Лето подходило к концу. Джеймса переполняла радость, кажется все тревоги отступили. Он заботился о Тахи, как ни заботился ни о ком до сих пор. Они долго плавали в озере, гуляли, валялись в зеленой траве в высокогорных долинах. Джеймс даже освободил свою жену от тяжелой домашней работы, что было не в индейских традициях, и Огненный Медведь иногда с неодобрением посматривал на них. Тихими и счастливыми вечерами Тахи обучалась чтению и письму, этикету и, подобно губке, впитывала необычную науку выживания в цивилизации. У нее был острый ум, цепкая память и огромный интерес к этим занятиям.

Ишкоти Наакво не поощрял, но и не препятствовал процессу обучения. Казалось, он перестал воспринимать все окружающее. Все чаще он сидел целыми днями в своем типи, перестав даже ходить на охоту с Джеймсом. Лицо его осунулось, посерело, тяжелые думы отпечатались на нем глубокими морщинами. Старый шаман угасал… Однажды, не выдержав, Джеймс зашел в его жилище и спросил:

— Что происходит? Ты как будто хоронишь себя заживо. За эти месяцы ты постарел лет на двадцать! Конечно, мое мнение тебя не очень-то интересует, но ты же знаешь, что твоя дочь ждет ребенка, и ты поступаешь эгоистично, заставляя ее волноваться. Ведь ты ее единственный близкий человек!

— Это она тебя послала ко мне??

— Нет. Она уважает твои решения, но это не значит, что от этого ее боль становится меньше. Объясни мне, в чем проблема, может я смогу тебе помочь?

— Помочь мне уже никто не сможет… Вот уже несколько месяцев я держу охранный круг над вами с Тахи, но силы мои иссякают. Мне нужно принять окончательное решение. Близится время последнего камлания. Сегодня ночью я буду говорить с духами и проникну в будущее в последний раз. Хотя я и так все знаю, но может быть есть еще какая-то надежда… Я буду ждать тебя завтра на рассвете, а сейчас уходи, — и шаман отвернулся, вновь уставившись немигающим взглядом на огонь в очаге.

Тревога с новой силой охватила Джеймса. Он видел, что шаман что-то недоговаривает, что-то скрывает. И это «что-то» ужасно, оно вытягивает из него жизнь и силы. Если Ишкоти Наакво не устоит, то Белому Орлу придется самому защищать себя, жену и его еще не родившегося ребенка. В его сознании всплыл предрассветный разговор с индейцем возле озера: «У Зла много имен, но главное его имя — Пожирающий Сердце…». С нетерпением Джеймс ждал утра, когда он должен получить ответы на все вопросы.

— Что такое последнее камлание? — спросил он ночью у Тахи.

— Это камлание, которое устраивает шаман перед тем, как уйти в Нижний Мир. Он вызывает духов, которые его проведут туда. Это ритуал смерти вакана, когда он решил, что время пришло, — ответила она, казалось, совсем не удивившись. Дочь шамана и смерть воспринимала по-другому, как стадию перехода, ведь Великие Шаманы бессмертны.

Джеймс так и не уснул, и еще задолго до рассвета выскользнул из типи, стараясь не разбудить Тахи. В воздухе уже чувствовалось приближение осени. Туманы стали гуще и холоднее, ветер — пронизывающ. Сбросив одежду, он вошел в воду и медленно поплыл от берега. Первый луч солнца застал его почти на середине озера. Как будто очнувшись, он поспешил обратно. Наскоро одевшись, отгоняя вдруг охвативший его страх, Джеймс направился в типи индейца.

Ишкоти Наакво как будто не сдвинулся с места со вчерашнего дня. Он также сидел возле очага, который все еще испускал горьковатый дым. Глаза его покраснели, руки подрагивали, а сам он едва заметно раскачивался взад и вперед. Увидев Джеймса, он знаком указал ему место напротив него возле огня.

— Я видел будущее… Придет шаман Вовока и принесет новую религию индейцам, — говорил он, с трудом подбирая слова. — Все индейцы должны плясать, где бы они ни были, плясать, не переставая. Совсем скоро приходит Великий Дух. Он возвращает всю дичь любой породы. Все мертвые индейцы воскресают и живут вновь. Они снова сильны и молоды как юноши. Старый слепой индеец вновь видит, и помолодел, и веселится. Когда приходит Великий Дух, индейцы поднимаются в горы, высоко в горы, где нет белых. Там белые не смогут причинить индейцам зла. И тогда, пока индейцы высоко в горах, большой поток приходит, и весь белый народ умирает, тонет. После этого вода уходит и никого, кроме индейцев, нет нигде, и дичь обильна…

Шаман Вовока говорит индейцам, чтоб те сказали всем индейцам, чтоб те плясали, не переставая — тогда придет к ним добрая пора. Индейцы же, которые не пляшут, которые не верят в это слово, не вырастут высокими, а будут чуть выше фута ростом и такими пребудут всегда. А иные станут деревом и будут преданы огню.

Многие индейцы поверят Вовоке и пойдут за ним. Они будут плясать и взывать к духам, пока озлобленные белые не испугаются и не пошлют на них солдат…

Они просят сохранить им жизнь, а белые люди решают, что они покушаются на их жизнь. Они слышат, что идут солдаты. Они не боятся. Они надеются, что смогут рассказать об их бедах, и ждут помощи…

Часть индейцев убита сразу. Погиб великий вождь Сидящий Бык. Большая Нога и его племя бегут, но конные солдаты окружают, их много, их туча… Зима суровая и снежная, люди больны и слабы, но племя не сдается. И тогда их накрывает оглушительный грохот ружей и пушек, наполняя воздух удушливым пороховым дымом. Среди умирающих, распростертых на мерзлой земле лежит и Большая Нога.

Потом звуки выстрелов на время стихают. Индейцы и солдаты сходятся в рукопашную, пустив в ход ножи, дубины и пистолеты. Так как мало у индейцев оружия! Они пытаются бежать, но большие пушки открывают по ним огонь, выстреливая почти по снаряду в секунду, кося огнем индейский лагерь, раздирая шрапнелью вигвамы, убивая мужчин, женщин, детей.

Пули рвут тела, окрашивая снег алой кровью невинных. Тяжелый снег падает с неба на землю и засыпает общую могилу мертвых женщин и детей, рядом с заветным местом, где лежит сердце Неистового Коня[11]… — лицо Огненного Медведя было бледным, по его щекам стекал холодный пот, голос дрожал от едва сдерживаемых слез. Кажется, он заново переживал свое видение, находясь в самой гуще кровавой резни. — Тогда я узнал, сколь многому пришел конец, — продолжал он. — Я смотрю с высокого холма, я все еще вижу зверски убитых женщин и детей, лежащих грудами вдоль узкого извилистого ущелья, я вижу их так же ясно, как будто нахожусь рядом с ними. И еще я вижу нечто иное, что умерло там, в кровавой грязи, и похоронено в метели. Там умерла мечта народа. То была прекрасная мечта… Обруч, скреплявший народ, разбит, и куски его разбросаны. Лишенное сердцевины священное дерево мертво. И мне осталась только месть…, — голова Ишкоти Наакво свесилась на грудь под невыносимой тяжестью, но в глазах загорелся фанатичный огонь.

— Погоди! Ведь это всего-навсего твое видение! Все иногда совершают ошибки, даже ты. То, что ты увидел, не может быть правдой!!

— Ты не понимаешь. Это не просто видение. Я был там…

— Значит, ты решил мстить за то, что еще не произошло?

— Для настоящего Вакана нет понятия прошлое или будущее. Когда я подхожу к Краю Мира, для меня остается только настоящее. И это настоящее вбирает в себя все — момент, когда рождалась в муках Земля, мои предки, раскат грома, который ты слышишь сейчас, высохшее озеро, каким оно будет через тысячу лет. Я был там, я видел кровь, и для меня все что произойдет, уже произошло… Надежды на земле больше нет, и, кажется, даже духи забыли нас.

— И как же ты будешь мстить, один всем белым?? Начнешь на них охоту и истребишь по одному? — в словах Джеймса слышался сарказм, но сарказма он не чувствовал. Это просто была последняя попытка разбудить в Огненном Медведе голос разума. Джеймс был уверен, что, если бы шаман решил начать отстрел бледнолицых, он бы сделал это без раздумий, но сердце его уже стальным обручем сжал ужас. Каким-то шестым чувством он знал, что месть будет ужасной, изощренной, не щадящей никого. И он не мог упрекнуть в этом старого индейца, потому что понимал, что тот прав в этой своей мести.

Шаман вдруг рассмеялся сухим, горьким, жестким смехом и ответил:

— Стар я уже стал для такой охоты, хотя охота бы получилась великая, но ты узнаешь все в свое время. Я буду готовиться к последнему камланию, на котором ты будешь моим помощником. А теперь уходи.

— Я не понимаю, что может заставить человека умереть по своей воле. Неужели тебе не страшно? Может, душа твоя и бессмертна, но ведь тело — нет, оно испытывает боль, ужас, отчаянье перед последней чертой.

— Когда придет время умереть, не будь подобен тем, чьи сердца наполнены страхом смерти, так что, когда приходит их время, они плачут и молятся, чтобы прожить еще немного и по-другому. Пой свою песню смерти, и умри как герой, идущий домой…

Джеймс вышел из типи, аккуратно затворив за собой полог. В душе его ядовитым соком плескалось отчаянье.

В типи его ждала Тахи.

— Он принял решение и готовится к последнему камланию? — спросила она.

— Да, и я не мог ничего сделать.

— Я знаю, — она вышла из жилища и медленно пошла к озеру. Глаза ее были сухи, но душу разрывало безграничное горе.

На первый взгляд в жизни крохотного трайба ничего не изменилось. Даже Огненный Медведь вышел из своего добровольного заточения. Он снова ходил на охоту с Джеймсом и передавал ему свои знания. Но Джеймс понимал, что старый шаман всего лишь пытается в эти последние дни завершить все свои дела и помочь по мере сил подготовиться им к зиме, сделать запасы.

Тахи тоже часто уходила в горы, где собирала лечебные травы и специи, съедобные корни и ягоды, которые потом сушила в тени под специальным навесом. Иногда она ловила рыбу и тут же вялила ее на солнце, а долгими вечерами она шила одежду и вышивала бисером сумку-конверт из мягкой кожи для ребенка. Постепенно печаль ушла из ее глаз, она смирилась и посвящала все свое время ожиданию первенца.

Наступил сентябрь — месяц высыхающей травы. Ночи стали довольно холодными, наполненными дыханием близких снежных вершин. Джеймс стал чувствовать, что их стойбище часто окружает непонятная странная тишина. Замолкают птицы, затихает ветер, озерная гладь превращается в зеркало. Сначала он не обращал особого внимания на это, но эти замирания природы происходили все чаще, оставляя невнятную тревогу.

Огненный Медведь в такие моменты уходил в свой типи и долго говорил с духами. Однажды поздно вечером, когда Джеймс и Тахи уже укладывались спать, к ним вбежал Ишкоти Наакво и со сверкающими глазами, в которых светился страх, потребовал срочно уходить из типи. Ничего не понимая, они выбежали из жилища, и Джеймс заметил, что их окружает снова дикая тишина, но в этот раз она была гнетущей и жуткой.

Они едва успели зайти в типи шамана, как над вершинами пронесся ураганный ветер. Со стороны озера послышался оглушительный вздох, и оно вдруг засветилось мертвенно-зеленым светом. Ветер усиливался, набирая ураганную силу. Джеймс не мог понять, как здесь, в котловине, защищенной со всех сторон горами, он мог так бушевать. Небо мгновенно заволокло тяжелыми тучами, скрывшими луну и звезды, потом буря на миг затихла, и неожиданно на землю обрушились потоки дождя. Ураган, как будто набравшись силы в короткой передышке, снова налетел как коршун на небольшой участок ровной земли.

Ливень превратился в стену дождя, и тут прямо над озером, которое потеряв всякую ориентацию, пыталось выплеснуться вверх, вспыхнула гигантская молния, ядовито-фиолетовым канатом разорвав черное мохнатое небо, и обрушилась чудовищной мощью прямо в середину пенящегося водяного котла. Тут же от раската грома, полностью оглушившего людей, вздрогнула земля, задрожали непрочные стены типи и погас огонь очага. А над озером уже вспухал огромный пузырь, переливающийся бесовским светом. Он вырастал выше деревьев, заполнив собой уже почти половину площади воды. Шаман в ужасе смотрел на этот водяной холм, его лицо покрылось смертельной бледностью.

— Зашнуруйте полог, быстрее!! — пытался он перекричать взбесившуюся стихию. Джеймс бросился к выходу и стал дрожащими руками застегивать булавки, пока Огненный Медведь тщетно старался разжечь огонь. И в этот момент ужасающей силы взрыв потряс вся округу, сбивая всех с ног. Земля застонала, разрываемая на части, огромные деревья стали рушиться, не находя под собой больше опоры, а с вершины пика Одинокого Орла сорвалась и понеслась, сметая все на своем пути гигантская снежная лавина.

Разорвавшийся водяной нарыв хлынул водяной стеной на берег, вмиг снеся ближнее типи и накрыв волной жилище старого шамана. Но прочные шесты устояли, и вода ушла в лес. Оглушенный и почти ослепленный Джеймс увидел, что везде на шкурах появляется снежная изморозь. На его глазах вода, попавшая вовнутрь и теперь стоявшая лужами на полу, стала затягиваться ледяной коркой, затрещали раскалываемые лютым морозом деревья, а озеро отозвалось стеклянным звоном падающих и разбивающихся вдребезги мгновенно заледеневших в воздухе волн.

Отброшенный в угол типи старый шаман не сгибающимися от холода руками вернулся к очагу и высек кремнем несколько искр. Казалось, покрытый инеем хворост не воспламенится, но он разгреб верхний слой, и пламя испугано вспыхнуло, освещая окружившие его бледные лица. И смертельная стужа стала отступать. Огонь все больше разгорался, растапливая лед, согревая воздух, но до утра никто не сомкнул глаз.

Взошедшее жаркое солнце подняло плотный туман от растаявшего озерного льда, который быстро разогнал ветерок. Ничто не напоминало о пронесшейся буре, только вдалеке в уже поредевшей зелени деревьев белели свежие разломы поваленных деревьев, сочащиеся как кровью соком, а на вершине пика зияла огромная проплешина, откуда сошла лавина, завалив большую часть склона, но к счастью не добравшаяся до котловины.

— Что это было? — спросил у Огненного Медведя Джеймс, уже зная ответ.

— Мокетахво подошел совсем близко. Это было его последнее предупреждение.

— Но что ему нужно от нас?? Если бы он хотел просто сожрать нас, то не устраивал бы тут представление, а он тупо бредет за нами, как будто других людей на свете не существует.

— Ему не нужна добыча… Ему нужна ритуальная жертва. Духи очень сильны, во много раз сильнее всех белых богов и демонов вместе взятых, но им нужны люди, которые в них верят и которые их понимают. Правда, они существует независимо, но не имеют материальной силы на земле, пока не будут вызваны из Нижнего мира, сознательно или нет. И тогда они становятся всемогущи и здесь. Но когда никто не верит в конкретного духа или никто его не понимает, он удаляется все дальше и дальше из Среднего мира снова в Нижний. И если дух будет полностью забыт, то он никогда уже не сможет вырваться оттуда.

Мокетахво один из самых сильных и злобных духов-людоедов, пожирающий не только плоть, но и питающийся ужасом, который делает его еще более чудовищным. Ему нужна горячая кровь и живые эмоции, чего нет в Нижнем Мире. Он боится, что когда-нибудь он будет там запечатан, поэтому требует жертв, которые означают веру в него, память о нем. Такую жертву не дано забыть целому поколению. И час этой жертвы наступил.

— Я тебя не совсем понимаю, — произнес побледневший Джеймс. — Что это за жертва?

— Все ты понимаешь… Жертва человеческая…

— Но это невозможно!!

— Поэтому я готовлюсь к последнему камланию. Все, мне нужно посоветоваться с духами. Уходи. Я позову тебя, когда настанет время.

Пораженный Джеймс вышел из типи и направился к Тахи, собирающей пожитки из их разрушенного жилища. Весь день он работал, устанавливая снова типи, поправляя навес для лошадей. Они, напуганные бурей, вырвались из загона, но хорошо прирученные, скоро вернулись и теперь паслись возле озера. Разбирая вещи, он наткнулся на кожаный мешок, в котором оказались его старые брюки, заботливо выстиранные Тахи, его сапоги и, главное, карта, где было отмечено место залегания найденной им серебряной жилы.

С удивлением он обнаружил и свою небольшую записную книжку и карандаш, всегда лежавшие до этого у него в кармане штанов. Там он описывал свое путешествие к Скалистым горам. Поздно вечером, дико уставший, он наскоро перекусил и мгновенно уснул, едва коснувшись постели, а на утро, усевшись возле берега озера, торопливо стал записывать в дневник все, что произошло с ним после последней стычки с индейцами, когда все его друзья были убиты, а он сам — смертельно ранен.

Странно, все произошедшее вполне логично укладывалось в его голове, но перенесенное на бумагу напоминало бред свихнувшегося — шаманы, духи, Мокетахво. Джеймс в раздражении захлопнул блокнот и хотел зашвырнуть его в озеро. Не для кого ему писать свою эпопею. Но вдруг передумал и, вернувшись в типи, бережно спрятал его в карман старых штанов.

Он не находил себе места, пока не понял, что его накрывает животный страх. Жертва… Кто будет ею? Ответ был очевиден. Жертва — он… Нужно немедленно бежать от сумасшедшего индейца, но оставить Тахи он не может, и взять ее с собой тоже. Она не поймет и не согласится. Она не поверит, что над ним уже занесен жертвенный нож.

Джемс сидел перед очагом, лихорадочно соображая, что он может сделать. В одном он был уверен — сопротивляться он будет до последнего. Это будет поединок двух разумов — старого шамана и его. Победит сильнейший, но в том, что это будет он, Джеймс сомневался. Индеец был намного сильнее, его могущество выковывалось многие десятилетия, его поддерживала непоколебимая вера.

И тогда у Джеймса появилась идея. Ишкоти Наакво говорил ему не раз, что он в состоянии видеть будущее, но после ранения Огненного Медведя, Джеймс ни разу не входил в транс, не камлал и не вызывал духов. Духи к нему приходили сами во сне, продолжая его обучение. Почему он до сих пор не воспользовался своими новыми возможностями?

Теперь уже Белый Орел сидел возле огня. Превращение было почти незаметным. Чуть прищурились глаза, нахмурился лоб, но выражение лица полностью изменилось. Теперь это был непоколебимый, уверенный в себе и сильный шаман. Никто ему не мешал в подготовке к камланию. Тахи ушла в лес, а индеец вообще не появлялся уже второй день.

Достав связки сушеный трав, Джеймс стал бросать небольшие щепотки в пламя — полынь, чтобы отогнать злых духов, шалфей, чтобы привлечь добрых. Потом он положил в рот несколько листьев дурмана и стал их жевать, погружаясь в транс, одновременно готовя церемониальную трубку. Постепенно окружающее стало расплываться в тумане, и он услышал далекий шум.

Он призывал духов, голос его изменился, исторгая как будто бессмысленное бормотание, потом появилась мелодия и зазвучала песня силы. Услышав ее, духи устремились со всех сторон к нему, пронизывая время и пространство. Дым трубки наполнял типи, окружая молодого шамана кольцами, зависавшими у его головы. Транс полностью завладел им. Широко открыв глаза, уставившись в одну точку, Белый Орел говорил с духами, уходя из реальности по безжизненному песку к Краю Мира, к серебряной дороге, повисшей в небе, связавшей прошлое и будущее.

Тело его засветилось призрачным светом, силуэт стал таять, размываться, превращаясь в сверкающий туман, стягиваясь в одну точку. Вдруг он вспыхнул ослепительным пламенем, и к небу, расправив крылья, взмыл белый орел, стрелой понесшийся к небесному мосту. Джеймс как будто не заметил перемены, его сознание разделилось. Одна его половина все также сидела у очага, а вторая, изгнав человеческие эмоции, устремилась в будущее.

Звезды застряли в его крыльях, а солнце опалило перья. Временами он проваливался в густой фиолетовый туман, заполненный золотыми искрами, пронизывающими острыми иглами тело. Его окружали звуки, которые нарастали, оглушая, заставляя вибрировать тело. Серебро дороги под ним ослепляло, а крепнувший ураган пытался сбить с пути, остановить, развернуть назад. Но орел сопротивлялся и летел вперед из последних сил.

Неожиданно дорога кончилась. Он оказался один в черном небе. Далеко под ним сияла голубая звездочка, указывая направление, маня пульсирующим светом. Птица, на мгновенье застыв и сложив крылья, стрелой стала падать вниз. Звезда увеличивалась, разрасталась, вспухала, превращаясь в гигантский сверкающий шар, рассыпавшийся вдруг миллиардами осколков. От невыносимой вспышки света орел закрыл глаза, а когда он их открыл, то увидел под собой остров, на южной оконечности которого стоял огромный четырехэтажный особняк, казавшийся таким родным и знакомым.

Была тихая ночь, но в воздухе пахло тревогой. Птица подлетела к освещенному окну на третьем этаже, села на подоконник, и в ее глазах появился огонь разума. Джеймс вспомнил свой дом и увидел библиотеку, где за столом сидел мужчина и что-то торопливо писал в большом альбоме. Медленно, с трудом он узнавал в том мужчине самого себя. Он практически не изменился, может быть появилось немного больше седых волос, а морщинки стали немного глубже. Видно открывшееся будущее было совсем не далеко.

Дверь библиотеки отворилась и в комнату вошла женщина. Лицо ее было довольно миловидным, но уставшим. Изо всех сил пытаясь скрыть злость, она что-то сказала мужчине, на лице которого появилась мука, но не дождавшись ответа, ушла, едва сдерживая слезы, громко хлопнув дверью. Память нехотя возвращалась к Джеймсу. Это была его жена — Лаура. Но что стало с ней? От нее веяло злобой, страхом и ненавистью, черты ее лица исказились. Странно, увидев ее, он почувствовал только жалось и немного раскаяния. Он помнил, что безумно любил ее, но понял, что любовь ушла. Совсем.

Видение постепенно истаяло, но стали возвращаться звуки. Бушевала неистовая гроза. Дождя еще не было, а зарницы уже раздирали небо огненными вспышками, от адского грома сотрясалась земля. Джеймс снова увидел особняк. Он был погружен в кромешную тьму, и от него веяло злом. Прямо над ним зависла огромная туча. Молнии подбирались все ближе и ближе к стенам, и вдруг одна ударила прямо в крышу.

Невероятно, но перекрытия мгновенно загорелись, окутанные зловещим пламенем, лизавшим камни, оплавляя их как стекло. Через несколько мгновений вся северная часть дома была накрыта бушующим огнем. И тут небеса разверзлись ливнем, стеной окутавшим здание. Пламя словно живое сопротивлялось стихии, выплевывая языки огня прямо в льющиеся потоки, но борьба была неравной.

И снова видение покрылось туманом. Тишина окутала Джеймса. Впереди он заметил едва мерцающий огонек. Приблизившись к нему, он увидел догорающую свечу стоявшую на каменном полу странной пещеры, созданной человеческими руками. С трудом он понял, что это незнакомое помещение вырублено в скальном основании его дома. Но потом его взгляд наткнулся на человеческое тело, ничком лежащее на полу. На нем была медвежья шкура, закрывающая лицо, а на груди проступала татуировка медвежьей лапы. Мужчина был мертв…

Сердце Джеймса сжалось от ужаса и почти остановилось. Потрясение было настолько сильным, что его дух рывком вернулся назад, оглушив его. Белый Орел, сидевший у огня затянулся трубкой, но вдруг вздрогнул, в глазах его вспыхнул серебряный свет, и он, захрипев, упал ничком на пол, полностью потеряв над собой контроль. Но духи берегли его, держа проход, и вытянули его обратно на Край Мира.

И снова перед ним была дорога. Чуть помедлив, орел повернул назад, устремляясь теперь к прошлому сквозь кромешную тьму, и только серебро пути тускло светилось внизу. Через несколько мгновений мрак рассеялся, открыв перед ним пещеру, ту самую, где старый шаман вернул его к жизни. Джеймс снова увидел себя лежащим на каменном полу с широко открытыми безжизненными глазами. Перед ним в зеленоватом тумане стоял индеец.

Белый Орел отложил в сторону трубку, лицо его побледнело, а губы шептали слова, произнесенные тогда Ишкоти Наакво:

— Сейчас твоя воля в моих руках, и ты исполнишь свое предназначение. Ты последуешь за мной и забудешь прошлое, ты встретишь Мокетахво и станешь его плотью. Отныне, моя воля — твоя воля, потому что я всемогущ. Я бессмертен…

Огненная вспышка озарила его разум, и дымка, запорошившая память, рассеялась. Но выйдя из транса, он понял, что ничего не изменилось. Огненному Медведю не удалось подчинить его себе. Джеймс сам выбрал свой путь и отрезал путь к прошлому. Теперь он понял, почему старый шаман вылечил его и повел за собой. Индеец действительно готовил жертву, но жертва вышла из-под контроля, случайно обретя могущество. Страх ушел, но осталась горечь — он знал теперь свою судьбу.