Пока бойцы сворачивали шатёр и грузили последние контейнеры с ингредиентами в кузов, я подошёл к «Егерю» и открыл люк в левом борту.

Внутри всё было так же пусто, как когда мы только приобретали эту машину — обрывки проводов торчали из стенок, крепёжные болты дожидались своего часа. Энергетические контуры по-прежнему были целы: защитный, атакующий и ускоряющий.

Просто сунуть любое Ядро в нишу и запитать контуры напрямую я мог ещё с самого начала. Но одно Ядро запитает лишь одну систему, а та вряд ли в одиночку сможет показать весь свой потенциал. Скорее уж от неправильной нагрузки испортятся контуры.

Для полноценной связки всех элементов «Егеря» мне нужна другая архитектура.

Ещё во время медитации у Места Силы я продумал схему, которая позволит соединить несколько Ядер в единую цепь. Каждое Ядро будет резонировать с остальными, усиливая общий выход энергии. В эпоху Предтеч подобные конструкции использовались в осадных орудиях и защитах замков.

Ядро плетевика отлично ляжет в связку с Ядром ветрового монстра. Ветровая энергия обеспечит контуру ускорения колоссальный прирост, а нервная проводимость плетевика позволит всем трём системам реагировать одновременно.

Но для полноценной тройной связки необходимо третье крупное Ядро… Эх, забери мы сегодня Ядро матки иглоходов, можно было бы начать собирать систему прямо сейчас…

Но чего нет, того нет.

Ладно, третье Ядро раздобудем позже. Может даже получится достать что-нибудь поинтереснее Ядра матки. Что-нибудь мощное и ударное…

Хотя есть и другая проблема, помимо третьего крупного Ядра. Для трёх Ядер такой мощности нужен крепкий остов, который сможет удержать их вместе. Все тогда же, во время медитации, я мысленно перебрал варианты и пришел к однозначному выводу, что обычный металл, каким бы крепким он ни был, не сгодится.

Нужен костяной каркас — большая берцовая кость какого-нибудь крупного монстра, вычищенная от Скверны и выдолбленная изнутри, стала бы идеальной обоймой.

Либо второй вариант — использовать плоские кости и создать подобие ящика.

Но это всё позже. А сейчас для пробного запуска системы хватит и одного Ядра.

Я опустил Ядро плетевика в нишу и начал чертить новую схему вокруг него, пуская тонкие нити Силы по стенкам. Мёртвые линии вспыхнули, и по броне «Егеря» прокатилась волна тусклого зелёного свечения. Оно продержалось секунды три и погасло, но защитный контур уже ожил.

— Ай да! — выдохнул за моей спиной Петрович. — Антон Игоревич! Это что ж получается… Теперь у нашего «Егеря» и защита заработает? И оружие?

— Заработает, — подтвердил я, а затем отключил систему и вынул Ядро. — Но не сегодня.

— А сегодня никак? — заглянув мне в глаза, осторожно спросил дед и любовно погладил борт машины.

— Никак, старый. Ядро не зафиксировано, болтаться будет.

— Так давайте зафиксируем! Долго ли! — оживился он.

— Недолго, — согласился я. — Но можем сжечь контуры.

— Ну вот… — пробурчал он. — Эх… я уж воспылал прям.

— Значит, потухни ненадолго. Сегодня я хотел просто убедиться, что система машины примет мой подход.

Петрович тяжело вздохнул, однако по глазам было видно, что он, если и расстроился, то не сильно. Ждать дед умел, и сейчас, кажется, наоборот — предвкушал, когда наша «лошадка» заскачет в полную мощность.

— Антон! — из-за «Егеря» показалась Мирослава. — Тут…

Она остановилась и посмотрела себе под ноги. У её берцев сидела та самая полосатая кошка, что лезла к Мире до Среза. Только теперь морда её была перемазана бурой жижей, шерсть на боках слиплась в колтуны, а из пасти торчал кусок чего-то склизкого.

— Мара… — заругалась Мирослава, подхватив кошку на руки и тут же поморщилась: — Ты чего там нажралась? Оно же несъедобное! Вся в…

Кошка муркнула и попыталась ткнуться мордой Мирославе в жилет. Не получилось — девушка выудила из кармана платок и принялась вытирать перемазанную кошкину морду.

— Мара? — уточнил я, глядя на эту картину.

— Ну а как ещё? — Мира подняла на меня взгляд и, увидев мою усмешку, нахмурилась. — ЗаМАРАлась тут вся. И ест всякую дрянь. Мара и есть.

Получившая имя кошка зевнула и свесила лапу с Мириной руки, всем своим видом показывая, что ей абсолютно безразлично, как её назовут, лишь бы кормили и не бросали.

— Она ела ошмётки плетевика, — заметил я. — Скверна там выжжена, но…

— Но лучше бы нормальной еды дать, — закончил за меня Петрович.

— Слышала, негодница? — строго посмотрела на неё Мира. — Больше никакой помойки. У нас Михаил Петрович есть, в конце концов. Уж он-то сможет тебя прокормить!

— Это уж всенепременно, — подтвердил Петрович. — Молоко найдём, рыбку какую-нибудь… Пущай мышей дома ловит.

— У нас есть мыши? — напряглась Мира.

— Рух всех переловил, — пожал я плечами и покосился на кошку. — Но в деревне-то уж всяко найдутся.

— Хм…— Мира посмотрела на меня, хлопнула ресничками и, мило улыбнувшись, спросила: — Антон, мы же правда возьмём её с собой?

Мара после этих слов хрипловато мяукнула и сильнее прижалась к Мирославе. Кажется, выбор они двое сделали обоюдный.

— Возьмём, — согласился я. — Грузимся.

Гвардейцы расселись по местам. Лапа забрался в кузов последним, с натугой закинув за собой тяжёлую коробку с трофейной шкурой плетевика. Мира заняла привычное место рядом со мной, держа на коленях замотанную в кусок брезента кошку.

Мара сунула нос в складку ткани и затихла.

— Ну, — Петрович включил двигатель и, вывернув руль, посмотрел в зеркало заднего вида. — Кто проголодался, значит, того я утешу.

— Все проголодались, — через открытый люк буркнул Лапа из кузова. — Мы ж, считай, весь день на вылазке…

— Тем лучше! — воодушевился старик. — Мы с Галиной сегодня утром столько всего настряпали, что за три дня не съедите.

— Уверен? — оживился Лапа.

— Ну, — замялся старик. — Вы-то, может, и съедите, после такого денька непростого. Но еды у нас навалом! Просто навалом!

Он вырулил с пустыря на грунтовку, и машина начала набирать скорость. «Егерь» покачивался на ухабах, Мара недовольно заворочалась у Миры на коленях, но тут же успокоилась, когда девушка почесала её за ухом.

— Значит так, — продолжал Петрович, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. Руль он держал одной рукой, а второй оживлённо жестикулировал, будто дирижировал оркестром. — С утра мы бульон поставили на говяжьих косточках, с луком, морковкой и сельдереем. Галина добавила пучок петрушки и два лавровых листа, а третий я выкинул, потому что лавровых листов больше двух на кастрюлю класть нельзя. Класть. Нельзя! — он погрозил кому-то невидимому пальцем. — Иначе горчить будет, а горький бульон это не бульон, а порча хорошего мяса.

— Бульон, значит, — отметил Клин ровно в тот момент, когда его желудок неприлично громко заурчал.

— Не просто бульон! — старик победно вскинул подбородок. — На этом бульоне уже стоят щи. Галина капусту шинковала, я картошку чистил. Она говорит: картошку мельче нарежь. А я говорю: Галина, ты мне, пожалуйста, не указывай, я картошку резал ещё когда ваш Мишка в глине лежал. Ну она обиделась, конечно, и полчаса не разговаривала со мной. Зато потом попробовала и сказала, что я был прав. Чего, впрочем, и стоило ожидать.

Мирослава рядом со мной тихо фыркнула, сдерживая смех. Петрович ненадолго замолчал, вписываясь в поворот, и продолжил с прежним энтузиазмом:

— Помимо щей, Галина напекла пирогов. С капустой, разумеется, куда без неё. С картошкой и грибами. Грибы, между прочим, её собственной засолки. Из леса за Чёртовой Лапой, белые. Я сперва не поверил, говорю: Галина, откуда ж тут белые? А она говорит: ты, Михайло, в грибах ни лешего не смыслишь, вот и молчи. Ну, тут я с ней, пожалуй, согласился. В грибах я действительно так себе.

— А мясо есть? — с надеждой спросил Лапа.

— Мясо есть! — торжествующе объявил Петрович. — Мясо по-флотски, четыре казана. Это уже моя работа. Говядина такая мягкая, что вилкой разваливается. И подлива… подлива, ребятки, густая, ароматная. Хлебом макать будете так, что хлеба не останется.

Игоша на переднем сиденье сглотнул. Причём так громко, что все услышали. Лапа в кузове тоже прочистил горло и с усилием произнёс:

— Михаил Петрович, вот вы зачем это делаете? Нам ж ещё полчаса ехать. А у меня с утра были только каша и бутерброд.

— Терпи, солдат, — ухмыльнулся старик. — Кстати, ещё же у нас каша гречневая с маслом, огурцы малосольные от Степанычевой жены, зелень с грядки и штрудель яблочный. Штрудель, правда, Игошкин рецепт. И откуда только ты знаешь такой, парень? — Но даже не дав Игоше ответить, Петрович продолжил: — Я сперва засомневался, потому что тесто там вытягивать надо чуть ли не до прозрачности. Думал, ерунда какая-то. А получилось знаете как? Хрустит снаружи, внутри яблоко с корицей и изюмом тает, а если со сметаной подать… — Петрович причмокнул и покачал головой. — Галина попробовала и спросила: это что за немецкая кухня? А я говорю: какая разница, Галина, немецкая или китайская, если вкусно. Правда, Игоша?

— Правда, — смущённо кивнул малец и отвернулся к окну.

— И оладьи! — будто вспомнив самое главное, Петрович аж подпрыгнул на сиденье. — Вчерашние, правда. Обещал же нашей госпоже оладьи, а? Обещал. Со сметаной и вареньем. Варенье, кстати, тоже Галкино. Малиновое. Она его когда варит, в дом не пускает, потому что, говорит, мужик на кухне во время варки варенья — к пригоранию. Суеверия, конечно, но не поспоришь. Варенье у неё получается первостатейное.

— Михаил Петрович, — подала голос Мирослава. — Если вы не замолчите, я начну грызть обшивку сиденья.

— Всё, молчу-молчу! — хитро улыбнулся старик. — Ничего-ничего, скоро уже приедем, стол накроем…

«Егерь» выехал на окружное шоссе. Солнце уже село за горизонт, но небо ещё оставалось светлым.

Лапа привалился к борту и закрыл глаза. Цицерон достал блокнот и начал что-то записывать, но карандаш двигался всё медленнее. Клин задремал, уронив голову на грудь. Мара на коленях у Миры тихо мурлыкала, свернувшись клубком. Мирослава откинулась на спинку сиденья и, кажется, тоже начала клевать носом. На её губах застыла тёплая полуулыбка.

Игоша на переднем сиденье сопел, уткнувшись лбом в стекло.

«Когда я говорил о кошке, я не это имел в виду», — ворчливо подал голос Рух, летевший за нами по небу.

«А кому сейчас легко? — мысленно усмехнулся я. — Будет теперь у тебя деревенская подруга».

«Тоже мне подруга. Тощая мохнатая конкурентка».

* * *

Петрович сбавил скорость на подъезде к Чёртовой Лапе. У первого поворота стояли двое гвардейцев. Муху, нашего снайпера, я узнал сразу. А вот второй был мне незнаком. Автомат он держал правильно, стоял ровно, и при виде «Егеря» сперва напрягся и вскинул оружие, но, заметив пристальный взгляд товарища, боевой пыл подрастерял. А когда Муха козырнул нам, новенький, похоже, понял в чем дело и повторил за ним.

Петрович кивнул обоим, и мы покатили дальше.

— Свят уже новобранца пристроил, — удовлетворенно отметил я.

— А чего тянуть? — из кузова отозвался быстро проснувшийся Лапа. — Капитан Горцев простаивать без дела не даст. Сперва накормит, потом оденет, а через десять минут уже с автоматом на посту стоишь.

— Это да, — усмехнулся Цицерон.

— К тому же нет в вашей гвардии новобранцев, Антон Игоревич, — предельно серьезно добавил Клин.

Я кивнул, принимая его справедливое замечание.

У ворот, как теперь говорят местные «господского дома», «Егерь» встретил лично Святогор. Глава гвардии стоял, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто не двигался с места с того момента, как мы уехали. Хотя, судя по пыли на его берцах и свежей царапине на костяшках левой руки, день у него тоже выдался не из простых.

— Живые, — констатировал он, окинув нас цепким взглядом. — Потери?

— Ноль, — ответил я, спрыгнув на землю. — Контракт закрыт. Плюс бонусом добыли плетевика.

— Плетевика? — непонимающе переспросил Свят.

— Потом расскажу, — отмахнулся я, подозревая, что, возможно, в нынешней эпохе этого монстра называют иначе. — Что тут?

Святогор развернулся и пошёл рядом со мной. Лицо его приобрело деловитое выражение и он начал отчитываться на ходу:

— Принял новый набор, как и планировали. Все из бывших сослуживцев, рекомендации проверены. Двадцать два боеспособны, пятеро пока в наблюдатели. Расквартировал в соседнем доме — том, что Савельевых. Мирослава Сергеевна ещё до отъезда успела отправить туда бригаду Николая. Полы перестелили, плюс электричество от нашей линии дотянули, Михалыч рабочих пригнал. И ещё скважину на участке добурили, вода пошла. Насос установили.

Я огляделся. Перемены бросались в глаза. Фонарь у ворот горел ярким жёлтым светом. У дома Савельевых кто-то таскал доски внутрь, кто-то курил на крыльце.

— Стоп! — аж замер я. — Двадцать два? Боеспособных новобранца? Ты же десять сегодня ждал?

Святогор расплылся в довольной улыбке и произнес:

— Там ребята, которые на днях планировали подъехать, тоже смогли сегодня прибыть.

— Нормально все? — с подозрением спросил я.

— Нормально, — серьезно ответил Свят. — Я проверил, все чин по чину.

Стало быть, в самом деле приятное совпадение.

С другой стороны, если среди моих новобранцев окажется кто-то с дурными намерениями, кто смог обмануть доверие Святогора…

У меня есть Рух, который прекрасно чувствует ложь.

А еще Браунштейн с его уникальным Даром.

Недалеко от дома обнаружился Михалыч. Староста выглядел так, будто утром его тоже Свят отправлял в марш-бросок вместе с гвардейцами, да так и гонял весь день. Рубашка у него потемнела от пота, мятая кепка была накинута набекрень, а в руках он сжимал список, который Мира выдала ему утром.

— Ваше благородие, — выдохнул он, завидев меня. — Я тут это… на посту, значит. Всё проверил. Бурильщики закончили, как и обещали. Электрики тоже управились, провод до Савельевского дома довели. Николай… ну этсамое — плотник, значится, оставшиеся работы по дому закончил. Степаныч приходил жаловаться, что бурильная машина его корову испугала, но я ему объяснил, что корова должна привыкать к прогрессу.

— Молодец, — сказал я без тени иронии. — Иди домой, Михалыч. Выручил.

— Ежели чего, я рядом, — староста натянул кепку поглубже и, шаркая, побрёл к себе.

Из-за угла дома показалась баба Галя. За ней, как обычно, семенил Мишка, но в этот раз голем тащил в каменных руках огромную кастрюлю, из которой валил пар. Старуха сперва остановилась перед нами и, вытерев руки о передник, поклонилась:

— Здравия вам, ваше благородие! И вам здрастье, Мирослава Сергеевна!

— Здравствуй, баба Галя, — кивнул я.

Она тут же развернулась к Петровичу, который как раз вылезал из кабины, и без всякого перехода огорошила:

— Макароны с тушёнкой принесла! Жрать-то надо ребятам!

Петрович замер с одной ногой на подножке «Егеря».

— Погоди, Галина, — осторожно произнёс он. — Какие макароны? Мы же рано утром наготовили. Щи стоят, пироги, штрудель…

— СтояЛИ, — отрубила бабка, уперев руки в бока. — Стояли и кончились. Солдафоны ваши налетели и всё подчистую смели! До последней крошки! Штрудель этот твой немецкий первым съели, остальным кому что досталось. Я сперва как увидела их аппетит, обрадовалась! Это потом поняла, что надо было лучшее для Антона Игоревича и Мирославы Сергеевны припрятать. А так щи только до ужина и дожили… И то сейчас уже кастрюля пустая. Вот я и сварганила, что было. Макароны с тушёнкой — той, что в банках консервных закуплена. Не барское, конечно, блюдо, зато сытное!

Петрович медленно опустил ногу на землю. Лицо у него вытянулось.

Мирослава, державшая на руках Мару, посмотрела на Петровича таким взглядом, от которого старик начал бледнеть прямо на глазах.

— Михаил Петрович, — холодным тоном произнесла она. — Вы полчаса рассказывали нам про щи и оладьи. Полчаса.

— Угу, — буркнул Клин. — Мой желудок уже место под штрудель выделил.

— Мирослава Сергеевна, — дед прижал руку к груди. — Да я сам… Я ж не знал, что их столько…

— Тридцать ртов теперь, — вставил Святогор, и по его лицу скользнула тень усмешки. — Если считать с новенькими.

— Тридцать, — повторил Петрович и загрустил окончательно.

Лапа тяжело вздохнул и произнёс:

— С тебя, Михал Петрович, должок теперь, стало быть. Оладьи с вареньем.

— И штрудель, — добавил Клин.

— И щи, — добила его Мирослава.

— Все слышали, — подтвердил Цицерон, зачем-то записав это в блокнот.

По выражению лица Свята было видно, что он хотел гаркнуть троим гвардейцам что-то вроде «Ешьте, что дают», но промолчал — сам ведь едва сдерживался, чтобы не заржать в голос.

Петрович стоял посреди двора, переводя убитый взгляд с бабы Гали на голодных бойцов, и обратно.

— Ну ладно! — наконец выпалил он и решительно хлопнул в ладоши. — Макароны так макароны! Навалимся! А завтра наготовим с запасом. На полсотни сразу!

— На полсотни вы даже вдвоем не сготовите, — покачала головой Мирослава. — Тридцать человек кормить три раза в день, плюс местные рабочие, которых тоже неплохо бы обедом обеспечивать… Нужна полноценная кухня и помощники.

— Можно из деревни баб позвать, — мечтательно предложил Цицерон, закрывая блокнот. — Наверняка кто-то из местных возьмётся за нормальную плату. Готовить умеют, продукты знают, далеко ходить не надо.

— Каких ещё баб⁈ — взвилась баба Галя. — Нечего тут по кухне чужим мокрощёлкам шастать! Я сама могу! Самое простое — солдаты ваши пусть картошки начистят, а я сварю да пожарю. Каши наварю, гречку. Что дадите, то и…

Она воинственно уставилась на Цицерона, так и не закончив фразу. Однако через пару секунд бабка нахмурилась.

— Хотя… — протянула она. — Ежели я сама буду готовить, без тебя, Михайло, на кухне… тогда, пожалуй, можно и девок в помощь позвать. Одной-то тяжеловато на тридцать голов ворочать, это я согласна. Не весь же день у плиты скакать.

— Как это… «без меня»? — опешил Петрович.

— А так это! Двум поварам на одной кухне тесно. Всё одно — плиты да печки нынешних мало на такую ораву. А ты вон и без кухни найдешь чем заняться, — кивнула она на его «Слонобой», а потом перевела взгляд на «Егерь».

— Договоримся, Галина Сергеевна, — сказал я, видя, как раздулся для ответа Петрович. — Кухню расширим, оборудование новое закупим. Завтра обсудим детали. А сейчас давайте всё-таки поедим.

Баба Галя удовлетворенно кивнула и скомандовала Мишке нести кастрюлю к столу. Голем послушно зашагал к крыльцу.

Петрович стоял на месте и грустно чесал макушку. Но потом его взгляд упал на кастрюлю с макаронами, и живот старика предательски заурчал.

— Ладно, — буркнул он, подхватив стопку тарелок. — Консервы так консервы. Но оладьи завтра утром я всё равно сделаю. И пусть только кто-нибудь попробует мне помешать.