Джемс услышал щелчок кремния, и пещера осветилась пламенем небольшого костра, разложенного посередине довольно обширного помещения округлой формы.

— Здесь, только в этом месте приносились жертвы Мокетахво многие века. Мой трайб ушел отсюда два поколения назад, но стены еще хранят отпечаток Зла. Ты должен будешь потом замуровать вход сюда, — сказал Ишкоти Наакво, развязывая свой мешок и раскладывая церемониальные принадлежности.

— Что мне нужно будет делать?

— Ты поддержишь меня, когда я вызову духов, и убедишься, что Мисисетс Эстах уйдет. А когда все закончится, унесешь мое тело.

Джеймс с содроганием увидел, что последним предметом вытащенным из сумки индейцем был огромный железный нож, с костяной рукояткой, богато украшенной изображениями животных, покровителей рода.

— Это тот самый нож, которым был убита материальная сущность Мокетахво?

— Да, это старинное оружие, заговоренное лучшими шаманами, талисман нашего трайба. Пожирающий Сердце знает его силу и не посмеет нарушить договор.

Костер медленно разгорелся, на каменных стенах заплясали багровые отблески, и Джеймс увидел, что индеец снял с шеи амулет на кожаном шнурке в виде медведя и протянул ему.

— Когда был убит прародитель нашего рода, Хитрый Лис вынул его клыки, из которых потом были изготовлены эти амулеты. Один был утерян, а этот я передаю тебе. Он обладает огромным могуществом. Мокетахво никогда не посягнет на того, у кого он в руках. Помни об этом всегда. Мне он теперь не нужен, — сказал Огненный Медведь, надевая на шею Джеймса реликвию.

Надвинув на лицо голову медведя, шаман опустился на колени возле пламени и раскурил трубку. Вдохнув дым, он передал ее Джеймсу. Камлание началось. Ишкоти Наакво бросил в огонь щепотку полыни, и воздух наполнился горьковатым ароматом. Потом он стал жевать листья дурмана, постепенно погружаясь в транс и что-то тихо бормоча. Его тело стало раскачиваться вперед и назад, а его руки почти касались огня, который уже не мог причинить вреда разогретому магическим жаром телу. На его лице и теле обильно выступили капли пота, бормотание стало громче.

Спохватившись, Джеймс взял барабан и стал выбивать простой ритм: «Там-там, Там-там, Там-там…». Этот звук очистил его сознание, давая дорогу Великому Вакану — Вокуми Вуаквану. Белый Орел вдруг осознал, что понимает слова Огненного Медведя — тот вел рассказ об истории трайба, о жестоком соглашении, о своем выборе. Монотонный монолог превратился в песню — шаман призывал духов. И они откликнулись на его зов, окружив двух мужчин плотным кольцом. Теперь Джеймс мог их видеть. Ишкоти Наакво просил поддержать его, дать ему дополнительную храбрость и мужество, быть свидетелями исполнения договора с его стороны и со стороны Мокетахво.

Песня индейца набирала силу, возвращаясь эхом и заставляя вибрировать камни. Почувствовал уверенность, Вакан стал призывать своего врага:

— Мисисетс Эстах, Темный Дух, я готов к встрече и зову тебя принять мою добровольную жертву! — трижды грохотом разнесся по пещере его голос, и Джеймс почувствовал, как замирает от ужаса его сердце. Воздух вокруг него сгустился и наполнился зловонием, а в дальнем углу появился черный маслянистый дым, который постепенно уплотняясь, превратился в искаженную гигантскую фигуру полумедведя-получеловека. Его глаза, полыхавшие злобным холодным огнем, излучали гипнотическую силу, из пасти торчали уродливые клыки, с которых падала хлопьями слюна, а по шкуре змеились зеленоватые молнии, образовывая причудливый завораживающий узор.

Джеймс не мог оторвать взгляда от этого исчадия ада, вызывающего одновременно омерзение, тошнотворный страх, но в то же время и мистический экстаз. Завороженный зрелищем, он в трансе поднялся с земли и медленно стал подходить к Мокетахво, пасть которого оскалилась в усмешке, а лапы с удлинившимися когтями потянулись к его груди. Но в последний момент Пожирающий Сердце увидел у него на груди мерцающий слабым светом амулет, и злобно заревев, отбросил его воздушной волной от себя.

Ударившись о стену, Джеймс очнулся от наваждения, и сжал в руке костяную фигурку, спасшую ему жизнь.

— Не посягай на то, на что не имеешь права! — гневно крикнул Ишкоти Наакво. — Он член моего трайба и находится под защитой договора.

Глаза Пожирающего Сердце полыхнули зеленым пламенем, но он промолчал, предвкушая кровавую жертву. Медленно Огненный Медведь снял медвежью шкуру со своих плеч и бережно положил ее на пол.

— Я призываю в свидетели духов, что исполню часть договора моего рода. Клянешься ли ты, Мисисетс Эстах, выполнить свою? — голос шамана отдавал металлом.

— Твоя душа наполнена горечью разочарования и пылает жаждой мести. Да, я выполню твое желание! Каждый индеец будет отомщен! Я утоплю всех бледнолицых в океанах крови, они будут жалеть о своем рождении, когда я буду вырывать их сердца и пожирать их жалкие души, — с хриплым смехом ответил Мокетахво. И только тут огненной молнией Джеймса пронзило прозрение. Вихрем в его голове пронеслись воспоминания о разговоре с духом Огненного Медведя в Нижнем Мире, его рассказ о видении и желании отомстить белым за смерть всех индейцев.

— Неет!!! — закричал он, бросаясь между шаманом и Пожирающим Сердце, но новый толчок опрокинул его на землю. Скованный невидимой силой, он лишился способности двигаться и говорить, только немое рыдание разрывало его мозг: «Не надо!!! Я готов сам стать жертвой, чтобы искупить зло, посеянное белыми!», — и жгучие слезы бессилия катились по его щекам. Но Ишкоти Наакво уже взошел на жертвенный камень, сжимая в руках нож. В его глазах плескалось фанатичное безумие. Подняв клинок вверх и направив его лезвие на свою грудь, Огненный Медведь, вибрирующим от торжества голосом провозгласил свою волю:

— Пусть мое проклятие настигнет всех бледнолицых, осквернивших мою землю, и за каждую жизнь краснокожего будет пролита кровь десятков. Пусть земля горит под их ногами, а чудовищные бури уничтожат их жилища. Пусть невиданные ливни снесут их посевы и сады, а болезни, принесенные ими, чтобы уничтожать индейцев, найдут их самих. Пусть они не знают ни покоя, ни мира, ни счастья, пока не погаснут звезды!

С ужасом смотрел Джеймс как нож медленно коснулся обнаженной груди, и практически не встретив сопротивления, погрузился в живую плоть, делая ровный разрез наискось под ребрами с левой стороны. Ни единый мускул не дрогнул на лице шамана, когда он вытащил нож из груди. Отбросив его в сторону, он засунул в хлещущую кровью рану свою правую руку. Раздвигая мышцы, он продвинул ее вверх под ребра и мощным рывком вырвал собственное сердце. Несколько мгновений Великий Вакан еще стоял, как бы раздумывая, а потом на каменный пол рухнуло его лишенное искры жизни тело, так и не издав ни малейшего предсмертного звука.

В эту секунду с диким визгом Мисисетс Эстах кинулся к окровавленному, еще спазматически сокращающемуся куску некогда живой плоти, вырывая его уже из мертвой руки, и с захлебывающимся утробным рычанием запихнул его себе в пасть. Скалы вокруг содрогнулись от оглушающего грома, осыпаясь сотнями осколков. Шкура твари вспыхнула ослепительным светом, и фигура Мокетахво скачком выросла до самых сводов пещеры, а потом стала истаивать туманом, оставляя черные маслянистые капли на камнях.

— Я все равно до тебя доберусь…, — донесся затухающий зловещий шепот Пожирающего Сердце.

Джеймс не помнил, сколько времени он просидел в пещере, уставясь перед собой невидящим взглядом. Только когда солнечный свет сквозь вход пробрался вовнутрь, он очнулся и автоматически зажег давно погасший костер. Его знобило, и он долго сидел у огня, стараясь не смотреть на распростертое на каменном полу тело. Противоречивые чувства раздирали его душу.

Бледнолицего Джеймса буквально трясло от бешеного гнева на шамана, пытавшегося навлечь неисчислимые беды на всю цивилизацию Америки, а Белый Орел благоговел перед ним и восхищался его мужеством и стойкостью. Снова и снова перед его глазами вставала дикая, нереальная картина, как рука индейца погружается в его собственную плоть и вытаскивает сердце. Большое человеческое Сердце, вместившее в себя огромную любовь к семье, людям, земле и всему живому, и в то же время лютую ненависть к пришельцам, отнявшим у него все это.

Наконец, найдя в себе силы, он завернул тело Ишкоти Наакво в медвежью шкуру и вынеся его наружу, положил на землю возле могучего дуба. Весь день он трудился, заваливая огромными глыбами и маскируя вход в древнюю пещеру, скрывая следы кровавой трагедии, пропитавшей ее стены черным Злом. Тяжелая работа отгоняла впервые посетившее его одиночество и чувство оторванности от мира. Почти год индейской жизни казался дурным сном, только вот проснуться он не мог.

На закате он вернулся на свою стоянку, спотыкаясь под тяжелой ношей. У его типи на земле босая все также сидела Тахи, по лицу которой катились слезы. Аккуратно уложив тело на траву, Джеймс вошел в типи Огненного Медведя и разобрав его постель, вынес ее из жилища. Постелив на землю на том месте шкуру бизона, он положил на нее мертвого шамана, вытянув его в длину. Потом вместе с Тахи они нарядили его в лучшие одежды, ничего не завязывая. Лунный Цветок острым ножом обрезала свои волосы и одну прядь положила на грудь покойного, а Белый Орел запел над телом древнюю песню. Он молился Великому Духу, сотворившему людей — Маака Маи Йотсим Анстом Аи — Великому Духу, Занимающему Творением.

С первыми лучами солнца они плотно завернули тело в шкуру, обвязав веревками. Тахи, выдернув колышки, приподняла покрышку типи, в образовавшееся отверстие Джеймс на руках вынес Ишкоти Наакво и погрузил его на волокуши, привязанные к лошади. Огненный Медведь был великим шаманом, и по обычаю его должны были хоронить множество людей, но теперь только два человека могли это сделать. Джеймс хотел бы похоронить Вакана на поляне, где когда-то он сам прошел инициацию, но то место было слишком далеко. Пришлось искать отдаленное и дикое место в горах, где должен был найти последний приют в неприкосновенной шаманской могиле старый индеец.

Тахи шла впереди, ведя лошадь на поводу, а Белый Орел шагал сзади, тихо стуча в ритуальный барабан в такт лошадиным шагам. Он указывал дорогу духам-помощникам старого шамана. Дорога казалась знакомой. Кажется, целую вечность назад он брел так же вслед за Ишкоти Наакво по заснеженному горному лесу, не представляя, что его ждет впереди. На секунду ему даже показалось, что он увидел вдали дерево, пропоровшее своим суком грудь старого шамана.

Неужели он совершил ошибку еще тогда, вернув индейца из Нижнего Мира? Наверное, нет. Без жертвы Мокетахво без жалости убил бы и его, и Тахи, не дав испытать радость любви и нежность к зародившейся жизни. Судьба — есть судьба… Торжественная тишина окружала их, только вековые сосны тяжело вздыхали, провожая в последний путь Огненного Медведя.

Поздно ночью траурная процессия вступила на поляну, очень похожую на ту, где когда-то изменилась жизнь Джеймса. При свете луны они опустили тело на траву у кромки леса. Положив рядом с ним ружье, лук и стрелы, топор и ножи, а также трубку, табак, магическую связку амулетов и вещи, которыми при жизни он дорожил больше всего, они завалили его камнями. Понимая расточительность этого шага, но не смея отходить от ритуала, Белый Орел оседлал коня, набросил уздечку, и погладив по морде, шепча ласковые слова, в упор выстрелил ему в сердце из винтовки. Последняя жертва духам была принесена. Оставив зверям кровавое пиршество, они с Тахи молча ушли с шаманской могилы.

Скоро волки, койоты, орлы, канюки и другие животные разроют и съедят тело, разнеся его кусочки по всем прериям, по всей земле, которую покойный так любил. И в смерти он соединится со всем живым. Дух умершего встал на тропу, следы ног на которой говорили о том, что она ведет к Млечному Пути и дальше, к лагерю среди звезд. Там он встретит своих друзей, родственников и любимых, ушедших из жизни ранее, чтобы уже ничто их не разлучило.

Ориентируясь по звездам, которые были особенно яркими в эту ночь, Джеймс вел жену домой. Он никогда не испытывал дружеских чувств к Ишкоти Наакво, особенно после того, как узнал, какую участь тот ему готовил, всегда помня об его коварстве, и хитрости. Не по своей воле шаман отказался от своего плана, и не всегда мог скрыть свою неприязнь к бледнолицему. Но он был его учителем, хоть и вынужденно. Он посвятил его в Ваканы, открыв безграничную мудрость, он учил жить в согласии с природой, он внес в его душу терпимость и равновесие, он открыл тайны духов и научил пользоваться проснувшейся в нем силой. И теперь Джеймс чувствовал щемящую пустоту.

Вернувшись на рассвете в стойбище, уставший Джеймс уложил Тахи спать, а сам разобрал типи шамана. Отобрав нужные им вещи, магические талисманы, амулеты и травы, остальное сложил в кучу. Не было больше родственников, чтобы отдать им имущество Огненного Медведя, поэтому он просто зажег огромный костер, взметнувшийся к самому небу, а сам ушел к озеру, где лег в густую траву, смотря на причудливые облака и готовясь к камланию — нужно было еще проводить душу индейца в Нижний Мир.

Уже поздно ночью Джеймс наконец набрался мужества приступить к церемонии. Все-таки, слишком глубоко засело в нем христианское понимание смерти, и столь кощунственной казалась сама мысль встретится с духом умершего. Но было просто необходимо отдать последний долг. Заунывно гудел барабан под пальцами Тахи, и тоскливо звучала песня силы, собирая духов-помощников.

— Я ждал тебя, хотя и не надеялся, что ты придешь. Мне не нужен провожатый — слишком хорошо я знаю дорогу туда, откуда нет возврата смертному, — глухо сказал Белому Орлу, сидевший на мертвом песке Ишкоти Наакво.

— Мне странно видеть тебя, после того, как я похоронил твое тело, — опустился рядом с ним на корточки Джеймс.

— Я же говорил, что Великие Ваканы бессмертны. Я мог бы возродиться в новом теле, но моя душа устала и стонет от безысходности. Она превратилась в камень. Неподъемный от печали за мой народ; холодный от знания, что ничто не удержит белых в стороне от нашей земли; тяжелый от решения сопротивляться так долго, пока я мыслю. Люди стали слабы и напуганы. Но послушай меня: одна ветка ломается, но связка веток сильна. Однажды я обниму племена наших братьев и свяжу их в связку, и вместе мы отвоюем нашу страну.

Ты не принял моего поступка, я слышал твой гнев, но ты не индеец. Ты никогда им не станешь и не поймешь нашу боль. Я хотел сказать тебе «прощай». Тебе теперь предстоит твоя битва. Ты был слишком хорошим учеником, чтобы смириться с тем, что не приемлешь. Твоя Тропа находится прямо перед тобой. Иногда она не видна, но она здесь. Ты можешь не знать куда она идет, но ты должен следовать Тропе. Это Тропа к Судьбе, и это единственная тропа, которая существует. Я не знаю, на чьей стороне будет победа, но желаю тебе удачи. Береги Тахи, так мало осталось вам счастья…, — Огненный Медведь поднялся с земли и пошел к Краю Мира, туда к мосту, ведущему в Вечность. Силуэт его поблек, истончился и растаял в туманной дали.

Погасла священная трубка, смолк ритм барабана, а Белый Орел все сидел у очага, уставясь немигающим взглядом в огонь. Увидев, что он давно вышел из транса, Лунный Цветок присела с ним рядом и обняла его за плечи.

— Скажи мне, что произошло в пещере? Почему твоя душа разрывается от скорби? — тихо спросила она.

— В минуту смерти твой отец проклял белых людей, выразив свою волю Мокетахво. И я не представляю теперь, к чему это приведет.

— Проклятье Великого Вакана ужасно даже без поддержки Темного Духа. Ничто не в силах его предотвратить. Оно будет вечным, пока не погаснет последняя звезда. Ненависть и жажда мести отравила его сердце. Теперь ничего нельзя изменить.

— Я буду бороться до последнего, я уничтожу Мокетахво!

— Я верю в тебя, но победа потребует огромной цены. Будешь ли ты в силах заплатить ее?

— Я не знаю…

Джеймс не спал всю ночь, бережно прижимая к себе Лунный Цветок и думая об их будущем. К утру он принял нелегкое решение. Нужно было возвращаться на восток, к людям. Жить одни вдали от цивилизации они не могли. Беременность Тахи была уже довольно заметна, и он не хотел рисковать жизнью и здоровьем ребенка. Разбудив утром жену, он сказал:

— Тахи, любимая, ты должна довериться мне. Мы не можем больше здесь оставаться, мы уедем ко мне домой, на восточное побережье, на мой остров. Примерно через месяц, взяв только все необходимое для дороги, мы направимся в форт Вильямсон, где переждем зиму, а потом по железной дороге доберемся до Массачусетса. Мне нужны прочные небольшие мешки из бизоньей кожи.

— Я верю тебе и пойду за тобой, куда бы ты ни сказал. Мне страшно, но я справлюсь.

Джеймсу необходимо было перенести золото из пещеры, промыть его от песка и упаковать. Как только Тахи сшила мешки, он отправился знакомой дорогой, ведя последнюю лошадь на поводу. Джеймс всегда гордился своей визуальной памятью. Она была у него феноменальной и не раз спасала жизнь в его удивительных путешествиях, когда даже проводники теряли все ориентиры, но в этот раз она его подвела.

Целый день он кружил по лесу, и не мог найти холм, от которого к пещере вели зарубки. Видно, старый шаман оставил охранную завесу. И только когда солнце почти закатилось за вершины, Джеймс вспомнил, что может воспользоваться помощью духов. Все-таки его разум так и не принял появившейся в нем силы, и пользоваться ею он мог только когда вспоминал о ней, а не так как Ишкоти Наакво, совершенно не задумываясь.

Только призвав духов и попросив у них помощи, Джеймс увидел невдалеке ориентир, вокруг которого он бродил весь день, совершенно не замечая. Едва различая в темноте зарубки, он вскоре добрался до пещеры, но утомленный, стреножив коня, свалился под деревом и крепко уснул.

Ему снился океан — безбрежный, зеленоватый, сверкающий на солнце. Его волны ласково гладили прибрежный песок, на котором он лежал и бездумно глядел в синее небо. Рядом сидела Лаура, нежно перебирая пряди его волос.

— Ты уже все решил? Мне будет так тоскливо одной на этом острове. Может быть, ты возьмешь меня с собой?

— Милая, я вернусь очень скоро! Это моя последняя экспедиция, я обещаю. Я привезу нашему сына Алану огромное наследство, но нужно спешить, пока запад еще не полностью колонизирован, пока не захвачены все богатые залежи серебра. Может быть я найду и золото. Я думаю о нашем будущем. Прости, но взять с собой я тебя не могу. Это очень опасно, да и Алан очень мал, ему нужна ты, а не кормилица. Я люблю тебя и не смогу быть долго вдали от тебя…

— Я тоже люблю тебя и буду ждать столько, сколько нужно, — Лаура коснулась его губ легким поцелуем.

Джеймс резко проснулся, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он все еще чувствовал пряный вкус губ жены, а перед глазами его стояла картина прощания, когда он держал на руках его первенца. Алан… Тоска ледяным обручем сжала его сердце. Не дожидаясь рассвета, он соорудил факел и вошел в темный провал. Найдя пещеру, из которой вытекал золотоносный ручей, он зажег фитили в принесенных с собой глиняных горшочках с бизоньим жиром, и принялся за работу.

Целый день он засыпал золото в кожаные мешки и выносил их наружу. Только к вечеру он решил, что набралось достаточно, и покинул окончательно пещеру, пока золотая лихорадка не завладела его разумом. Рано утром, закрепив мешки на спине лошади, он направился домой, завалив вход в скалу, еще полную сокровищ, способных свести с ума любого.

Тахи ожидала его с горячим ужином — зажаренной свежевыловленной форелью. Ели они молча, окруженные мрачной тишиной. Джеймсу стало казаться, что окружающие лес, озеро, и даже небо давят на них, пытаясь вытеснить из себя чужеродный предмет, и он понял, что этот период жизни окончился, его связь с природой ослабла.

— Тахи, нам нужно уходить… Я знаю, как трудно тебе это слышать, но другого выхода нет. Без твоего отца будет очень непросто выжить здесь одним, ведь я так и не стал индейцем, — горько усмехнулся Джеймс. — Завтра будем готовиться к переходу на восток. Возьмем только самое необходимое — оружие, еду на две недели, талисманы и амулеты шамана, шкуру, барабан, лекарственные травы, которые ты собрала. Остальное придется оставить здесь. Дорога будет тяжелой, но нам нужно добраться до форта до первых заморозков.

Лунный Цветок молча кивнула, пряча глаза, полные слез. Они уснули, и всю ночь Джеймс сжимал ее в объятиях, будто боясь потерять навсегда. Будут ли они еще когда-нибудь так счастливы, как были здесь, в небольшой котловине, окруженной горами, под защитой добрых духов и мудрого индейца? Сможет ли он когда-нибудь забыть горящие глаза Мокетахво и проклятье Огненного Медведя, принесшего себя в жертву во имя священной мести и любви? Отпустят ли его духи, или последуют вслед за ним? У него не было ответов на эти вопросы.

С первыми лучами солнца, загрузив повозку, они отправились на восток, оставляя опустевшее типи, могилу старого шамана и частицу своих душ. Они шли по индейской дороге, сулившей им когда-то надежду и счастье, но теперь ставшей тоскливым путем в неизвестность. Джеймс не тревожился за себя, но Тахи стала его болью. Сердце его разрывалось, когда он смотрел, как бледностью и страхом покрывается ее лицо с каждой прошедшей ими милей. Нелегко ей было смириться с мыслью, что они направляются в страну врагов, уничтоживших всех ее близких. Она практически перестала выходить из повозки, так как ей было уже тяжело идти — беременность ее перевалила далеко за половину.

Джеймса мучил неразрешимый вопрос — что делать дальше, когда родится ребенок и закончится зима. Разумом он понимал, что он не должен возвращаться к себе на остров, но сердце его рвалось домой, ко всему тому, что он так любил. Он хотел видеть своего первого сына, которого оставил столько лет назад, хотел сказать «прости» Лауре. Он соскучился по своим книгам в библиотеке, где вечерами уютно трещал камин, по шуму океана, по соленому ветру, легким шорохом влетающему в окна. Это был его дом, в который он вложил свою любовь. Там остались его записки о путешествиях, его исследования, неопубликованные рукописи. Он должен был вернуться туда, но как, и в качестве кого он приведет туда Тахи? Поймет ли его Лаура и примет ли его незаконнорожденного сына? Он очень в этом сомневался.

Дни проходили один за одним, дорога приближала его к новой жизни, от мысли о которой сердце его трепетало в радостном предвкушении и сжималось в неясной тревоге. Через несколько дней, преодолев перевал Биг Хорна они встретили первый военный американский патруль. К этому времени Джеймс переоделся в свои старые брюки и сапоги, острым ножом подстриг волосы и надел перешитую Тахи рубаху. Попросив Тахи не показываться из повозки, он представился сержанту и с удивлением узнал, что его имя ему знакомо. Полтора года назад его поверенный и друг Роджер Хэррис, оставшийся на острове управляющим имением, разослал запросы в западные форты с просьбой разыскать его.

До форта Вильямсон оставался день пути. Они заночевали в повозке, а проснувшись утром увидели, что вся равнина покрыта свежевыпавшим снегом, искрившемся на солнце. Наступала зима. К вечеру они въехали в форт, и не привлекая внимания остановились в небольшом довольно грязном, но единственном в городе отеле с очень шумным баром, где праздновали наиболее удачливые старатели. Тем, которым не повезло, заливали свое горе дешевым пойлом в салуне поблизости. Устроив лошадь на конюшне, Джеймс перенес мешки в комнату, уложил Тахи в кровать, запер дверь и ушел в банк поменять немного золота на деньги и оформить заявку на найденное им новое месторождение серебра.

Когда он вернулся в отель часа через полтора, Тахи стояла у окна, обхватив свой уже большой живот руками, а по ее лицу текли слезы. Увидев входящего в комнату Джеймса, она бросилась к нему и прошептала, всхлипывая:

— Я думала, что ты бросил меня, и уже никогда не вернешься…

— Тахи, я люблю тебя больше жизни, и всегда, уходя, буду возвращаться к тебе. Никогда никто и ничто не сможет разлучить нас, — поцеловав ее заплаканные глаза, сказал Джеймс.