Раннее утро. Вязьма. Терем воеводы.

Ночь выдалась непростой.

Слова Михаила Сонгина никак не выходили из головы Сапеги. Мертво. Войско мертво! Как? Как, дьявол, такое возможно? Больше десяти тысяч человек, из которых половина, если не больше, это гусария. Самые лучшие, отважные, лихие рыцари Речи Посполитой. А еще вдвое, если не втрое, больше коней, повозки, слуги.

У русских есть посошная рать, а у нас каждому шляхтичу потребен слуга. Без него никак невозможно в доспехи облачиться. Да, многие из казацких хоругвь шли в поход одни, рассчитывали, что он будет легкой прогулкой по этой бескрайней, всепоглощающей земле. Даже некоторые гусары оставили добро, шатер и прислугу у Смоленска. В тот момент им казалось что это увлекательная прогулка. Ведь Москва уже открывала им свои двери.

Что могло пойти не так?

Дьявол!

Самозванец разбит, Шуйский сброшен с трона. Мстиславский собрал бояр и ждет их в Москве. Конный марш должен был пройти быстро и решительно. Лихим ударом они быстро должны были влететь в столицу московского царства. И что?

Ложь. Не может быть. Как такое возможно? Хоть кто-то же должен выжить.

Сапега, совершенно не выспавшийся, разбитый, помятый, ходил из стороны в сторону по приемному покою. Он покинул его на несколько часов. Попытался поспать в комнате воеводы. Сущей каморке на втором этаже. Сон был тяжелым, тягучим, рваным. Он словно проваливался в бездну, во тьму, вырывался оттуда в поту. Ворочался. Ночь не принесла ему отдыха.

И вот сейчас, с рассветом, он ходил из стороны в сторону. Ждал.

Наконец-то затопали сапоги. Ему доставили того парня. Того самого, которого он посчитал умалишенным.

Ввели, избитого, изможденного, совершенно ошалевшего, с широко раскрытыми глазами. Казалось, он не видел ничего вокруг. Юный шляхтич хромал, припадал на одну ногу. Лицо его искажала гримаса боли при каждом движении. Одежды его были грязны настолько, что бархат, из которого было сделано верхнее платье, сложно было опознать под слоем грязи. Пахло… Да что там! Смердело от него невероятно.

Сапега был виноват в этом всем сам.

Он после первого взгляда на этого дезертира приказал кинуть его в поруб. Даже не слушал особо. Там в общих чертах какой-то бред о том, что войска Жолкевского нет. Оно перестало существовать. А вот сейчас, все отчетливее это казалось правдой.

— Ясновельможный пан. — Парень попытался сделать какой-то реверанс. Скривился. Помимо ноги у него еще была повреждена рука. Возможно, сломаны ребра. Сапега отметил, что стоило бы его отправить к лекарю, а не томить дальше в подвале. Если… Если он толком объяснит, что случилось и где. Где! Дьявол! Войско Жолкевского.

— Как тебя звать? — Резко и грубо спросил гетман.

— Кшиштоф. — Он попытался встать прямо и выпятить грудь, но движения причиняли ему боль, и он замер как-то кособоко, сопел и морщился. — Кшиштоф Бонар из Олькуша, ясновельможный пан.

— Ты сказал, что войско Жолкевского разбито? Так?

— Все так, ясновельможный пан. — Он сжался, от него повеяло страхом.

— Как это случилось?

Охранники, что стояли за спиной парня, переглянулись. Слышать такое им было тяжело. Не хотелось в такое верить. И чувствовалось, что если парень говорит правду, это станет для них тяжким ударом.

— Я… — Он кашлянул. — Я не понимаю. Мы, мы встретили войско русских где-то за истоком Москвы-реки. По дороге к Можайску, на поле…

На поле! Чуть не выкрикнул Сапега. Он с трудом сдержался. Можно было бы понять провал штурма Можайска. Это все же крепость, там враг мог выкинуть какую-то хитрость. Да и шляхта никогда не любила и не особо умела осаждать и штурмовать укрепления. Именно поэтому они двинулись налегке, на сколько это было возможно. Быстрым рейдом взять столицу и сказать всей этой Руси — мы здесь власть!

Парень тем временем продолжал:

— Там есть еще какой-то сожжённый монастырь или храм. На пологом холме.

— Так. — Сдержав свой порыв, угрюмо слушал его Сапега.

— Ясновельможный наш пан Станислав Жолкевский поделил войско. Против их основных сил он поставил три линии. На фланг отправил малые силы… — Шляхтич облизнул губы. Взгляд его был устремлен к бутылкам и прочей снеди, стоящей на столе в приемном покое. — Я был в первой линии. Мы ударили. Ударили и… Конница отступила, вывела нас на пушки… И… Мы бились как львы, но…

Он был в смятении.

— И? — Скрипнув зубами процедил Сапега.

Пушки! Да, черт, у русских есть пушки. Какого дьявола вы полезли на них! И да, если первая линия попала под огонь, то как… Как у этого Игоря Васильевича получилось разбить еще две! Две линии! Отборных польских гусар?

— Колдовство. — Кшиштоф неловко перекрестился, кривясь от боли. — Это были не просто ядра и не картечь. Цепи… Я видел цепи, разрывающие коней и людей.

Дьявол!

— Дальше. — Процедил Сапега.

— Потом, потом я выбрался из боя. Нас гнала их конница. Я видел, что фланги увязли в бою с пикинерами. Пики братьев сломались. Первая линия отошла, понеся тяжкие потери. Много братьев и могучих скакунов полегло. Я тоже остался без… Без своего коня. — Лицо парня явно выражало скорбь. Он любил своего верного спутника, как и все славные рыцари. Любил, вероятно, больше чем слугу. Ведь у него должен был быть слуга. — Потом… потом. Ударила вторая линия и…

— И?

— Она проломила центр построения московитов. Как раз там, где были пушки. Ушла в тыл и… — Он пожал плечами. — Она исчезла.

— Исчезла?

— Да, ясновельможный пан. Да. Христом богом клянусь. — Он вновь перекрестился. — Она ушла туда и ее не стало. А перед нами появился ряд пикинеров и мушкетеров. А над холмом поднялось знамя и тогда…

— Знамя? — Перебил его Сапега.

— Да, красное с ликом господа.

Зубы Сапеги скрипнули. Знакомое знамя, знакомая печать. Царские символы, которых не видели давно, с самого начала Смуты в московии. Если верить тем, кто был здесь с самого начала, даже люди верные Годунову сражались под иным знаменем. За Шуйским и Лжедмитрием тоже шли не под такими стягами. Красное знамя с ликом. Единорог. Да что же это. Неужто сам он поднялся из могилы и пришел навести порядок?

— Дальше. — Зло выдал он.

— Ясновельможный пан Станислав собрал силы и ударил туда, где было знамя. На холм, на монастырь. Что там было, я… Я не ведаю. Я лишился лошади и был ранен. — Шляхтич тяжело вздохнул. — Третья волна ударила на русских пикинеров. Завязался бой. Я видел как мы побеждали, но в миг… — Голос его дрогнул. Глаза расширились. — Это… Это было, ясновельможный пан. Мне не показалось.

— Что? — Выпалил Сапега.

— Рухнули стены монастыря там, на холме и по полю, разнесся колокольный звон. Откуда ему взяться? Откуда! — Шляхтич дрожал, ему было чертовски страшно. — Я поначалу не понял, не осознал. А из леса… Из болот на наш лагерь полезли мертвецы…

— Что?

Глаза Сапеги округлились. Охранники, все еще стоявшие позади рассказчика, опешили.

— Не знаю, ясновельможный пан. Сам не знаю. Но они были везде. Русские. Кричали, орали, налетели на наш лагерь. Стали жечь, грабить, убивать. Я был там. Я… Я попытался остановить их с такими же как сам, с теми, кто лишился лошадей и не мог идти в бой, как рыцарь. Пара хоругвь пришла нам на помощь. А дальше… — Он хватал ртом воздух, говорил быстро. Возбуждение его достигло предела возможного, глаза выкатывались из орбит, руки и само тело тряслись. — А потом они отступили. А наши силы, те что остались, отошли к лагерю.

— Остались? Как?

— Не знаю. Это… Это уже был разгром.

Безумие какое-то.

— А что Станислав?

— Ясновельможный пан… Он попал в плен.

— Плен! — Выпалил Сапега. — Как?

— Я… Я не знаю. Его вывели на поле. Так, чтобы мы все, все кто скрывался в лагере, видели и… И…

— Что? — Казалось бы удивить Сапегу чем-то еще было нельзя, но этот парень очень старался и каждый раз выдавал какую-то невероятную информацию.

— Этот русский… Вроде как сам их царь. Он… Он. — Глаза шляхтича были широко раскрыты, голос дрожал. — Он убил его.

— Сам?

— Да. Да! Ясновельможный пан. Да! Сам! Своей рукой.

— Русский одолел Жолкевского на саблях! Бред! Ты лжешь!

— Христос и богородица свидетели. Само небо и сама эта проклятая их земля! — Взревел в ответ Шляхтич. — Убил! А потом сказал, чтобы мы сдавались. А потом… Потом…

— Вы сдались?

— Нет. Он ушел и тут взревели трубы. Наемники и один из полков московитов пошли на штурм лагеря.

Сапега смотрел на него и понимал, что если лагерь был окружен, то потери могли быть колоссальными. А судя по всему, те самые «мертвецы», о которых говорил этот напуганный мальчишка, были какой-то легкой пехотой, прошедшей лесами и болотами в тыл построений Жолкевского. Если так, если это правда, а не горячечный бред и безумный вымысел, то…

— Из леса по нам вновь ударили. Били из пушек. Мы… Мы не знали куда прорываться. Поначалу смерть Жолкевского от рук их царя… Она… Она шокировала нас. Сам удар, он тоже. Он ввел нас в панику. А они… Они окружили и перебили всех. — Он осекся. — Почти всех. Я… Я, ясновельможный пан, сражался. Но понял, нужно… Нужно сообщить и смог. Мне чудом удалось. Я схватил какую-то лошадь и в неразберихе, в пороховом дыму, смог уйти. Конь пал. Я шел через леса и болота и вот… Вот я здесь. — Он уставился на Сапегу. — Они, они убьют нас всех. Это… Это не люди, это звери. Чудовища. А ведет их… Храни нас господь. Сам Дьявол.

Сапега не знал что ответить на эту тираду, вздохнул. Повисла тишина.

— Отвести его к лекарю и… Черт! — Он зло взревел, вымещая накопившуюся усталость и дикую злобу на тех, кто ни в чем не был повинен. — Дайте ему помыться и найти что-то из вещей. Он шляхтич, а не холоп!

Охрана переглянулись, засуетились.

— Да… Да… Ясновельможный гетман, мы все… Мы сейчас.

А юный шляхтич замер, смотрел на Сапегу. Произнес.

— Зря… Зря мы сюда пришли. — Осунулся, повернулся и побрел вслед за охраной, продолжая бубнить. — Смерть… Нас ждет только смерть.

Дверь закрылась и Сапега яростно саданул кулаком по столу. Схватил первое, что попалось под руку. Это был какой-то кувшин. Полный жидкости. Метнул в стену. Раздался звон, напиток источая приятный пряный аромат, потек, брызги разлетелись в разные стороны. Лужа образовалась на полу.

— Дьявол! Дьявол!!! — Заорал он.

Вдохнул, выдохнул.

Стой! Стой. Этот человек смог одолеть Жолкевского. Убить… Да, Дьявол! Убить тысячи отборнейших рыцарей Речи Посполитой. Это… От такого оправиться будет нелегко. И что, что сможет сделать Сигизмунд? Что он будет делать? Да что? Он же не ведат ровным счетом ничего. Он уверен, что Жолкевский идет к Москве и вот-вот там все закончится. А потом оттуда придет письмо к Смоленску, лично Шеину от нового избранного царя или этого их русского сейма. Как он у них зовется? Боярская дума? Земский Собор… сложно все у этих московитов.

Но! Но. Король в неведении. Надо! Надо слать гонца.

Сапега метнулся было к столу. Позвать писаря, составить документ. Замер. Злобная улыбка стала расплываться на его лице. Он резким движением сел на лавку.

— Стой. Стой Ян. Подумай. Погоди. — Начал он тихо шепотом говорить сам себе. — Жолкевский уже мертв. Если этот парень не врет, а похоже на то, что он говорит правду. Уже нет шести тысяч лучших польских рыцарей. Польских. Что важно. У Жолкевского почти все люди были собраны не у нас. Великое Княжество Литовское. Моя страна. Моя Родина. Они пострадали? От этого разгрома пока что нет. А хочу ли я, чтобы мы пострадали? — Он забарабанил пальцами по коленям. Вскочил, начал бродить из стороны в сторону.

Молчал, такое вслух говорить нельзя было даже шепотом. Но мысли, мысли все больше пугали и в то же время возбуждали его.

Король. Мой король. Король Речи Посполитой лишился части войск. Какой из? Самой преданной, близкой ему. Все же Король всегда опирался в первую очередь на Польшу, на коронные земли, а Литва, пограничье с московией,это все вторично. Здесь все иначе. И вот, ситуация… Ситуация, когда мы! Мы! Литовцы! Русские люди по крови и православные, сможем наконец-то сказать о том, что мы равны. Закончится эта эпоха, когда мы всегда на втором месте.

И что?

Король, он лишь первый среди равных. Он такой же шляхтич. Поддержи его, он запомнит. Но по добру ли, или… Или потом отплатит злом? Но. Но кто против него сейчас стоит… Он же предлагает мне…

Сапега расправил плечи. Уставился на стену.

— Король! — Улыбнулся Сапега. — Король, а почему бы и нет?

* * *

Утро встретило нас ветром и легким моросящим дождем. Не сильным, но неприятным. Непогода заходила. Но, вроде бы на востоке, где алело восходом небо, виднелись просветы голубого неба.

Красота.

Словно столбы, пробивающиеся через клубящиеся облака, свет падал и озарял там землю, лес, болота. Бескрайнюю Русь, которая оставалась за нашей спиной. Вставала. Единым порывом скидывала сейчас с себя оковы Смуты. Дурь, угар, безумие уходили. Русь трезвела, расправляла плечи. Собиралась всем миром, Земским Собором и, казалось бы, это небесное явление, да звон колокольный, да отсветы куполов над церквями — то, что сейчас видят там, далеко в Москве.

Лепота.

Я взлетел в седло своего скакуна.

— Вперед! На Вязьму!

Шли неспешно, торопиться нам было некуда. Если Сапега решил уйти, думаю, он уже мчится со своими людьми к Смоленску, а если нет… Поглядим.

Примчался дозорный, привстал на стременах, поклонился, доложил.

— Господарь, мы за Вязьму еще ночью ушли. Ляхи — то… — Он криво улыбнулся. — Паны как-то совсем нас не ждут что-то. Дозоры у них только окрест города. А так, остальные — то в крепости.

— В крепости? — Я сузил глаза. — Не ушли?

— Передовые далеко были по дороге. К городу тоже мы на заре подошли. Там… — Он дыхание перевел. — Там и кони пасутся и лагерь небольшой. Хотя в основном все в остроге сидят, но… — Он кашлянул. — Острог сильно битый. Не крепость, руины.

— Благодарю за службу, боец. — Проговорил я. Информация отличная. — Вестовых каких видели?

Он выкатил грудь и приосанился сразу же. Лицом покраснел, напыжился.

— Да, словили одного, господарь. Но, говорит не от Сапеги он. Сам.

— Сам?

— Ну… Говорит, господарь, так. Мы его скрутили, коли велишь, привезем. Говорит сообщить хотел в Смоленск. Ну а мы изловили. Доставить?

— Пока не надо. — Выдал я, прикидывая, что это времени займет много. — А как в Вязьму войдем, тогда и можно.

— Сделаем. — Он кивнул, поклонился вновь.

— Давай обратно к своим.

Гонец, довольный что его сам господарь поблагодарил, умчался, а мы двинулись дальше.

Ехал, раздумывал.

Что же ты задумал, Ян Сапега? Все же решился договориться со мной или… или хитрость и гадость какую-то сотворить решил? А еще важный вопрос. Если же сговоримся мы, как я смогу доверять этому шляхтичу из Великого княжества Литовского? Как-то не поворачивалось у меня назвать его литовцем или литвином, все же они были русские люди. Даже сами называли себя рускими, именно так, с одной с. И земли их именовались рускими или руссейскими. И вера у них была православная. Братья, близкие родственники.

Да, братья в это время часто воюют друг с другом. Все междоусобицы в древней руси, это войны между родственниками. Но, эпоха феодализма уходит и пора бы нам искать не камни преткновения, а точки совместной опоры.

Только вот, доверие. Доверие же должно строиться на взаимовыгодных предложениях и компромиссах.

Думал я, а мы шли по Смоленской дороге к Вязьме. Чуть больше часа и из-за лесов наконец-то показался город.

Излучина реки, в которой и стояла крепость, вокруг нее имелся посад. Даже издали все это выглядело скверно. Признаки пожара, выгоревшие дворы, почерневшие дома. Рубленные стены в нескольких местах проломлены, сожжены, обвалились. Одна башня завалена, разрушена, больше похожа на груду бревен.

Справа от Смоленской дороги, тоже вблизи реки, обугленные остовы храма.

Жизни никакой здесь почти и нет. В крепости стоят ляхи. Над парой башен развиваются их знамена. От нескольких домишек в посаде поднимается дым. Но это дай бог десятая часть того, что было здесь до войны, до Смуты. Все заброшено, покинуто и вот-вот быльем порастет.

Город в руинах, еле-еле теплится.

Через минуту, видимо когда нас приметили со стен, ударил там колокол. Мы приближались. Войско выходило из леса походными колоннами, перестраивалось. Лететь и брать штурмом Вязьму мы вполне могли, только вот пока что смысла не было. Может Сапега к нам сам выедет, поговорим.

Мы двигались вперед и через несколько минут я увидел как из ворот, нам навстречу, выезжает несколько всадников под знаменем. На красном фоне стрела, пересеченная двумя линиями.

— Пантелей. Знамя! — Я дал пяток коню, добавил. — Идем с ляхами говорить.