— Я все сделал, как Вы сказали. Уже неделю я со своими парнями работаем как проклятые в этих каменоломнях. Выбираем скальный грунт под особняком. Нам нужно вырубить помещение под винным погребом, с тремя выходами — один в винный погреб, второй наверх в особняк, а третий — наружу к океану, от которого прорубить ступеньки к воде. Похоже на тайный ход. Как думаете, не пришьют нас всех после работ, чтобы никто о нем не узнал? — и сидящий за грязным столом бара «Пивной Гарпун» мужик в рабочей спецовке хрипло захохотал.

— Заткнись, и давай по делу — меня интересует Джеймс.

— Днем я хозяина вижу редко, хотя он постоянно проверяет, как идут работы. Спешит очень, почему-то. Зато каждый вечер, как стемнеет он уходит на дальнюю оконечность острова и сидит там на песке у воды. Иногда может часами не двигаться, ничего вокруг не замечает. Я сначала побаивался близко к нему подбираться, а теперь вплотную подползаю, да только бес толку. Сидит он, как мумия, и даже не шевелится. А еще говорят, с головой что-то у него не так. Сначала он иногда днями в своем кабинете запирался и никому не отвечал, потом у него приступ был, думали, помрет, но выжил. Сейчас вроде получше, но он стал какой-то не от мира сего, замкнутый, молчаливый.

— Ладно, толку с тебя немного, но идейку ты мне подбросил. Говоришь, каждый вечер он на пляж уходит и сидит там совершенно один?

— Ну да, говорю же, что с головой он не дружит.

— Вот и сделай так, чтобы он и с телом перестал дружить, только аккуратно. Труп на лодке подальше вывезешь и в воду сбросишь. Вот деньги, здесь половина, остальное потом получишь. Да не болтай!

— Сделаю все, как надо, не впервой, — и мужик виртуозным движением смахнув кожаный мешочек в карман, вышел из бара и растаял в темноте.

Ральф Уэсли оказался действительно толковым инженером, не последнюю роль конечно, играло обещание солидной премии, и работы по переустройству подземных помещений шли очень быстро. Но чем ближе было их окончание, тем все более Джеймс ощущал всей своей кожей нарастающее напряжение в воздухе. Как будто кто-то невидимый наблюдал за всем происходящим. И имя ему было Тьма.

Однажды уже поздно вечером Джеймс зашел во флигель к Тахи. Индианка еще не спала, но на ней уже была надета тонкая батистовая, почти прозрачная ночная рубашка, а отросшие волосы тяжелыми волнами укрывали ее плечи. Увидев ее, Джеймс сначала замер в восхищении, а потом кончиками пальцев легко коснулся ее щеки. Глядя в огромные темные глаза Тахи, он увидел, как зажигаются в них звезды. Горячая волна захлестнула их, когда Джеймс легко поднял ее на руки и отнес в кровать. Эта ночь принадлежала только им, неистовая и жаркая, полная любви и нежности, напоенная ароматом океана и светом звезд, качающаяся на волнах прибоя, шум которого сливался со словами страсти.

С первыми лучами солнца Джеймс оделся и вышел из флигеля, не разбудив Тахи, так и не сказав ей, что следующая ночь будет ночью Великого Вакана, когда Вокуми Вуакван, Белый Орел, наконец займет свое законное место в его теле, положив конец всем раздумьям. Он хотел, чтобы Тахи сопровождала его в ритуале камлания, но не смог попросить ее об этом, не посмел разрушить душевное спокойствие и подвергнуть риску. Он стал на опасный путь и отныне все, кто был с ним связан могли попасть под смертельный удар.

Наскоро переодевшись и позавтракав, он вошел в спальню Алана. Сын еще спал, и Джеймс присев в кресло у окна стал терпеливо дожидаться, когда он проснется. Почувствовав, что в комнате он не один, Алан открыл глаза и, увидев отца, радостно вскрикнул. Шлепая босыми ногами, он подбежал к Джеймсу и проворно забрался к нему на колени.

— С добрым утром, Алан! Как тебе спалось?

— Я видел во сне маленьких эльфов. Они были такие смешные и симпатичные. Они танцевали со мной на поляне, а потом подарили мне волшебную палочку, но она пропала, когда я проснулся, — расстроенным голосом ответил Алан.

— Не переживай, эльфы подарят тебе новую. И может быть в следующий раз она не растает в лучах солнца? — улыбаясь успокоил его Джеймс. — А пока, можно я тоже подарю тебе что-то?

— Другую волшебную палочку? — недоверчиво спросил Алан.

— Нет, не палочку, но волшебного медвежонка. Он станет твоим другом и защитником. Он будет охранять тебя во сне и наяву, и никто, никогда не сможет причинить тебе вред. Согласен? — Джеймс расстегнул ворот своей рубашки и, сняв с шеи старинный амулет на кожаном шнурке, переданным им Ишкоти Наакво, повесил его на грудь малышу.

— Он совсем как живой, — восторженно прошептал Алан, разглядывая костяную фигурку медведя и осторожно проводя пальцами по золотой сети, опутывающей ее.

— Только никогда не снимай его, иначе он не сможет тебя защитить. Слышишь, никогда…

— Хорошо, папа. Я ни за что не расстанусь с ним.

— А теперь мне нужно идти. Ты же знаешь, нужно проверить как идут дела в доме. Ты одевайся, и мы встретимся попозже, — посадив Алана на кровать и поцеловав его, Джеймс вышел, ощущая тревожную пустоту на груди, лишенной теперь охранного талисмана.

Зайдя в винный погреб, он зажег керосиновую лапу и по свежевырубленным ступеням спустился в новое подземелье. Работы здесь уже закончились, хотя еще остались прочные тросы и деревянные настилы, по которым выбранная порода на небольших тележках вывозилась наружу. Оставалось еще установить каменную плиту на шарнирах, которая бы плотно закрывала проход, и в то же время легко сдвигалась при необходимости. Новое помещение представляло собой округлую комнату диаметром примерно десять ярдов и высотой около пяти, с немного неровными шершавыми стенами, чем-то напоминающую пещеру. Из нее было прорублено отверстие, выходящее наружу, с первого взгляда обрываясь прямо в океан.

Подойдя к проему, Джеймс увидел узкие ступени, круто спускающиеся к самой воде, вдоль которых был натянут канат, опирающийся на деревянные столбы вцементированные в небольшие углубления в скале, выполняющий роль ненадежных перил. Сходить по ним было неудобно и опасно, но вполне возможно при необходимости. Хорошо бы, если такая необходимость никогда не возникнет…

Вернувшись в рукотворную пещеру, он услышал скрип тележек и негромкие указания. Ральф Уэсли начал работу со своей бригадой. Теперь они прокладывали ход наверх во внутренние помещения особняка, вываливая скальный грунт прямо в обрыв через новый выход.

— Здравствуйте, Джеймс. Ну и работенку Вы нам задали! — поздоровался инженер. — Пришлось использовать даже маломощные заряды динамита. Зато теперь могу сказать, что мы закончим в срок. Осталось проложить всего две трети тоннеля. Самый трудный участок. Понимаете, там взрывчатку не используешь — слишком близко к фундаменту, но, думаю, через неделю-полторы обязательно все завершим. Потом я мог бы помочь Вам с отделкой, если нужно отшлифовать и заштукатурить стены.

— Спасибо, Ральф, но отделка пока не нужна. Мне очень понравилась Ваша работа, но не буду мешать. Удачи! — пожав руку Уэсли, Джеймс пошел наверх в свой кабинет. Рабочие не обратили особого внимания на разговор инженера с хозяином, только один, ковыряя прочный камень киркой, напрягся и замер, стараясь не пропустить ни слова.

«Все, что делает индеец, имеет форму круга, потому что все силы мира всегда действуют по кругу. Небо круглое, и земля, и звезды круглы как мяч. Ветер, достигая своего пика, вращается. Птицы строят свои гнезда круглыми, Солнце и Луна встают и садятся снова по кругу. Даже времена года образуют великий круг, сменяя друг друга, и всегда возвращаются в свой черед. Жизнь человека — тоже круг, от детства к детству, от жизни к жизни, через смерть, как через зиму, в новом воплощении, в наших детях и внуках, и так происходит во всем, где движется сила. Это наша религия — одна для всего сущего», — учил меня Огненный Медведь.

Но иногда, я задавал ему определенный вопрос и не получал немедленного ответа. Вместо этого он оставался неподвижен, и после молчания, говорил: «В жизни каждого человека есть период времени, наполненный глупостью. Когда этот период проходит, некоторые люди вырастают, помня и используя то, что они пережили. Им мы говорим: «После того, как у тебя было достаточно глупости, ты стал умен и знаешь свои ошибки».

Есть и другие, которые никогда не идут дальше первой ступени; они остаются глупыми на протяжении всей оставшейся жизни. Таким людям мы говорим: «Ваша глупость будет сопровождать вас до старости», — писал Джеймс в своем дневнике, погрузившись в воспоминания. — «Тогда я пытался использовать свой опыт, напрягая логику, ища разгадку среди знаний, полученных мною.

Старый индеец, наблюдая за моими потугами, сначала хитро усмехался, а потом, вдруг посерьезнев, отчитывал, словно нерадивого ученика: «Ты цепляешься за свою прошлую жизнь, за знания, как утопающий, хватающий соломину. Не могут жить в одной клетке волк и орел. Они оба сильны, но по-разному. Великие Духи дали тебе мудрость, которую не найдешь ни в одной книге.

Так раскрой же свой разум — все ответы в тебе, но для этого ты должен сначала очистить его от другой половины, где поселились скептицизм и недоверие. Я не призываю тебя забыть обо всем, что ты знал, но пока ты не научишься отгораживаться от этого, ища ответ, ты будешь подобен глупому ребенку, который не видит звезд только потому, что закрыл глаза».

— Добрый день, — Джеймс вздрогнул от неожиданности, и обернувшись, увидел на пороге кабинета Лауру. — Я стучала, но ты не отвечал. Дверь была не заперта, поэтому я вошла.

— Добрый день, Лаура. Извини, я не слышал, — медленно возвращаясь к реальности ответил Джеймс. Ты что-то хотела?

— Странные подарки ты делаешь ребенку. Что это за ужасная вещь, что ты повесил ему на шею?? Я не могу уговорить его снять ее.

— Лаура, пожалуйста, поверь мне еще один раз. Эта, как ты говоришь, «ужасная вещь» — охранный талисман. Я очень тебя прошу, проследи, чтобы Алан никогда ее не снимал. Это очень важно.

— Что за суеверия?? Я смирилась с тем, что ты давно потерял веру в Бога, но я не позволю, чтобы сын пошел по твоим стопам. Настоящий христианин никогда даже не притронется к языческим символам! Немедленно забери у него этот дьявольский амулет!

— Нет. Не смей даже прикасаться к нему, — тихо, но отчетливо произнес Джеймс, и Лаура увидела, как стальные искры вспыхнули в его глазах. На секунду вдруг непередаваемый ужас охватил ее. Она почувствовала, как стальной обруч сдавил ее голову, в глазах потемнело, а к горлу подкатила тошнота. Смертельно побледнев, она пошатнулась и схватилась за спинку кресла, на котором сидел Джеймс.

— Прости, я не хотел, — почти прошептал он, но Лаура, уже придя в себя, поспешно покинула комнату. С помрачневшим лицом Джеймс продолжил свою запись: «… все на земле имеет свою цель, каждая болезнь — лекарство, которое лечит ее, а каждый человек — предназначение. Это индейская теория существования, которая применима ко всему живому и неживому. Необходимо только найти свою цель, а потом уверенно идти к ней. Только как распознать свое предназначение?

Я много раз задавал этот вопрос Ишкоти Наакво, но лишь однажды он мне ответил: «Скоро настанет время, когда мой будущий внук будет скучать по крику гагары, плеску лосося, шепоту еловых игл, или крику орла. Но он не подружится ни с одним из этих созданий. И когда его сердце будет болеть от тоски, он будет проклинать меня. Все ли я сделал для того, чтобы воздух оставался чистым и свежим? Достаточно ли я заботился о воде и земле? Позволил ли я орлу парить на свободе? Все ли я сделал для того, чтобы заслужить любовь моего внука? Наверное, нет… А может быть, это и было мое предназначение? Никто тебе не ответит на этот вопрос, только твое сердце способно дать подсказку».

В сгустившихся сумерках Джеймс снова вел беседу со старым шаманом, по-новому переживая и понимая его древнюю, но такую человечную мудрость. И только когда стало слишком трудно разбирать свои же письмена, он нехотя зажег газовый светильник. Ровный голубоватый огонь разрушил иллюзию. Огненного Медведя больше не было рядом, и никогда уже не прозвучит его певуче завораживающий голос, и не у кого больше будет спросить совета. Отныне, Белый Орел — единственный Великий Вакан исчезнувшего с лица земли трайба. И он готов исполнить свое предназначение.

Нехотя закрыв альбом со своими записями, Джеймс откинул крышку оббитого железом ящика и стал отбирать вещи, необходимые для камлания — барабан, сухие травы, перья орла, кремень, трубку и табак, складывая их в кожаную сумку. Потом он надел кожаные штаны, сшитые ему Тахи из выделанной кожи бизона и вышитую бисером рубаху. Тихо выскользнув из дома, Джеймс направился к дольмену.

Пройдя через сосновую рощу, он оказался на залитом светом полной луны берегу. Там, сев на влажный песок, он долго молча вглядывался в звезды, очищая свой разум от всякой логики, отвергая все, что считается невозможным в физической реальности. Он лишь слушал и наблюдал, входя в состояние полной отрешенности, уже не обращая внимания на назойливый шум прибоя и слабый шорох травы, приминаемой чьей-то неосторожной ногой.

Поднявшись с земли, Джеймс снял с себя рубаху, и оставшись в одних штанах, стал собирать хворост для костра. Потом, выровняв на песке округлую площадку, положил в центр нее камень с неглубокой выемкой посередине и стал аккуратно обкладывать его сушняком по ходу солнца. Высеченные кремнем искры упали на сухую траву и мгновенно взвились ввысь алыми языкам пламени.

Сев на пятки, Джеймс раскурил трубку и глубоко затянулся ароматным дымом. Щепотки полыни и можжевельника, брошенные на центральный раскалившийся камень, закурились, ожили и вспыхнули огнем, рассыпая багровые искры, листья дурмана наполнили его рот горькой слюной.

Глухо ударил барабан. Раз… два…, медленно, монотонно, постепенно сливаясь с ритмом сердцебиения Вселенной, проникая прямо в мозг, раздваивая сознание, унося часть его в другую реальность, изменяя образы и сам мир. Джеймс впервые ощутил столь полное единение с ветром и небом, песком и водой, всеми животными и природой, со всеми людьми, с самим Богом. Казалось, ему подвластно невозможное — создание миров, рождение гор, свободный полет. Перед его взором проносились места необыкновенной красоты и божественной гармонии, каких не бывает в обычной жизни.

Видения стали реальнее, чем явь, не вмещаясь более ни в какие понятия и категории, ошеломляя вторжением незнакомых измерений бытия, которые невозможно передать словами. Он различал миллионы разных по размеру и сверканию брызг волн прибоя, переливающихся в лунном свете, слышал дыхание Земли. Он стал травой и деревом, рекой и облаком, Луной и Вселенной. Время остановилось, будущее и прошлое сошлись вместе.

И вдруг все затихло, даже огонь, в последний раз лизнув догоревший хворост, растаял в сгустившемся воздухе. В слабом мерцании угольев угадывалась темная неподвижная фигура Вакана, лицом обращенная на восток, бережно держащая перед грудью замолкший барабан. Огромная туча скрыла последний отблеск луны, и тьма стала почти непроглядной. В воцарившейся мертвой тишине вдруг высоко в небе раздался одинокий крик орла. В ответ на него снова зазвучал барабан, вначале легко, мягко, почти неуловимо, потом усиливаясь, рвя ритм, заглушая неясное бормотание, часто, сильно, сливаясь в один непрерывный возрастающий гул.

Покачиваясь, Белый Орел встал на ноги, встряхнул правой ногой, потом левой. Волна прошла по бедрам, достигла плеч и ушла ввысь. Кошачьими движениями он двинулся вперед по кругу, сначала медленно, потом все быстрее, продолжая встряхивать головой и подстраиваясь под ритм барабана, опираясь на ступни ног, поддерживая прочный контакт с землей, от которой энергия свободно потекла через него, включая в круговорот Вселенной.

Наконец, достигнув апогея, грохот оборвался, и с последними ударами шаман резко опустился на колени. Все, казалось, умолкло, и опять, та же неуловимая дробь барабана и возобновившееся бормотание, превращающееся в песню. Песню Силы.

«У меня есть крылья, как у птицы.

Белые, как снег, блестящие, как серебро.

Я могу лететь ввысь,

Я могу подняться до неба.

Я могу коснуться Луны…»

Песня повторялась десять, двадцать, тридцать раз без перерыва, без паузы, привлекая, приглашая, заставляя духов прийти. Вакан сосредоточился, закрыл глаза, вслушиваясь в темноту. Неожиданно снова вспыхнувший костер осветил его лицо, на котором было написано страдание. Вскоре он почувствовал своих духов — они приближались, разбуженные Силой, летя сквозь время и пространство, отовсюду, в ночном воздухе, через океан, среди деревьев, под землей, везде…

Песня затихла, умолк барабан, бесстрастным взглядом Белый Орел окинул вокруг.

— Я выполнил вашу волю и говорю с вами, — глухим голосом сказал он окружившим его духам. — Время раздумий прошло, и я готов исполнить то, что должно быть исполнено…

— Ты стал очень силен, намного сильнее учителя, — услышал он голос, отдаленно напоминавший Ишкоти Наакво. Твое могущество питает несгибаемый дух. Ты осторожен и справедлив. Твое сердце чисто. Ты готов. Время пришло.

— Значит, выбрав меня, вы с самого начала готовили меня к моему предназначению?

— Да. Зло стало почти непобедимым. Его нельзя уничтожить, но ты можешь низвергнуть его в Нижний Мир и удержать его там достаточно долго, чтобы оно лишилось возможности вернуться.

— Но это значит, что я останусь там тоже… навсегда.

— Такова цена. Но даже духам не подвластно предвидеть все. Может быть, Нижний Мир отпустит тебя одного.

— Я видел свое тело. Я был мертв…

— Будущее можно изменить, оно похоже на скованный льдом молодой ручей. Иди по нему осторожно, и лед выдержит, но одно неловкое движение, и вода прорвется сквозь преграду, забурлит, выплеснется и понесется по одной ей известной дороге. Изгони страх и сомнения из своего сердца. Они — яд, разрушающий душу. Мы будем с тобой, до самого конца. То, что должно быть исполнено — будет исполнено!

Джеймс неподвижно сидел один у мерцающих углей, устремив невидящий взгляд в бесконечность, ведя молчаливый диалог с теми, кого мог видеть только Вакан, не обращая внимания на почти физически ощутимый взгляд нескольких пар глаз, в немом изумлении следящих за ним с разных сторон.

— Да он же бесноватый сумасшедший! — прошептал один голос. — Смотри, как он бьется в припадке. Слушай, Альфанзо, не по себе мне как-то. Может быть, плевать на те деньги? Он же совершенно не в себе! Ну кому может мешать этот псих? Ты говорил, что он зажравшийся богач, но что-то не похоже. У меня рука не поднимется сделать это.

— Заткнись, придурок! Деньги ему, видите ли, не нужны. Раз он сумасшедший, то легче будет с ним справиться. Нам повезло, в своем бреде он даже не заметит, как отправится к праотцам. Ты приготовил лодку?

— Да. Я вытащил ее на берег ярдах в пятидесяти отсюда. Даже камень с веревкой припас.

— Это хорошо. Я сам все сделаю, подберусь к нему сзади и попытаюсь прикончить его одним ударом, а ты подстрахуешь, если что-то пойдет не так, — и темный силуэт метнулся в направлении к костру. Остановившись в нескольких ярдах за спиной Джеймса, он замер, но потом, удостоверившись, что не привлек внимания, уже не таясь, вышел на слабо освещенную мерцающими углями площадку. Рука с ножом взметнулась снизу вверх, посылая смертоносное оружие под левую лопатку, прямо в сердце жертвы.

— Джеймс!! — крик, полный ужаса, разорвал тишину. Слишком поздно… Медленно, словно во сне, Джеймс развернулся лицом к своему убийце, принимая смертельный удар обнаженной грудью. Острый длинный рыбацкий нож, практически не встретив сопротивления, на все лезвие вошел в тело…

— Нет…, — побелевшими губами прошептала Тахи и обессилено опустилась на песок, широко открытыми глазами зачарованно смотря, как редкие капли крови падают на песок и мгновенно впитываются, оставляя черные пятна.

Джеймс даже не шелохнулся, лишь глаза его сверкнули ледяными искрами.

— Кто? — раздался в мгновенно наступившей тишине глухой, вибрирующий, проникающий в самый мозг голос, превращая последние минуты жизни Альфанзо в безумный кошмар. Он чувствовал, как с оглушающим треском лопаются сосуды в его голове, а адское пламя пожирает его изнутри. Кровавые слезы потекли из его глаз, когда сердце, разорвавшись на части, затопило все вокруг невыносимой болью. За мгновение, перед тем, как тьма окончательно накрыла его, он заметил татуировку медвежьей лапы на невредимой груди Джеймса, и с ужасом увидел, что нож, который так и сжимала его рука, погружается в его собственную плоть.

— Дьявол…, — исторгли последнее слово его уже мертвые губы.

— Дддь… явол…, — икнул с посеревшим от увиденного лицом старый Бенджамин, впервые протрезвевший за последние пять лет. Отбросив от себя, словно ядовитую змею, почти опустошенную бутылку с дешевым виски, он поспешно вернулся в деревню, и наглухо заперев дверь и ставни, всю ночь просидел, не смыкая глаз, молясь Пресвятой Деве.

— Дьявол…, — просипел в момент, поседевший и покрывшийся липким потом от ужаса напарник Альфанзо, еще глубже заползая в каменный лабиринт, умоляя Бога, чтобы Джеймс его не заметил.

— … потому что я всемогущ. Я бессмертен. Если ты выстрелишь в меня из ружья, пуля не долетит до моего тела, а если ты вонзишь мне в горло нож, он не причинит мне вреда… Я — всесильный. Если я захочу кого-либо убить, то мне достаточно протянуть руку и коснуться его, чтобы он умер…, — словно затухающее эхо грозы донеслись из прошлого слова Ишкоти Наакво.

— Я бессмертен… Я всесилен… — повторил Белый Орел, наконец разорвав оковы сомнения и впервые поверив в свое могущество.

— Джеймс! Ты жив! — с залитым слезами лицом, Тахи, очнувшись от оцепенения, дрожа, прижалась к его груди. — Я должна была быть с тобой, но ты мне ничего не сказал. Я проснулась от ужасного сна и услышала далекий звук барабана. Я очень спешила к тебе, но все равно не успела…

— Тахи! — легонько встряхнул ее Джеймс, — я здесь, и я жив. Ничего не случилось, да и не могло случиться. Простой смертный не может причинить мне вреда. Я — Белый Орел, Великий Вакан. Теперь я верю в это.

— Он мертв? — испуганно глядя на распростертое на песке тело Альфанзо спросила она.

— К сожалению, да… Зло и жажда убийства бумерангом вернулись к нему самому.

— Но я видела, как нож вошел в твою грудь, видела кровь, капающую на песок…

— Я тоже это видел, но это не значит, что это было на самом деле. Духи хранили меня.

— Ты говорил с ними?

— Да. Они открыли мне глаза. Во мне жили два человека, и я пытался изгнать одного, забыть о его существовании, считая его чуждым и враждебным, пытающимся изменить мою привычную жизнь. Я был не прав. Нельзя рассечь свою душу надвое. Теперь я обрел целостность — половинки моего сердца слились. Я — это я, и не важно какое у меня имя.

— Но зачем ты нужен им?

— Мокетахво пришел по моему следу. Он здесь, рядом… Он пришел, чтобы уничтожить меня…

— Но почему??

— Потому что только я могу его остановить. И я сделаю это…

— Я боюсь за тебя, Джеймс. Давай уедем отсюда, скроемся там, где он никогда нас не найдет!

— Нет, Тахи, дальше бежать некуда, дальше — океан, — улыбнулся Джеймс, — все будет хорошо. Пойдем домой, холодно стало, шторм, наверное, начинается, — и взяв ее за руку, он повел ее в особняк.

С первыми лучами рассвета напарник Альфанзо, стуча то ли от холода, то ли от страха зубами, нашел свою лодку, затолкал в нее труп и отчалил от берега, гребя к материку изо всех сил, как будто за ним гонится тысяча чертей. Примерно на полпути, он вывалил тело Альфанзо за борт, и, перекрестившись, снова взялся за весла. На берегу он бросился бегом к богатому особняку на набережной, который ему как-то показывал его уже покойный дружок. Дверь ему открыл заспанный дворецкий.

— Что тебе здесь нужно??

— Мне необходимо срочно увидеть мистера Хэрриса, скажите ему, что у меня сообщение от Альфанзо.

Дворецкий скрылся в глубинах дома, но буквально через три минуты вернулся и молча отвел его в кабинет хозяина.

— Кто ты такой, и зачем пришел сюда? Ты что, с ума сошел? Я же запретил Альфанзо даже показываться рядом с моим домом. И вообще, где он сам?

— Меня зовут Жозе. У меня не было другого выхода. Альфанзо мертв.

— Значит ли это, что он не выполнил поручение??

— Нет, Джеймс очень даже жив, а вот Альфанзо — нет! Вы не предупредили его, что хозяин острова — сам дьявол, или уж очень близкий его дружок!

— Ты, идиот, что ты мелешь?

— Я знаю, что говорю, видел собственными глазами!! — и Жозе зажмурился, отгоняя видение.

— Не испытывай мое терпение, а объясни, что произошло.

— Я… я не понимаю… Мы ждали Джеймса на берегу, на том месте, куда он приходил каждый вечер. Но в этот раз все с самого начала пошло неправильно. Он не сел на песок, как обычно, глядя на звезды, а зажег костер и стал бить в барабан. Звук был жуткий, как будто доносящийся из-под земли. У меня даже мурашки по телу пошли. А потом случилось уж совсем что-то невообразимое.

Его начало трясти, он поднялся с земли и стал прыгать, как сумасшедший, выкрикивая бессвязные слова и подвывая словно койот. Я сначала подумал, что у него припадок, и посоветовал Альфанзо оставить его в покое на этот раз. Но тот меня не послушал. Как только Джеймс немного успокоился и сел на землю, он пополз к нему и, привстав, замахнулся ножом, целясь под лопатку. Но в последнюю секунду Джеймс развернулся к Альфанзо лицом.

Я видел, как нож вошел ему прямо в сердце, как в масло. Клянусь, никто не мог бы выжить после такого удара. Потом произошло невероятное. Этот дьявол даже не пошатнулся, а встал на ноги. Его глаза сверкнули адским пламенем, буквально пронзившим Альфанзо. Тот задрожал, и кровь хлынула из его носа, ушей и рта. Не веря своим глазам, я понял, что нож, торчавший в груди Джеймса, оказался в руке Альфанзо, и он, захрипев, воткнул его в собственную грудь. Обезумев от ужаса, я забился в какую-то расщелину между камней и просидел там всю ночь, молясь всем святым.

— Ты соображаешь, что сказал? Альфанзо, вместо того, чтобы прикончить какого-то ненормального, прирезал сам себя?? И этим придуркам я еще деньги плачу! Убирайся с моих глаз! У тебя три дня, чтобы доделать работу, иначе, я шкуру с тебя спущу!

— Может быть, моя жизнь и не столь важна, как Ваша, но тем не менее, я не собираюсь расставаться с ней по собственной воле. Неужели Вы не понимаете, что Джеймс вовсе не сумасшедший? Он слуга самого Дьявола, проводящий по ночам свои сатанинские ритуалы, поэтому невозможно его убить — сам ад его хранит. Ноги моей больше не будет на этом острове! — и больше не слушая никаких возражений, Жозе выбежал из дома Хэрриса.

— Идиоты! Кругом одни идиоты! — сплюнул от досады Роджер и, открыв бар, налил себе в стакан скотча. — Ну что же, на этот раз тебе снова повезло, но везение не может быть вечным…

Хэррис был прав в одном — Жозе был не единственным, кто заподозрил Джеймса в служении Сатане. Тихим шорохом осенних листьев пронесся по Вотворду слух о том, что вернувшийся из странствий хозяин особняка поклоняется самому Дьяволу. Прикончив новую бутылку дешевого пойла, старый Бенджамин шепотом рассказывал очередному собеседнику жуткую историю, которой стал свидетелем — обросшую невероятными подробностями и приукрашенную до предела воспаленным воображением. Не все верили его пьяному бреду, но семена подозрения и страха были заронены в их души, обещая дать богатые всходы при первой возможности.