Может быть, лошади действительно не очень любили Коуэлла, а вот Джон их просто ненавидел. Три года назад, свалившись с взбрыкнувшей кобылы, он очень неудачно сломал ногу. Врач зафиксировал лодыжку, но безумная боль буквально сводила его с ума. Тогда впервые он принял морфин. Нога срослась, оставив лишь совсем незаметную хромоту, а вот без морфина он не смог больше обходиться…

С каждым днем все труднее и труднее было хранить эту тайну от друзей и сослуживцев. Джон понимал, что его засасывает черная пропасть, но остановиться уже не мог. Он еще пользовался доверием и имел хорошую репутацию, которую заслужил еще до инцидента, но видел, что скоро все это лопнет, как мыльный пузырь. От страха перед будущим он начал понемногу пить. Алкоголь сглаживал тревогу, вселял уверенность в своих силах.

Коуэлл очнулся от забытья, когда уже совсем стемнело. Голова была снова довольно ясной, а предательская дрожь прекратилась. Он хотел налить в стакан еще виски, но бутылка опустела. Жажда выпить еще буквально стала сводить его с ума. Необходимо было срочно пополнить запасы, но на острове это сделать было невозможно. Не имел он и понятия, есть ли спиртное в особняке. Тогда Джон решил найти винный погреб, которым, как он слышал, хозяин очень гордился, надеясь обнаружить там бутылку с чем-нибудь покрепче. Будучи уверенным, что слуги уже спят, он тихонько спустился на первый этаж. «Господи! Что же я делаю?» — пыталась пробиться здравая мысль, но контролировать себя отравленный мозг уже не мог.

После недолгих поисков, он на кухне увидел неприметную дубовую дверь, ведущую в подвал. К его счастью, она оказалась незапертой. Взяв на одной из полок свечу, Коуэлл зажег ее и стал спускаться по крутым ступенькам. Винный погреб просто поразил его воображение обилием старинных бутылок с лучшими винами, привезенными со всех концов мира, наверное, еще отцом Алана из своих путешествий. Он, как в музее, разглядывал стеллажи, трогал холодное темное стекло, поглаживал этикетки. В самой дальней части подвала он нашел и несколько бутылок первосортного скотча.

Обрадовавшись, он прихватил бутылку, и тут заметил еще одну дверь. Джон попытался открыть ее, но та была заперта. Интересно, куда могла вести она из погреба? И тут Коуэлла осенило! Он нашел то, что искал — это мог быть вход в потайное помещение. Осталось только открыть замок. Достав из кармана свою импровизированную отмычку, Джон просунул ее в отверстие для ключа, но хитроумный замок не поддавался.

Коуэлл стал нервничать, рисуя себе картины сундуков с золотом, которые были так близко. Он напряжения он покрылся потом, дергая проклятую дверь, потом, уже теряя терпение, а заодно и остатки разума, попытался выбить ее плечом. Прочное дерево даже не дрогнуло под его натиском, а тот все сильнее и сильнее колотил по ней, обдирая костяшки пальцев, в исступлении царапая поверхность ногтями.

Только огромным усилием воли ему удалось наконец остановиться, в ужасе ожидая, что сейчас сюда на шум сбегутся все слуги. На несколько мгновений он замер, прислушиваясь к тишине. Кажется, обошлось — каменные стены заглушали звуки. Осматривая кабинет Алана, Джон не видел никаких ключей. Очевидно, хозяин забрал их с собой. Теперь оставалось только дождаться Биллингтона и выкрасть их у него.

Бормоча проклятья, Джон поднялся на кухню, где, откупорив бутылку, стуча зубами, жадно присосался к горлышку. Потом, найдя стакан, плеснул в него скотча и щедро всыпал морфина. Жидкость обожгла горло и оглушительно ударила по обнаженным нервам. Коуэлл пошатнулся и схватился за крышку стола, но устоял. В голове зазвенело, а зрение стало двоиться. Тяжело ступая, с трудом держа равновесие, он стал подниматься на второй этаж.

Потеряв ориентацию в темноте, Джон от лестницы свернул не налево к своей комнате, а направо. Обнаружил ошибку он уже поздно, и решил не возвращаться, а пройти через весь периметр этажа. Галереи казались нескончаемыми, его накрывала сонливость и апатия, и он с трудом волочил ноги. Еще немного, и он свалится прямо здесь на полу. Дойдя до одного из окон, расположенного совсем неподалеку от его комнаты, он облокотился на балюстраду и вдохнул свежий воздух сада, погруженного в полную темноту.

Постепенно луна стала выходить из-за облака, заливая все вокруг слабым призрачным светом. Немного отдышавшись и почувствовав себя лучше, Коуэлл отлип от ограждения и повернулся, решив продолжить свой путь. Он не смотрел по сторонам, полностью сосредоточившись на своих шагах, но вдруг ощутил леденящую тревогу, обручем сжавшую сердце. Не понимая, в чем дело, он поднял взгляд и застыл на месте, не в силах пошевелиться. В шести-семи ярдах от него стоял медведь, злобно оскалив свою пасть. Несколько мгновений потребовалось ему, чтобы понять, что это не настоящее животное, а мужская фигура, завернутая в шкуру. И только полностью освободившаяся луна не дала ему потерять сознание от страха, высветив тяжелую золоченую раму, обрамлявшую картину размером в человеческий рост.

С трудом подавив панику и почти протрезвев от пережитого ужаса, Джон подошел к полотну. Оно еще пахло свежей краской. Всмотревшись в лицо изображенного мужчины, он с изумлением узнал в нем Джеймса Биллингтона, каким он увидел его на портрете в кабинете Алана. Он был обнажен по пояс, в кожаных штанах и накинутой на плечи медвежьей шкуре, голова которой капюшоном накрывала его голову. Из-под медвежьей пасти на Коуэлла смотрели пронзительные, почти живые синие глаза. Джон мог поклясться, что днем этой картины здесь не было. Чертыхнувшись, он отвернулся от полотна и поспешил в свою комнату, где, не раздеваясь рухнул в кровать.

Всю ночь его терзали кошмары. Снова и снова он пытался открыть заветную дверь. И когда злость и отчаяние полностью захлестнули его, она вдруг открылась сама, обнажив темный проход, ведущий вниз… Рискуя свалиться с крутых ступеней, он бежал к кладу, невзирая на мрак и странные шорохи. Наконец, за одним из поворотов он увидел свет, и понял, что он у цели. Мерцание исходило от сундука, набитого золотыми монетами. Джон протянул к нему дрожащие руки и, обливаясь слезами счастья, упал на колени. Но когда он попытался дотронуться до манившего сокровища, золото вдруг потухло и превратилось в труху.

— Неет!! — завыл Коуэлл, и услышал за спиной сатанинский хохот. Обернувшись, он увидел Джеймса Биллингтона в медвежьей шкуре, медленно приближающегося к нему. Его глаза горели холодным зеленым огнем, а из пасти с оскаленными клыками капала кровавая слюна.

— Я ждал тебя, — прорычало существо и наотмашь ударило Джона когтистой лапой по груди, обжигая лютым холодом смерти. Застонав от боли и страха, Коуэлл задом попятился от кошмарного видения, пытаясь рукой за собой нащупать выход из каменного мешка. Он отходил все дальше и дальше, с облегчением понимая, что демон не преследует его. И тогда он, развернувшись и еще оглядываясь назад, побежал, но под ногами вдруг не оказалось опоры, и с нечеловеческим воплем Джон сорвался в бездонную пропасть.

Коуэлл проснулся от собственного крика, обливаясь холодным потом и содрогаясь всем телом от пережитого ужаса, еще не веря, что это всего лишь сон. Сердце бешено колотилось, а грудь словно сдавило обручем. Придя немного в себя, Джон автоматически потер рукой то место, куда его ударило чудовище. Перед его глазами все еще стояли последние мгновения видения — полет в бездну. Его желудок сжался в спазмах, и Коуэлла вывернуло прямо на ковер. Вытирая рот рукавом рубашки, он в изнеможении повалился в кровать, но уснуть ему больше не удалось.

Утром, приведя себя кое-как в порядок, он пошел в библиотеку, стараясь никому не попадаться на глаза. Лицо его было бледным, а вокруг впавших глазниц пролегли черные круги. Его мучил стыд за вчерашнюю выходку, а еще иррациональный страх. Проходя мимо картины, он на мгновение остановился, но решимости рассмотреть ее поближе у него не хватило, и быстрым шагом он прошел через галерею.

— Добрый день! Я вижу, Вам не нездоровится? — оторвал его от работы голос дворецкого. — Вы не спустились к завтраку. Не пропустите, хотя бы, ланч.

— Извините, я действительно плохо себя чувствую. Что-то с желудком, о еде даже думать не хочется. Не беспокойтесь, может быть мне станет лучше к обеду, — пытаясь не встречаться с ним взглядом, ответил Коуэлл.

— Хорошо, — с невозмутимым лицом сказал слуга, и неслышно удалился, а Джон почувствовал, как у него горят уши.

— Нет, нет, это невозможно! Никто меня вчера не мог видеть! Это просто расстроенные нервы…, — шептал он, прикладывая холодные ладони к пылающим щекам. Но стыд мучил его недолго, а к вечеру необходимость новой дозы полностью заглушила все сопротивления разума. Сразу после обеда, за чаем он незаметно всыпал в чашку с горячим напитком несколько крупинок морфина.

Джон сидел в библиотеке допоздна, никак не мог решиться уйти в свою комнату и лечь спать. От ужаса у него замирало сердце, когда он вспоминал ночной кошмар. Но скоро сидеть стало невмоготу, глаза слипались, а тело налилось свинцом. Пытаясь подшучивать над своими страхами, он наконец добрел до спальни и, едва коснувшись подушки, забылся тревожным сном, который не принес ему отдыха. Среди ночи он вновь проснулся в холодном поту. Ему снились огромные глаза, пылающие лютым зеленым пламенем, и бездна…

Коуэлл сел на кровати, боясь сомкнуть веки, но бессонная прошлая ночь и изрядная доза морфина давали о себе знать. Вскоре он погрузился в странное состояние оцепенения, уставившись неподвижным взглядом в одну точку. Сначала он услышал неразборчивое бормотание. Звук был тихий, но назойливый. Потом он услышал свое имя. Кто-то звал его настойчиво и властно. Джон хотел подняться и выйти из комнаты, но не смог даже пошевелиться. Зрачки его расширились, лицо побледнело, а губы повторяли слова, родившиеся в его мозгу: «Убирайся отсюда, немедленно!!»

Коуэлл очнулся под утро, лежащим на полу. Голова раскалывалась от дикой боли, а на его подбородке запеклась струйка крови. Шатаясь от слабости и сотрясаясь от холода, он оделся и спустился на кухню, где сам приготовил себе горячий чай. Всыпав в него морфин, он с наслаждением выпил обжигающую жидкость и немного успокоился. Боль притупилась, а дрожь прошла, вот только страх стал еще сильнее. Кто-то или что-то пыталось его предупредить. Он немедленно должен покинуть остров!

Вернувшись в свою комнату, Джон стал собирать свои вещи, но, когда чемодан был упакован, он понял, что уехать не сможет. Он не выполнил задания Нормана, а задаток был уже весь потрачен, большей частью на морфин. Да и желание заполучить золото, много золота, было сильнее доводов рассудка. Решив дождаться Алана, Коуэлл пошел разбирать архив.

Чувствовал он себя ужасно, уже через нескольких часов работы его руки снова стали дрожать, головная боль усилилась, а перед глазами стояла пелена. А еще его преследовали странные звуки и шепот, проникающий в самый мозг: «Убирайся отсюда…». Джон постоянно оглядывался, чувствуя чей-то пристальный взгляд в спину, но кроме него в библиотеке никого не было. После полудня его накрыла необъяснимая паника, казалось, сами стены выталкивает его из своего нутра. Не в силах уже справиться с собой, Коуэлл поспешил в свои покои, решив, ни смотря ни на что, этим же вечером покинуть странный и пугающий дом, но в этот момент он увидел в окне приближающегося к особняку Биллингтона.

Два желания буквально раздирали его. Первое — немедленно бежать отсюда, а второе — остаться и завладеть ключом от подвала. В конце концов победила алчность. Попытавшись придать приветливое выражение лицу, он поспешил навстречу Алану.

— Добрый вечер, Джон! — поздоровался с ним Биллингтон. — Как продвигается Ваша работа?

— Здравствуйте. Архив Вашего отца просто бесценен! Думаю, что к осени я закончу основную его часть.

— Очень хорошо, я рад, что нашел в Вас такого замечательного помощника. С удовольствием побеседую с Вами за обедом.

После трапезы Алан пригласил Коуэлла в курительный салон и предложил ему превосходную сигару. Потом позвал дворецкого и попросил его принести скотч. Разлив янтарную жидкость по бокалам, он протянул один Джону и сел в удобное кресло, явно наслаждаясь уютной обстановкой. В это мгновение в голове Коуэлла созрел дьявольский план.

— Превосходный скотч! — поставив опустевший бокал на стол, сказал Джон.

— Согласен с Вами, замечательный напиток! Разрешите мне налить Вам еще, — и Алан, встав с кресла, подошел к небольшому бару, где стояла бутылка. Когда он отвернулся, Коуэлл молниеносным движением вытащил из кармана пузырек с морфином и всыпал довольно большую порцию порошка в бокал Биллингтона. С невозмутимым лицом он взял у Алана новую порцию скотча и продолжил прерванную беседу.

Через некоторое время, сославшись на усталость после поездки, Алан пожелал спокойной ночи Джону и удалился в свою спальню, примыкающую к кабинету. Коуэлл посмотрел на его бокал — он был пуст.

Меряя шагами свою комнату и грызя от нетерпения ногти Джон ждал полуночи, когда уснут все обитали особняка. Наконец, погасло последнее окно в комнатах слуг и дом накрыла звенящая тишина. Коуэлл не зажигал свет, чтобы не привлечь ничьего внимания. В полной темноте он налил в стакан воды и высыпал туда все содержимое заветного пузырька. Выпив жидкость, он сел в кресло, ожидая, когда наркотик всосется в кровь. Очевидно, он немного не рассчитал, и доза оказалась огромной. Через четверть часа он впал в глубокое забытье.

Очнулся он от странных звуков и не сразу понял, где находится. С трудом встав из кресла, он посмотрел на часы — было около двух часов ночи. Он прислушался, пытаясь понять, что его разбудило, но его окружала полная тишина. Сознание было заторможено, а каждое движение давалось с трудом. Какая-то мысль беспокоила его, что-то ему необходимо сделать, но вспомнить — что, не удавалось. Он напряжения боль огненным обручем сдавила голову. Шатаясь он подошел к окну и открыл створку. Прохладный воздух немного прояснил мысли.

Да! Как он мог забыть? Ему необходимо проникнуть в комнату Алана и выкрасть ключи, пока тот спит, одурманенный морфином. Попытавшись сосредоточиться, Джон вытащил бутылку с остатками скотча и огромными глотками допил его, утоляя невыносимую жажду. Выйдя из спальни, он направился к покоям Алана и, тихо открыв дверь, проскользнул вовнутрь. Биллингтон крепко спал, и Коуэлл быстро осмотрел помещение. Связка ключей лежала на прикроватном столике. Отцепив большой старинный ключ, Джон направился в подвал.

Кратковременное возбуждение сменилось апатией, а сознание снова стало мутиться. С недоумением Коуэлл заметил в своей руке ключ. Потребовалось несколько мгновений, чтобы возвратиться в реальность. Он находился в кухне. Теперь необходимо пройти через винный погреб. Сердце бешено заколотилось в предвкушении сокровищ, которые скоро станут принадлежать ему. Биение было настолько громким, что Джон испугался, что оно может разбудить слуг. Звук стал оглушительным, жестокой болью пульсируя в его голове, напоминая стук огромных барабанов, к которому добавился странный незнакомый голос, говорящий на непонятном языке, от которого у Коуэлла мурашки пошли по телу:

— Нин ни хо вуа ни и этс[15]…

— Кто здесь? — прошептал Джон, еще пытаясь убедить себя, что это все всего лишь плод его расстроенного воображения.

— Ате сит си ишши ави[16]…, — звук исходил со всех сторон. Потеряв ориентировку в темноте, охваченный страхом, Коуэлл стал пятиться в сторону винного погреба. Нащупав сзади дверь, он рывком открыл ее, и спустившись на несколько ступенек, захлопнул ее, привалившись к дубовым доскам спиной.

— Я знаю… ты следил за мной. Хочешь сам забрать золото! Не получиться! Оно мое!! — обращаясь неизвестно к кому, прошипел Джон и истерически засмеялся. Нащупав в кармане спички, он зажег одну и стал пробираться среди стеллажей с бутылками к манящему замку, дрожащими от нетерпения руками вытаскивая из кармана ключ.

— Нин ни хо вуа ни и этс…, — раздался голос совсем близко, в тот момент, когда ключ щелкнул, открывая проход. Очередная спичка потухла, и в полной темноте Джон почувствовал какое-то шевеление. Что-то большое и злобное подбиралось к нему. Ему даже показалось, что на мгновение зеленым светом блеснули чьи-то глаза.

— Не подходи! — истерично крикнул Коуэлл, хватая с ближайшей полки большую винную бутыль и держа ее перед собой за горлышко, словно биту.

Шорох затих. Пытаясь не шуметь, Джон вошел в проход и затворил за собой дверь. Слабый огонек спички осветил крутые ступени, ведущие вниз. От каменных стен веяло холодом и сыростью.

Сознание Джона разделилось как бы на две половины. Одной он сознавал, что что-то происходит неправильное. Здесь никого не должно быть, он находится в полном одиночестве. Но другая, более сильная, полностью подавила здравый смысл, убедив, что чудовище из его сна вот-вот настигнет его. От напряжения и страха липкий холодный пот стал заливать его лицо, крупными каплями падая на пол и стекая по шее. Рубашка мгновенно намокла, но Коуэлл исступленно продвигался вперед.

Проход вывел его в небольшое каменное помещение. Слабый огонек спички выхватил из тьмы огромный ящик, оббитый железом, и Джон понял, что он у цели. Уже не заботясь о тишине, он ринулся к сундуку, но споткнувшись в темноте о какой-то камень, не удержав равновесия, рухнул лицом вниз на холодный пол.

Бутылка, которую он все еще стискивал в руке, раскололась наискось глубоко полоснув острым краем кисть. Не замечая боли и бьющей ключом из разорванной вены крови, Коуэлл попытался ползти, но вдруг услышал пронзительный скрип открываемой наверху двери, а следом оглушительный стук закрывшегося прохода. Кто-то спускался к нему — дьявольское существо спешило забрать его душу.

Джон затих и даже перестал дышать, стараясь слиться с окружающим мраком, но гулкие шаги неумолимо приближались — он уже различал хриплое дыхание и глухое рычание. Еще мгновение, и он увидел светящиеся в темноте адским зеленым огнем глаза и пасть, из которой вырывалось пламя.

Заскулив от ужаса, Коуэлл в отчаянном порыве прыгнул навстречу чудовищу и с силой вогнал почти до упора, до самого горлышка в его туловище длинный осколок, который до сих пор сжимала его кисть, превративший разбитую винную бутылку в страшное кровавое подобие стеклянного ножа. Существо оглушительно закричало и повалилось на пол, а огонь, бьющий из его глаз и пасти потух. Обезумев от захлестнувшей его кровавой пеленой ярости, Джон снова и снова вонзал свое оружие в уже мертвую вражескую плоть, не в силах остановиться.

Еще сидя в курительном салоне за бокалом скотча, Алан ощутил непреодолимую сонливость и пошел к себе в спальню. Проходя по галерее, он увидел, что на стене висит уже законченный Олбрайтом портрет Джеймса Биллингтона в шаманском костюме. Дворецкий повесил его именно в том месте, где хотел Алан. Питер был действительно талантлив! Отец на картине был словно живой, его взгляд сапфирово-синих глаз проникал в самую душу.

Алан дотронулся до своей груди, где обычно висел отцовский подарок, но с сожалением вспомнил, что амулет, как и дневник, до сих пор находится в студии, где ими пользовался Олбрайт. Он хотел подняться на третий этаж, чтобы забрать их, но почувствовав смертельную усталость, едва добрался до кровати и, раздевшись, провалился в тяжелое забытье.

Во сне он был снова маленьким мальчиком. Держась за руки, они с отцом гуляли в сосновой роще. Был летний яркий день, и Алан увидел в траве танцующих эльфов. Счастливо засмеявшись, он закричал:

— Папа, папа, посмотри! Эльфы вернулись! Они снова подарят мне волшебную палочку, но теперь она не пропадет, ведь это не сон! — и он, ликуя, побежал прямо в середину хоровода. Но солнце вдруг померкло, затянувшись тяжелыми тучами, поляна погрузилась в сумрак, и эльфы растаяли в сгущающейся тени. Налетел шквал холодного ветра, и Алан, повернувшись к отцу, растерянно пожаловался:

— Они пропали… Что случилось?

— Сынок… ты снял талисман. Связь разорвана… Теперь я не смогу больше защитить тебя. Прости…, — фигура Джеймса стала почти неразличима в плотном тумане. Страх прокрался в сердце маленького Алана. Он поспешил обратно, но отца уже не было.

— Нет! Не уходи!!! — заревел он от отчаяния и проснулся. По его щекам бежали горячие слезы, а сердце колотилось, как сумасшедшее.

Алан поднялся и зажег газовый светильник. Тревога не отпускала. Оглядевшись, он увидел, что его вещи в беспорядке разбросаны по комнате, ящики стола выдвинуты, кресло сдвинуто. Было очевидно, что пока он спал, в его спальне кто-то беспорядочно что-то искал. Глянув на прикроватный столик, он заметил, что связка ключей сброшена на пол, а ключ от подвального помещения, где хранились шаманские принадлежности отца, снят с кольца и похищен.

В подземелье Алан почти никогда не заглядывал, только последнее время зачастил туда, так как надо было перенести вещи, необходимые художнику для картины. Было странно, что кому-то что-то понадобилось в том практически пустом помещении. Неужели в особняк проник кто-то чужой?

Заинтригованный, Алан оделся и, взяв свечу, спустился на первый этаж. Света луны, льющегося из сада, было достаточно, и Алан решил не включать свет, чтобы не спугнуть возможного грабителя. Очень тихо он вошел в кухню и услышал, как затворилась дверь, ведущая в винный погреб. Значит, он прав — в доме кто-то посторонний. Но что ему нужно? Бесшумно Алан скользнул следом. У входа в подземелье он услышал какой-то шорох, непонятное бормотание и, потом, щелчок открываемого замка. Больше сомнений не оставалось — ключ был украден, и вор теперь направлялся в подземелье.

Сначала Алан хотел разбудить слуг, но потом решил, что справится сам. Все равно внизу ничего интересного, а тем более ценного нет. Может быть это какой-нибудь сумасшедший журналист решил раскопать историю почти полу столетней давности? Тогда ему огласка не нужна. Он просто поговорит с ним и выпроводит из дома.

Алан зажег свечу и, держа ее на уровне головы, отворил уже не запертую дверь и стал осторожно спускаться в подземелье. Ступеньки за долгое время немного искрошились, а слабого света было недостаточно, чтобы осветить весь пролет. Остановившись, он прислушался, но незнакомец, видно услышав его, затаился. Усмехнувшись, Алан свернул на следующий пролет и, наконец, очутился в просторном помещении.

Он только собрался спросить: «Кто здесь?», как кто-то тенью метнулся к нему, и что-то острое вонзилось в его грудь, затопив все его существо непереносимой огненной болью. Алан закричал и упал навзничь, заливая все вокруг кровью. Свеча выпала из его слабеющей руки и потухла. Но обезумевший грабитель не остановился, а продолжал в полной темноте кромсать его тело, нанося все новые и новые ужасные раны, стирая запретную грань между жизнью и смертью.

Последние секунды жизни Алана наполнились страшной мукой адского горения, пронизывающего до самого сердца. Он почувствовал, как все, связанное с ним любовью и заботой, отдалилось от него, ушло, оставив его за гранью этого мира. Не выдержав ужаса и боли, душа покинула истерзанную кровоточащую плоть, и Алан Биллингтон умер…

Безумная вспышка ярости отняла у Джона последние силы, и он рухнул на колени. Его окружала мертвая тишина, даже его собственного дыхания не было слышно. Немного осмелев, он зажег спичку и увидел прямо перед собой на полу оплавленную свечу. Неровное пламя осветило мрачный каменный мешок, где прямо перед ним лежало изуродованное безжизненное тело Алана Биллингтона… В его остановившемся взгляде была только смерть. Нет, в этих черных, бездонных зрачках было больше, чем смерть, это было проклятье.

Знобяще-кошмарный ужас пахнул ему в лицо, парализуя волю. Отбросив от себя свечу, словно ядовитую змею, Джон попятился от трупа, забыв обо всем, испытывая одно безумное желание — убежать от страшного видения, перечеркнувшего всю его жизнь. Упершись спиной в стену, он продолжал лихорадочно скрести по камням пальцами, пытаясь найти хоть какой-нибудь выход. Уже отчаявшись, он вдруг нащупал позади тяжелую дубовую дверь. Все еще не в силах повернуться задом к трупу, он рывком открыл ее и шагнул назад.

Судорожно вдыхая свежий соленый аромат, он пятился все дальше и дальше от охватившего его безумия, когда его очередной шаг, не найдя больше под собой опоры, обрушился в пустоту… Жадно глотая воздух, Джон в бессильной агонии пытался уцепиться за что-нибудь, но его жизнь уже стала отсчитывать последние секунды перед смертью. Коуэлл понял с какой-то неистовой ясностью, что это конец — за стремительным полетом последует мгновенная смерть, а за ней — пугающая неизвестность. Сон превратился в явь…

В кромешной тьме он чувствовал, что летит вниз, в бездонную пропасть. Казалось, процесс падения бесконечен… Он ничего не видел, ни о чем не думал. Беспорядочные вспышки из прошлого озаряли его рассудок, но не могли уже разогнать мрак, окутавший душу. Осколки мыслей, желаний пронзали его мозг, но он уж не понимал, о чем они… И тогда он ощутил, что бездна вовсе не зло, вызывающее первородный ужас, а единственное спасение, открытое окно, дарующее свободу… И океанская волна приняла в свои объятия новую жертву, на мертвом лице которой застыла улыбка.

Над холодеющим телом Алана вдруг появился голубоватый слабо светящийся туман и, мягко коснувшись его, истаял в открытой двери, унося с собой едва слышный шепот:

— Прости, сын…

Все еще растекающаяся по каменным плитам, но уже застывающая густая почерневшая кровь коснулась места бывшего священного очага, осквернив его совершившимся здесь насилием, и в этот момент в другой реальности Нижнего Мира с оглушительным треском поползла по ледяному кокону тонкая трещина. Мокетахво получил свою главную жертву… Первую, после долгого ожидания, но не последнюю, ибо зло неистребимо.