Когда я вернулась, все уже были дома и ждали меня к обеду.

— Где ты была? Я так волновался! — встретил меня Гордон. — У меня хорошие новости. Майкл еще в очень тяжелом состоянии, но врачи уверены, что теперь вытащат его!

— Боюсь, что на этот раз, плохие новости у меня. Я обнаружила еще один труп…, — и общий гомон сразу затих.

— Где? — коротко спросил меня Дэн.

— На одном из камней дольмена. Но жертва была убита не там, ее уже перетащили после — крови нигде практически нет. Труп там лежит на самом верху, будто распят. Ужасное зрелище.

— Да что же, в конце концов, происходит?? — взорвался Гордон.

— Кажется, у меня есть идея. Дэн, звони в полицию, а то они уже заскучали небось, а мы пока поговорим, — и я увлекла Гордона в сад. Усадив его на лавочку и присев сама, я закурила, собираясь с мыслями. Мои догадки выстраивались в стройную систему в моей голове, но озвучить их, соблюдая логику, было довольно трудно.

— Выкладывай, меня уже ничем не удивить.

— Хорошо, только сначала выслушай меня, прежде чем критиковать. Труп, обнаруженный мной, изуродован точно так же, как и Сэма. Грудь разворочена и сердце вынуто. Тебе это ничего не напоминает?

— Еще как напоминает. Это же насколько нужно быть сумасшедшим, чтобы копировать ужасы, случившиеся столетие назад! Ведь где-то этот ублюдок раздобыл их описания.

— Я тоже так сначала подумала. Но, по-моему, дело обстоит намного серьезнее и сложнее. Труп приволокли на то самое место, где Джеймс обычно медитировал. Этого ни в каких газетах разыскать было нельзя. Это — не совпадение. Тот, кто это сделал хорошо знает местную историю, и знает примерно, что написано в дневнике. Он и выкрал его, чтобы до поры до времени полиция не обнаружила связь и не напала на его след. Что-то скоро должно случиться. Что-то страшное…

— Ты считаешь, что маньяк и похититель — одно и то же лицо?

— Похоже, что так. Только не маньяк он. Этот человек уверен, что легенда о злом духе — реальность, и пытается разбудить или воскресить его. Это не просто убийства. Это ритуал жертвоприношения. А теперь подумай, кто может так хорошо знать историю твоей семьи?

— Понятия не имею, я сам ее не знал, пока не поселился здесь. Да и из всех родных у меня остались только мать и Майкл. Мать точно не в курсе, а Майкл — сам жертва.

— Тогда есть только одно объяснение. Ветвь Томаса не оборвалась. Тебе нужно срочно вычислить нового родственничка, пока не стало совсем поздно. Уже на данный момент мы имеем два трупа, одного пропавшего, который вероятно тоже уже давно труп, и Майкла. И что-то мне подсказывает, что это далеко не конец — убийца не остановится.

— Но зачем ему понадобилось вызывать из забвения Мокетахво? Я, конечно, не верю в эту легенду, но даже если бы он существовал, то пробудившись, он бы уничтожил всех и вся, в том числе и этого ненормального. Вот уж о ком я бы не пожалел!

— Кажется, он верит в то, что Мокетахво может дать ему могущество.

— Если так, то он даже более сумасшедший, чем я думал.

— Так, или иначе, но тебе нужно срочно поднять все возможные архивы и найти следы Томаса. Если это его потомок, то в нем течет и индейская кровь, значит он может всерьез верить в существование духов.

— Мне нужно поговорить с детективом, расследующим это дело.

— Можно, конечно. Только навряд ли он воспримет этот бред всерьез.

— Мне так жаль, что твой отпуск превратился в сплошной кошмар…

— Это еще не кошмар, — усмехнулась я. — А сейчас вообще романтика — благоухающий сад, журчание фонтанов, яркая луна, трудолюбивый садовник, поливающий орхидеи. Кстати, почему он работает так поздно?

Гордон оглянулся, и заметив Криса, ковыряющегося в грядках, пожал плечами.

— Не любит он, когда люди его видят, стесняется. Да и увлажнять цветы лучше после захода солнца, чтобы солнце сразу не испаряло воду.

В этот момент мы услышали шум катера, и полицейские снова наводнили остров. Пришлось показывать им место, где я обнаружила тело, отвечать на множество вопросов, и когда они оставили меня в покое, я умирала от усталости. Сказывалась и прошлая бессонная ночь. Я едва доковыляла до своей комнаты, где меня окружил приятный, но немного резковатый запах. На ходу снимая одежду, я включила настольную лампу. На столике во всем своем великолепии в вазе стояли несколько роскошных густо-фиолетовых цветков-звезд.

— Хоть что-то приятное иногда случается…, — вдохнула я волнующий аромат, после чего, завалившись на кровать, уснула, как убитая.

Утро не принесло особых новостей. Труп был опознан. Им оказался Эрик — третий после Сэма и Барта пропавший рыбак. Полиция прочесала весь остров, но тело Барта не обнаружили. Уже никто не сомневался, что он мертв. Только после обеда я увидела Гордона — он выглядел уставшим и осунувшимся. Бессонные ночи никому не идут на пользу…

— Я пытался сегодня дозвониться Вадиму, но не смог, — сказал он мне.

— Зачем?

— Ты не можешь больше оставаться в Вотворде, здесь стало очень опасно. Завтра я отправлю тебя в Бостон в отель.

— Я никуда не поеду. Если мы правы, то мне здесь ничего не грозит. Жертва Мокетахво должен быть мужчиной — настоящим сильным воином. А я к их числу не отношусь.

— Каждый день я с ума схожу от тревоги за тебя, неужели ты не понимаешь?

— Я останусь на острове. Убийца совсем потерял рассудок. Уверена, не позднее, чем завтра, его поймают. Здесь уже по три полицейских на каждую душу населения. Ты подумал, что я буду делать одна в отеле в незнакомом городе?

— Хорошо, но, если произойдет еще что-то, я тебя силой затолкаю в катер. Я сейчас приму душ, а через полчаса я хотел бы, чтобы ты все-таки составила мне кампанию. Кажется, я нашел след моих родственничков. Информацию мне подкинул детектив Хэндрикс. Ты не поверишь, но оказывается Роджер Хэррис усыновил Томаса. У меня теперь есть адрес его сына, он живет в Кембридже. Наверное, нужно с ним поговорить.

— Конечно, я пока тоже приведу себя в порядок.

Поцеловав меня, Гордон ушел к себе, а я вышла в сад. Еще с утра у меня начала побаливать голова, но теперь она просто раскалывалась. В мозгах шумел прибой и перекатывались чугунные ядра. Пока я добралась до спальни, от боли меня стало даже подташнивать. К счастью, в ванной комнате оказалась аптечка, где я нашла аспирин.

Намочив полотенце холодной водой, я приложила его к голове и легла на кровать, ожидая, когда подействует лекарство. Кажется, запах цветов стал еще сильнее, но неожиданно он стал меня успокаивать. Острая боль сменилась тупым нытьем, и через полчаса я почти ожила.

Дэн отвез нас на берег и увязался с нами. Остановив такси, мы направились в Кембридж. Дом по адресу, указанному Хэндриксоном, оказался большим и ухоженным. На наш звонок вышел, подслеповато щурясь, довольно пожилой человек, у ног которого крутился дружелюбный золотистый ретривер.

— Могу ли я вам чем-то помочь, господа? — спросил он нас.

— Мое имя Гордон Биллингтон. Вам о чем-то это говорит?

Старик грустно усмехнулся, подумал немного и ответил:

— Не верил я, что наши ветви встретятся когда-нибудь… Меня зовут Дэвид Джеймс Хэррис, но не думаю, что Вы приехали просто познакомиться со мной. Ну что же, заходите, — и мужчина жестом пригласил нас вовнутрь.

Дом и изнутри оказался большим и светлым с богатой отделкой. Но, присмотревшись, я заметила, что роскошь эта уж очень стара. Кожа на уютных креслах от времени потеряла блеск и эластичность, огромный персидский ковер был кое-где потерт, да и на стенах можно было различить мелкие трещины. Хозяин переживал не самое лучшее время.

— Извините, что мы побеспокоили Вас. Долгое время я понятия не имел, что у меня есть родственники по отцовской линии.

— Что же изменилось теперь?

— Я прочел дневник Джеймса Биллингтона, и узнал, что у него был еще один сын. Тогда я припомнил, что мой отец когда-то говорил, что дед Алан пытался разыскать своего сводного брата, но безуспешно. Слишком много времени прошло. Он не знал, что Томаса усыновил Хэррис.

— Томас… Я его очень любил. Он был прекрасным отцом и замечательным человеком. Немного наивным, доверчивым и очень щедрым. Давно он ушел в другой мир, но я до сих пор помню его сказки о добрых и злых духах. Он был очень мал, когда Джеймс погиб, но Хэррис много рассказывал ему об его отце. Он создал образ могучего и доброго рыцаря, погибшего в неравной борьбе со Злом. И Томас свято верил в это…

— Неужели Вы живете совсем один в этом огромном доме? — попыталась я вернуть его в реальность.

— Да, последние десять лет я совсем один. С того самого момента, как пропал мой сын. Только экономка приходит три раза в неделю, — и глаза старика затуманились и повлажнели.

— Извините, у Вас был сын? Но что с ним случилось? — проклиная необходимость, я продолжала выспрашивать его. Дэвид Хэррис вызывал у меня чувство жалости, но я не могла позволить взять ей верх.

— Его звали Николас. Он был добрым, умным и любознательным мальчиком. Его мать рано умерла, и я воспитывал его один. Он заканчивал школу, перед ним открывались огромные перспективы, пока не случилось несчастье. Он с друзьями возвращался с вечеринки. Был туман и скользкая дорога. Машину занесло… Друг его, который был за рулем погиб, а Николас получил тяжелую черепно-мозговую травму. Почти месяц в коме пролежал, но вроде очнулся, и даже на поправку пошел, только мучили его сильные головные боли.

Он стал раздражительным, грубым. А потом у него начались галлюцинации. Он не отдавал себе отчет в своих действиях. Мог ночью выйти из дома и брести по хайвэю, не обращая внимания на машины. А потом ничего не помнил. Он перестал следить за собой, сам есть, умываться, и мне приходилось кормить его с ложечки. Болезнь прогрессировала, а врачи только руками разводили. Иногда он впадал в транс — сидел без движения час, два, с отсутствующим взглядом, никого и ничего не замечая вокруг, не узнавая меня. В конце концов, я понял, что ему нужен постоянный медицинский уход. Это решение далось мне тяжело, но я все-таки положил его в клинику… психиатрическую.

Через несколько месяцев его состояние стабилизировалось, галлюцинации больше не посещали его. Много позднее я понял, что это было его уловкой. Он как-то научился контролировать свое состояние в присутствии врачей, но тогда я был вне себя от счастья. Я почти каждый день приходил к нему, мы гуляли в саду, беседовали. Он казался мне вполне нормальным и просил меня забрать из клиники, но врачи были против.

Дело в том, что повторное скрупулезное обследование — сканирование, томография — не выявили никаких мозговых нарушений, даже черепная травма не оставила после себя серьезных последствий. Но как только доза медицинских препаратов снижалась, галлюцинации и трансы возвращались с новой силой.

Николас похудел, осунулся, его лицо стало землистого цвета, черты заострились. Иногда посередине разговора он замолкал, как будто во что-то вслушиваясь. Я не мог рисковать. Каждый раз я обещал ему, что следующая неделя будет последней в госпитале, и каждый раз нарушал свое обещание.

Так прошел почти год, когда неожиданно ночью он просто сбежал из клиники. Я открыл дверь и ужаснулся его виду. Тело его безудержно тряслось, по лицу стекали крупные капли пота. Он затравлено оглядывался. А когда я впустил его в дом, то увидел на его рубашке и руках кровь… Что тогда произошло, я до сих пор не знаю. Позже я прочел все полицейские сводки, но они не прояснили мне ничего. Каждый день случается насилие. Кто-то кого-то избил, кто-то кого-то прирезал… А Николас мне ничего не мог объяснить — он просто впал в ступор.

Я обезумел от страха за него. Плохо соображая, что я делаю, я собрал необходимые вещи, покидал их в машину и почти на руках занес в нее сына. Несколько дней я, как сумасшедший, ехал на запад, все дальше и дальше от побережья, ничего вокруг не видя, только на ночь останавливаясь в дешевых мотелях под чужим именем. Мне постоянно казалось, что за нами по пятам гонится полиция.

Неожиданно Николас вдруг стал приходить в себя. Его взгляд стал более осмысленным, и впервые он задал мне вопрос, куда мы направляемся. Я почти рыдал от счастья. В тот день мы остановились в мотеле пораньше. Я оставил сына в комнате, а сам пошел в ресторанчик купить еды. Меня не было полчаса максимум, а когда я вернулся, то увидел, что дверь комнаты распахнута настежь, а Николаса нет.

Всю ночь я разыскивал его, расспрашивал людей, звонил в полицию и в госпитали, даже в морги… Но все было напрасно. Мой сын как будто растворился. Я прожил почти месяц в том отеле, все надеясь, что он вернется. К поискам подключилась и полиция. Я все еще думал, что Николас может вернуться домой.

Но надежда не оправдалась. Долгих десять лет, я вскакивал на каждый телефонный звонок, на каждый стук в дверь, ездил на каждое неопознанное тело почти во все штаты… Сын так и не нашелся. Ни живой, ни мертвый…

— Я очень сожалею… А у Вас нет его фотографии?

— Есть, школьная, еще до его болезни. Подождите, я сейчас принесу ее, — Хэррис тяжело встал с кресла и ушел в другую комнату.

— Бедный старик! Ну и как, помог тебе его рассказ? — спросил меня Гордон.

— Кажется, да… Я уверена, что Николас жив. А его галлюцинации, появившиеся без всяких признаков органического поражения головного мозга, могут означать одно — травма разбудила у потомка двух сильнейших Ваканов шаманские способности. Его болезнь очень напоминает шаманский недуг самого Джеймса, описанный им в дневнике. Если он понял, в чем дело, единственный выход для него был — просить помощи в индейской резервации, искать шамана, который может его инициировать. Поэтому он и исчез.

— И как мы теперь найдем эту резервацию? Нас все равно никто не пустит на их территорию.

— Нам незачем ее разыскивать. Он давно ушел оттуда, и теперь находится в Вотворде. Вот только опознать его будет нелегко.

В этот момент вернулся Дэвид с фотографией в рамке.

— Это Николас в выпускном классе, — с фотографии смотрел симпатичный жизнерадостный парень, с темными глазами и короткими волнистыми волосами.

— Мистер Хэррис, можно задать Вам последний вопрос? — снова обратилась я к Дэвиду.

— Конечно. Хотя, я вижу, мой рассказ не то, что вы ожидали.

— Скажите, а вы никогда не говорили с сыном о Ваших предках? О Джеймсе, о Томасе?

— В моей крови совсем небольшая часть индейской, но индейцем нельзя был на четверть, или на половину. Ты либо индеец, либо нет. Я всегда искал свое место и свой народ, но не уверен, нашел ли… Николас обязан был знать о своих корнях. В детстве я пересказал ему легенду, услышанную от Томаса, уж не знаю, где в ней правда, а где — вымысел. После этого сын заинтересовался индейской историей, но со временем это увлечение сошло на нет.

— Спасибо большое, мистер Хэррис, но нам пора идти. Извините еще раз, что мы разбередили Вашу рану.

— Рана почти уже затянулась, хотя болит по-прежнему, — Дэвид проводил нас до двери и еще долго смотрел нам вслед.

— Почему он так и не спросил, зачем же мы приходили? — удивилась я, садясь в ожидавшее нас такси.

— Он испугался… Подсознательно он чувствует, что его сын жив, и боится узнать жестокую правду.

Возвращались мы уже ночью, в полном молчании. Да, мы узнали, что возможно существует два предка Томаса — больной старик и его сумасшедший сын, но это мало чем могло нам помочь. Николас тщательно заметал свои следы, и уж точно изменил имя. Более, чем десятилетняя фотография шансов тоже не давала. Молодой человек на ней абсолютно ни на кого на острове не походил.

В Вотворде я снова почувствовала сильную головную боль и, отказавшись от обеда, закрылась в своей комнате. Никого видеть мне не хотелось. Приняв аспирин и вдохнув пьянящий аромат цветов, я забылась тяжелым сном, но часа через два проснулась от непреодолимого чувства тревоги. Часы показывали далеко за полночь. Со мной творилось что-то странное. Сердце бешено колотилось, во рту появилась страшная сухость. Кое-как добравшись до ванной, я щелкнула выключателем.

Брызнувший свет ножом полоснул по моим глазам, вызвав сильную резь и слезотечение. Полу прикрыв веки, я попыталась сфокусироваться на моем отражении в зеркале, которое было не резким и расплывчатым. С третьей попытки мне удалось рассмотреть, что мои зрачки расширены и не реагируют на свет, как при закапывании в них атропина, а кожа на груди и животе покраснела.

Я попыталась напиться прямо из-под крана, но вода буквально застревала в горле, да и привкус имела отвратительный. Выключив свет и ощутив небольшое облегчение, я подошла к окну. Странно, но их створки были плотно закрыты, хотя я точно помнила, что перед моим уходом они были распахнуты настежь. С трудом открыв окно, я попыталась закурить, но дым никак не хотел проходить в легкие. А когда я почувствовала непреодолимую потребность говорить сама с собой, мною овладела паника — на лицо были признаки, похожие на легкое отравление психоделиком.

Первым делом, я распотрошила свои сигареты, подозревая, что кто-то заменил в них табак на марихуану. Нет, табак был обычный, да и не дает марихуана такой реакции. Я попыталась напрячь свои мозги, припоминая курс судебной токсикологии, что оказалось нелегким делом. Наконец, при очередном просветлении, я вспомнила похожие симптомы. Скополамин… Строки из учебника: «…эффект длится три-шесть часов, иногда с появлением бреда и галлюцинаций, оставляя после себя синдром похмелья и тотальный провал памяти». Значит, утром я ничего не вспомню… Но каким образом он мог попасть ко мне в организм?

Лихорадочно я стала перебирать, что же я ела и пила днем — обычный завтрак, потом ленч. А еще, вечером стаканчик горячего кофе, принесенный мне в такси Гордоном. И первый порыв бежать за помощью к нему моментально прошел.

— Да что же, черт возьми, в конце концов происходит?! — рявкнула я. Надев халат, борясь с тошнотой, медленно, шатаясь как пьяная, я тихо вышла из комнаты. Стараясь не привлекать ничьего внимания громкими звуками, я спустилась в сад и присела на скамью.

— Но зачем нужно было меня накачивать наркотиками? — попыталась я рассуждать логически. — Нет, конечно, Гордон тут не при чем. Кто-то хотел напугать меня, вывести из строя. Значит мы подошли слишком близко к убийце. Только он может так демонстрировать свою наглость и безнаказанность. Это предупреждение о том, что он следит за каждым нашим шагом. И имеет беспрепятственный доступ к каждому из нас… Есть и другая версия. Убийца хочет меня подставить. По-крупному. Но как?

Состояние продолжало ухудшаться. Теперь все мои чувства обострились. И, кажется, стали появляться первые слуховые галлюцинации. Я отчетливо различала какой-то шепот. Он возникал где-то вверху над моей головой, потом спускался радужными спиралями, окружая меня со всех сторон, разделяясь на два голоса: высокий — розовато-лиловый, и низкий — темно-синий. Я пыталась не прислушиваться к нему. Зачем, если он существует только в моей голове? В нем появились грубые нотки, он стал громче, четче.

— Ты совсем обезумел!! Я не собираюсь больше покрывать тебя! — первый голос, который высокий, был возбужденным и срывающимся, пульсирующим золотыми жилками.

— Я ведь тебя предупреждал… Ты не посмеешь этого сделать! — во втором появилась угроза в виде пурпурных зигзагов.

— Тебе меня не остановить, — звучал уверенностью первый, похожий на цветущую сирень.

— Ты мне не оставила выбора… — почти затух второй, пахнущий прошлогодним мхом.

Ассоциации были весьма причудливыми, непредсказуемыми и фантастическими. Окружающие звуки обогатились миллионами обертонов, никогда прежде мною не замечаемыми, приобрели сверхъестественную объемность и прозрачность.

— Классическая синестезия[17], — бесстрастно отметил дотошный и нудный книжный червь в огромных черепаховых очках, сидевший в моей голове. — Сейчас глюки накатят…

— Заткнись и не каркай, Склифосовский…, — сознание мое стало мутиться, а перед глазами возник туманный шар, наполняющийся изнутри голубым цветом, который начал колебаться, дышать. И время замедлилось, растянулось, превращаясь в густой кисель.

— Все, приехали, — прохрипела я, еще пытаясь бороться с захлестнувшими мое воображение образами, плавно перетекающими друг в друга. Все окружающие меня предметы деформировались, зашевелились, и я захихикала, когда увидела, что стоявшая напротив скамья вдруг превратилась в оранжевую ящерицу и, забавно виляя хвостом, скрылась в зарослях.

Окружающие меня цвета стали более яркими и насыщенными. Изменилось ощущение перспективы: параллельные линии казались мне сходящимися, далекие предметы вдруг оказались крупнее близких; в поле зрения возникли видения в виде калейдоскопических узоров, концентрических кругов, переливов цветов, нереальных ландшафтов, замысловатых форм.

Ток времени постепенно исказился и полностью застыл. Само это понятие стало бессмысленным. Моя личность продолжала дробиться, распадаясь кусками, которые проникали в неодушевленные предметы, оживляя их. Я стала цветком и статуей, песком и фонтаном. Думать о чем-то стало абсолютно невозможно, и все мысли меня покинули.

Прошла целая вечность, и вдруг я услышала разорвавший тишину дикий крик, полный ужаса. Из последних сил цепляясь за реальность, пытаясь убедить себя, что это только галлюцинация, я все-таки поднялась со скамьи и, обернувшись, взглянула вверх. Словно в замедленной съемке, из окна третьего этажа плавно падало что-то завернутое в белую, сияющую ослепительными искрами ткань. А за стеклом мерцал мертвенным светом медвежий оскал.

Падающая вещь лениво вырастала в размерах, принимая очертания человеческого тела, из которого, не прекращаясь, рвался разрывающий мой мозг на части черно-багровым торнадо вопль. Зажав уши руками, полностью оцепенев, я увидела, как оно с глухим шипящим звуком приземлилось на острые большие валуны, окружавшие один из прудиков, взорвавшись алыми гейзерами переливающихся в сумерках струй. Огромные капли этой жидкости взмывали вверх, застывая в невесомости, а потом неторопливо опускались на мой халат, вспыхивая изумительным огнем.

И только тут наступила оглушительная тишина. Мой бред из стадии возбуждения резко перешел в стадию торможения. Уже не контролируя себя, я медленно сползла под скамью. Яркие краски, окружавшие меня, растворились в воздухе, и меня окутала кромешная тьма.

Просыпалась я тяжело. Голова безумно болела, во рту пересохло. Открыв глаза, я их сразу зажмурила, ослепленная солнцем, бившим в окно. С трудом приподняв голову, я ощутила острый приступ жесточайшего похмелья.

— И где же я так нажралась? — вслух удивилась я. И только тут заметила дремавшего рядом с кроватью на стуле Гордона.

— Жизнь становится все интереснее и удивительнее…, — попыталась я сострить, но застонала от накатившей тошноты. Откинув одеяло, я заметила, что спала в халате, и тут же онемела от ужаса — вся моя одежда была залита кровью. Спрыгнув с кровати, я подскочила к Гордону и стала его истерически трясти:

— Что произошло? Чья это кровь?? — кричала я, как безумная. Проснувшийся Гордон обхватил меня за плечи, пытаясь унять сотрясавшую меня дрожь.

— Тихо, тихо… Все нормально. Ты жива, кровь не твоя, — шептал он мне, прижимая к своей груди. Постепенно поток моих слез иссяк, и я почти пришла в себя. Гордон осторожно уложил меня обратно в постель.

— Ты помнишь что-нибудь? — спросил он, когда ко мне вернулась способность нормально говорить.

— Что я должна помнить? Мы вернулись из Бостона поздно. У меня раскалывалась голова, и приняв аспирин, я уснула. А проснувшись, обнаружила страшное похмелье и халат на мне, заляпанный кровью. Не моей кровью!! — срываясь на крик, ответила я, безуспешно пытаясь подавить возвращающуюся истерику.

— Я нашел тебя в саду без сознания. Но врач, осмотревший тебя, сказал, что это просто глубокий сон, ты в полном порядке, только зрачки немного расширены. Почему — он пока не знает. На всякий случай он взял у тебя кровь на анализ.

— Как же я попала в сад? Я не помню… И откуда на мне кровь?

— Линда убита. Это ее кровь…

— Господи! Ну недолюбливала я ее, но не до такой же степени, чтобы прикончить!

— Ты тут не при чем, к счастью. Она выпала из окна третьего этажа прямо на камни рядом с тобой. Ее голова… Она раскололась, как орех, заливая все вокруг кровью. Но, по-моему, к этому моменту она была уже мертва. Коронер обнаружил на теле ножевое ранение прямо в сердце.

— А что же я там делала?

— Не знаю. Я надеялся, что ты что-то прояснишь.

— Я пытаюсь, но в моей голове полный провал.

— Мне не хочется тебе это говорить, но судя по твоему состоянию тебя пытался кто-то отравить.

— Кто-то? Это Николас! Я чувствую, он подошел совсем близко. И он убил Линду!

— Зачем?

— Затем, что и Майкла. Она узнала его… Хотя не ясно, почему она не спала в своей кровати ночью, а бродила по галереям третьего этажа.

— У нее после случая с Майклом началась бессонница. И она ужасно чего-то боялась.

— Где она сейчас?

— Полиция уже увезла тело, ты проспала почти целый день. Я проклинаю себя, что не оставил тебя вчера в Бостоне. Теперь я не могу этого сделать — детектив запретил всем покидать остров до выяснения обстоятельств этого потока убийств.

— Ага, чтобы быть уверенным, что этот ублюдок всех тут перебьет поодиночке!!

— Мне не до сарказма сейчас. Приведи себя в порядок и сними наконец этот ужасный халат.

— Что, прямо при тебе? — съязвила я, видя, что Гордон не собирается уходить.

— Да, при мне. Я теперь не могу тебя оставить одну ни на секунду.

Пожав плечами, я удалилась в ванную. Что-то непонятное творилось с моими глазами. Все ближние предметы были нечеткими, смазанными. А, ну да, врач сказал, что зрачки у меня расширены. Наверное, это действие препарата, которым меня накачали. Нет, не стыкуется. Не отравить меня хотели, а напугать и убрать меня с острова. Но попытка, кажется, провалилась. Покинуть Вотворд теперь я не могу. А хочется…

Мне покоя не давала полная пустота в моей голове. Убийца, а по совместительству грабитель и отравитель, видимо планировал, что я ничего не вспомню. Но что я должна была забыть? Только то, что я прикончила Линду. Что-то помешало ему подставить меня. Идиотская, конечно, получилась бы версия, но ее проверка заняла бы достаточно времени. И это время просто необходимо Николасу. Он спешит, очень спешит, но в то же время и чего-то ждет. Знать бы только, что?

Приняв душ и одевшись, я вернулась к Гордону.

— И что мы теперь будем делать?

— Я говорил с Хэндриксом. Он поднял полицейские отчеты за последние десять лет. Николас Хэррис действительно исчез. Его искали сначала, но потом расследование затухло. Детектив настоял, чтобы его возобновили сейчас, версия для него выглядит обнадеживающей. А может быть, единственной, на этот момент. Он нашел в деле копию фотографии, той, которую мы видели у Дэвида. Его знакомый компьютерщик пообещал «состарить» лицо лет на двенадцать. Может быть это нам чем-то поможет. А сейчас пойдем, пообедаем.

— Да, я голодна, как волк!

После обеда, не взирая ни на какие мои возражения, Гордон заставил меня возвратиться в мою комнату.

— Запрись изнутри и никому, слышишь, никому, даже мне, дверь не открывай! Если что-то будет нужно, позвони мне на мобильник, или по внутреннему телефону.

— Да почему я должна здесь сидеть взаперти?? — возмутилась я.

— Для твоей же безопасности. Утром, если будет все спокойно, я приду за тобой. Но до этого момента, даже если стены будут рушиться, никуда не выходи! Ты поняла? — нервничая спросил Гордон.

— Ладно, поняла, — заверила я его, но он не ушел, пока не убедился, что замок защелкнулся изнутри.

— Дожилась! Под домашний арест посадили, — повозмущалась я для порядка, хотя отлично сознавала, что в этой ситуации даже дюжина замков не являются достаточной защитой. — Ну и отпуск! Уж лучше бы я в Лазаревке на грязном пляже валялась, цедя теплое пиво! — ворча, я достала недочитанный идиотский детектив и завалилась на кровать. Глянув невзначай на прикроватный столик, я не сразу поняла, что изменилось — ваза была пуста.