесь, прежде чем отправиться дальше позориться своим «кокни», хуже которого только выговор Дика Ван Дайка [43]. Когда в 1990 году Королевскую оперу перестраивали, она поглотила все прилегающие здания, в том числе и цветочный базар. По этой причине мы теперь и стояли у ее служебного входа. У Найтингейла был здесь знакомый, который мог провести нас внутрь.

Это был даже не служебный, а скорее грузовой вход. У иных складов дебаркадеры и то поуже будут. Еще мы увидели огромный подъемник для транспортировки тяжелых и габаритных декораций между этажами. Знакомый Найтингейла по имени Терри – невысокий, лысеющий, в бежевом пиджаке – сказал, что они могут поднимать до пятнадцати тонн и, когда не используются, хранятся на базе в Уэльсе. Почему именно в Уэльсе – не пояснил.

– Мы пришли на встречу с магистратом, – сообщил ему Найтингейл.

Терри кивнул и повел нас по узким коридорам с белеными стенами и противопожарными дверьми. Это сочетание неприятно напоминало Вестминстерский морг. Конечным пунктом нашего пути оказалось складское помещение с низким потолком. Найтингейл сказал, что это подвал цветочного базара.

– На этом самом месте была когда-то приемная дома номер четыре, – сказал он. И добавил, обращаясь к нашему провожатому: – Не беспокойтесь, Терри, обратно мы сами найдем дорогу.

Ободряюще помахав нам, Терри развернулся и ушел. Стены помещения, в котором мы оказались, почти полностью скрывали уродливые стеллажи из стали и ДСП. На их полках стояли картонные коробки, лежали упаковки салфеток и трубочек для коктейлей и громоздилось около дюжины подносов, составленных один на другой. Центральная часть была свободна, и только потертости на полу отмечали места, где раньше тоже стояли стеллажи. Я попытался нащупать здесь какой-нибудь вестигий, но сначала пахло только пылью и ломаным пластиком. А потом почувствовал: едва ощутимый запах пергамента и кожи, высохшего пота и разлитого портвейна.

– Призрак магистрата нужен, чтоб выдать ордер на арест другого призрака? – догадался я

– Символы обладают властью над духами, – пояснил Найтингейл. – И поэтому они зачастую гораздо эффективнее, чем любой предмет из реального мира.

– Почему так?

– Питер, я вам откровенно скажу: я помню лекцию на эту тему, помню, что читал соответствующие разделы у Бартоломью. И может быть, даже писал эссе – но будь я проклят, если помню хоть что-нибудь еще.

– А как же вы собираетесь учить этому меня, если сами не знаете?

Найтингейл легонько стукнул себя в грудь навершием трости.

– Перед тем как переходить к этому этапу вашего обучения, я намерен освежить свои собственные знания, – сказал он. – По крайней мере, два моих мастера поступали именно так. К тому же в мое время были еще дополнительные учителя.

Я вдруг понял, что наставник нуждается в поддержке. Это очень тревожило.

– Тогда давайте вы на всякий случай выйдете на первый план, – сказал я. – А как мы найдем магистрата?

Найтингейл улыбнулся.

– Нужно просто привлечь его внимание.

Повернувшись лицом к центру комнаты, он громко проговорил:

– Капитан Найтингейл, к полковнику.

Запахи пота и разлитого алкоголя усилились. Перед нами возник силуэт. Он был еще невесомее, чем мой приятель Уоллпенни, какой-то совсем призрачный. Но глаза его при виде нас блеснули. Сэр Джон Филдинг был слеп и носил на глазах черную повязку. А этого Найтингейл назвал полковником, из чего я заключил, что перед нами полковник сэр Томас де Вейль [44]. Человек, чей развратный образ жизни шокировал даже лондонское общество восемнадцатого века – самое, по мнению ученых, безнравственное за всю историю Британских островов.

– Что вам угодно, капитан? – спросил де Вейль. Голос у него был высокий и звучал как будто издалека, а вокруг его силуэта скорее ощущались, нежели угадывались предметы обстановки: стол, стул, книжный шкаф. Поговаривали, что у него был особый, отдельный кабинет для «дознания», где он допрашивал свидетелей и обвиняемых женского пола.

– Мне нужен ордер на арест, – ответил Найтингейл.

– На обычных условиях? – уточнил полковник.

– Разумеется, – кивнул Найтингейл. Достал из кармана пиджака свиток из тяжелой плотной бумаги и предъявил его де Вейлю. Тот протянул прозрачную руку и взял документ. Вроде бы абсолютно непринужденно, но я догадывался, что перемещение материального объекта не прошло де Вейлю даром. Законы термодинамики на этот счет ужасно строги: никому и ничего не достается просто так.

– Кто же тот негодяй, которого нужно схватить? – поинтересовался де Вейль, отложив свиток на призрачный стол.

– Генри Пайк, ваша честь, – ответил Найтингейл, – действует под именем Панча, известного также как Пульчинелла.

Глаза призрака снова сверкнули, губы изогнулись в улыбке.

– С каких пор мы лишаем свободы кукол, капитан?

– Это скорее кукольник, ваша милость, – ответил Найтингейл.

– В чем его вина?

– Он убил свою жену и ребенка.

Де Вейль покачал головой.

– Сварливая была? – спросил он.

– Простите, ваша милость?

– Бросьте, капитан, – поморщился де Вейль. – Муж не станет бить жену, если его не допечь. Так сварливая она была?

Найтингейл в замешательстве промолчал.

– Ужасно сварливая, – вмешался я, – прошу прощения, ваша милость. – Но невинное дитя жаль.

– Злоязычная женщина порой доводит мужчину до таких вещей, что и сказать страшно, – кивнул де Вейль. – По себе знаю.

С этими словами он подмигнул. «Отлично, – подумал я, – это зрелище я не скоро забуду».

– Но за смерть невинного младенца он и верно должен быть арестован и предан суду.

В призрачной руке де Вейля возникло перо. Широким росчерком он подписал ордер.

– Надеюсь, вы не забыли о залоге?

– Все формальности возьмет на себя наш констебль, – сказал Найтингейл.

«Вот так новость», – подумал я. Взглянул на наставника, тот сделал знак – раскрыл правую ладонь в движении Люкс. Я кивнул – мол, понял.

Де Вейль демонстративно подул на чернила, а когда они просохли, свернул документ трубочкой и передал Найтингейлу.

– Благодарю вас, ваша милость, – сказал он и добавил, обращаясь ко мне: – Прошу вас, констебль, без спешки.

Я зажег «светлячка» и направил к де Вейлю. Тот мягко поймал его ладонью, сложенной чашечкой. Заклинание я еще держал, но шар начал стремительно тускнеть: де Вейль впитывал его магическую энергию. Я продолжал держать еще около минуты, потом Найтингейл шевельнул пальцами, словно разрезал ножницами нить. Я отпустил заклинание. Шар погас, и де Вейль, вздохнув, благодарно кивнул мне.

– Жаль, маловато, – разочарованно произнес он и исчез.

Найтингейл протянул мне свиток.

– Вот ваше официальное разрешение, – объявил он.

Я развернул листок. Как я и думал, он оказался абсолютно чист.

– А теперь пойдемте и арестуем Генри Пайка, – добавил наставник.

Когда мы отошли от склада достаточно далеко, я вставил в гарнитуру батарейку и позвонил Лесли.

– Не волнуйся, с нами все в порядке, – сказал я. – Ждем тебя с нетерпением, так что давай подключайся.

В трубке помимо голоса Лесли слышались голоса, звон стаканов и последний хит Дасти Смола. Но сострадания я не испытывал – она находилась в пабе. Я сказал, что пора бы ей вместе с группой быстрого реагирования быть наготове.

Работа полицейских всегда предполагает строгий порядок, жесткий регламент и четкое планирование. Даже если преступник – сверхъестественное существо. Когда мы, то есть я, Найтингейл, Сивелл, Стефанопулос и Лесли, прорабатывали детали операции, это заняло не больше четверти часа. Потому что каждый шаг укладывался в стандартную схему: идентификация, обнаружение, преследование и задержание. Моей задачей было идентифицировать последнюю жертву Генри Пайка. Найтингейл с помощью своего магического мастерства собирался проследить путь духа и обнаружить его могилу. Подчиненные Сивелла должны были обеспечивать силовую поддержку, если что-то пойдет не так. Доктор Валид ждал с бригадой «Скорой» в реанимобиле, на случай если у какого-нибудь бедолаги развалится лицо. В то же время сержант Стефанопулос, заплатив бригаде строителей полуторную ставку, готовилась выехать на место захоронения с ними и, как позже выяснилось, мини-экскаватором. В случае обнаружения могилы она должна была руководить раскопками. Ей подчинялась и еще одна группа: целый фургон копов в форме. Их делом было сдерживать зевак, если вдруг окажется, что могила Генри Пайка некстати находится там, где очень людно: под пабом там или под кинотеатром. Официально всей операцией руководил Сивелл, и уж наверняка это тешило его самолюбие.

Мы с Найтингейлом вышли из служебного входа Королевской оперы на Боу-стрит. К этому моменту, по идее, все должно было быть готово. Поскольку Чарльз Маклин убил Генри Пайка метрах в десяти от этой двери, мы решили именно отсюда и начать нашу охоту. Я без всякого энтузиазма расстегнул рюкзак, достал и напялил форменную куртку и чертов шлем. Кстати сказать, мы эти шлемы терпеть не можем. В стычке только мешают, к тому же мы в них похожи на синие авторучки в колпачках. И носим их до сих пор только потому, что любые другие варианты смотрятся еще ужаснее. Однако если уж я собрался играть роль констебля, то и выглядеть должен соответственно.

Время близилось к полуночи. Последние на сегодня любители оперы неспешно покидали здание театра, направляясь к метро и стоянкам такси. На Боу-стрит стало так тихо и пусто, как только может быть в центре Лондона.

– Вы уверены, что сможете проследить его путь? – спросил я.

– Делайте свое дело, – отозвался Найтингейл, – а я буду делать свое.

Подтянув ремешок шлема, я достал гарнитуру «Эйрвейв» и нажал вызов. Отозвался Сивелл, который велел мне перестать страдать херней и заняться делом. Я повернулся к Найтингейлу спросить, как я выгляжу, и вдруг прямо перед собой увидел человека в дорогом костюме. Он шагнул из тени, скрывающей служебный вход в Оперу, и выстрелил Найтингейлу в спину.