Дожидаться возле полиции Ирину Владимировну я не стал. Узнать, как именно майор Петров отказал ей в свидание с мужем, было мне не интересно. От полуденной жары голова раскалывалась, словно перезревшая дыня. В самом срочном порядке мне необходимо было что-нибудь выпить. Невдалеке от отделения полиции, откуда я только что вышел свободным на все четыре стороны, сиял большими стеклянными витринами огромный супермаркет.

Я не говорю о том, что пиво лучший прохладительный напиток. Я выбрал его машинально. Как волк выбирает путь в кромешной мгле и как птица находит свое родное гнездо после долгого перелета. В общем, пройдя мимо самых разных безалкогольных и, наверняка, достойных напитков, я абсолютно не осознано взял из холодильника полдюжины светлого пива с испариной на темном стекле. Количество спиртного тоже можно отнести к разряду неосознанного. Никогда нельзя угадать, сколько именно алкоголя потребуется. Иной раз организм не принимает и вторую бутылку пива, но случается, что он не может насытиться и полулитром коньяка. И дело здесь вовсе не в компании, закуске или питейном месте. Не важно, где происходит алкогольное таинство: в ресторане или на лоне природы, результат всегда непредсказуем. Это можно объяснить разве что какими-то неведомыми космическими силами, которые действуют на человека всякий раз, когда живительная влага проникает в организм и растворяет сознание в радости и блаженстве.

Мерно позвякивая бутылками с пивом в пластиковом пакете, я вышел из супермаркета и уселся на скамейку под невысокий тополь, скупо роняющий жидкую тень на расплавленный асфальт. Открыв бутылку, я с наслаждением влил в себя одним махом добрую ее часть. Прохлада разлилась во мне благодатным потоком. Солнце впервые за день улыбнулось мне, и лучи его стали мягче. «Хорошо…» — подумал я, с каким-то редким удовольствием смакуя холодное пиво.

— Позвольте дать вам один совет, — услышал я сбоку. Рядом со мной на лавочку присел худенький старичок в треснувших очках, интеллигентного, но весьма помятого вида.

— Охотно вас выслушаю, — я был готов общаться хоть с кем. Жара и пиво — два создателя и хранителя лени — делают человека доступным для других.

— Не советовал бы вам употреблять пиво большими глотками, — проскрипел старичок тонким хрипловатым голосом.

— Почему? — удивился я.

— Поглощать великий ячменный напиток приятней небольшими, но уверенными глотками. Тогда аромат полностью наполнит вашу носоглотку, и создаст удивительнейший эффект, который я бы назвал пивным откровением. Только так пиво полностью, без остатка, сможет открыть страждущему свою нежную душу.

— А вы случайно не поэт с псевдонимом Дионис? — с нескрываемой иронией поинтересовался я.

— Я, уважаемый, просто старый романтик, который будет очень вам благодарен, если после себя вы оставите мне пустую посуду. Если, конечно, она не последует вместе с вами.

— Она не последует. — Старик был мне приятен. Я решил угостить его пивом. — Буду рад, если вы поможете мне ее опустошить.

— Что ж, если так вы настаиваете, я могу прийти к вам на помощь, — старик, казалось, ждал моего предложения.

— Я настаиваю, — ответил я, достал из пакета бутылку пива, отрыл ее и протянул старику.

— Возвращаются… — сказал старик и взял пиво.

— Кто возвращается?

— Возвращаются старые добрые времена, когда, выйдя теплым летним вечером на улицу можно было подойти к любой компании, поговорить по душам и получить в знак уважения грамм сто, а то и все двести хорошей советской водки совершенно бесплатно. Просто так.

— Да, — согласился я. — Я слышал о таких временах, когда люди «стреляли» друг у друга сигареты, ходили без приглашения и звонка в гости и даже давали поносить друг другу модную одежду, которую нигде нельзя было купить.

— Вы слышали, а я в этих временах жил, — старик запрокинул голову, приставил ко рту бутылку пива, и, не отрываясь, маленькими глотками, долго и со смаком вливал в себя хмельной напиток.

Пивное соло старика длилось несколько минут. Мне даже показалось, что старик не дышал все это время. Когда пиво в бутылке закончилось, старик оторвался от горлышка и вытер губы рукой.

— Великолепно! — произнес он, словно ждал этой минуты всю свою жизнь.

— Хотите еще? — предложил я. Мне было любопытно еще раз взглянуть на то, как пол-литра пива поглощается без суеты за один присест.

— Вы уверены? — в глазах старика мелькнули озорные искорки.

— Конечно! — мне стало весело, и я рассмеялся. — Вы настоящий виртуоз по части пива! Никогда раньше такого не видел!

Я протянул старику бутылку, и он с готовностью ее взял.

— Ну что вы! — старик немного засмущался, — на самом деле пить пиво, как я, это, конечно, требует определенных навыков, но вот услышать голоса с одной бутылки — это настоящее искусство!

— Это как? — не понял я. — Какие еще голоса?

— О, мой дорогой друг, голоса — это верх питейного искусства. Кто не слушал голоса, тот, можно сказать, и не пил ничего крепче молока.

— Да что вы, — усомнился я, — какие голоса могут быть с пива.

— Не скажите, мой друг, не скажите, — старик ловким движением открыл бутылку, достал из-за пазухи небольшой темный пузырек, и плеснул из него что-то в пиво.

— Что это? — спросил я. — Что вы добавили в пиво?

— Ничего особенного, — лицо старика растянулось в улыбке, — так немного добавок собственного производства.

— Вы — химик? — спросил я.

— Я — фармацевт, ну, или почти. Хотите попробовать? — старик протянул мне бутылку.

— Хочу, но сначала вы. — Я не хотел обижать старика, но и пить непонятно что мне не хотелось.

— Все говорят именно так, а потом не могут оторваться. — Старик, похоже, и не ожидал другого ответа. Он немного потряс бутылку, чтобы перемешать ее содержимое, затем сделал из нее один большой глоток и закрыл глаза.

— Прекрасные феи поют шаловливые песни — громко прошептал старик, спустя несколько секунд.

— Какие песни? — переспросил я.

— Ну вот, Вы не дали мне их дослушать. Зачем Вы смешали свой грубый голос с их сладкими ангельскими голосами.

— Я Вам не верю — сказал я, — можно я тоже попробую.

Старик протянул мне бутылку.

— Один большой глоток за один раз, не более — предупредил он.

— Я понял — ответил я, и осторожно отхлебнул.

Никаких голосов я не услышал. В голове лишь слегка приятно зашумело, а внутри меня образовалась какая-то легкость.

— Ну как? — спросил меня старик.

— Да пока не очень, но это намного приятней, чем просто пиво.

— Что я Вам говорил! — воскликнул старик. — Надо просто к этому привыкнуть. Давайте еще!

Мы пили по очереди большими жадными глотками, передавая бутылку друг другу. После каждого раза старик закрывал глаза и шептал про голоса блудливых фей и поющих ангелов. Я же ничего, кроме головокружения не ощущал. Голоса не приходили ко мне, хоть тресни. В конце концов, когда пиво подошло к концу, а старик докапал в шестую бутылку последние капли своей удивительной жидкости, я запрокинул голову и закрыл глаза…

Голоса появились внезапно, когда я их уже не ждал. Они не походили ни на голоса фей, ни на голоса ангелов. Что-то грубое черствое и крайне неприятное, словно скрежет металла по стеклу, заползло в мои уши, и несколько раз крутанулось внутри моего сознания.

— Пусть пока здесь полежит, очухается, потом будем оформлять! — раскатистым эхом прозвучало в моей голове, словно она была пуста, как тыква на Хэллоуин. С шумом закрылась железная дверь. Лязгнули стальные засовы.

Я открыл глаза. Серые облезлые стены. Высокий облупившийся потолок. Небольшое зарешеченное, открытое настежь окно. Два ряда двухъярусных нар вдоль стены. Стойкий запах отвратительного табака. Умывальник и сантехническое устройство типа «очко», отделенное от него невысокой кирпичной перегородкой. Стол и две скамьи возле него. Несколько мужчин за столом с картами в руках. Любопытные взгляды игроков на время оставили черви и трефы в покое и уставились на меня. Все вокруг говорило о том, что пятизвёздочный отель это не здесь, что это тюрьма.

— Где я? — мой вопрос изрядно развлек обитателей камеры.

— Тут — ответил мне небритый детина в майке и спортивных штанах, и вся компания дружно рассмеялась.

Я попытался привстать на нарах, чтобы получше осмотреться, но голова моя закружилась, и я чуть не упал на пол. От падения меня спас все тот же детина. Быстро подскочив ко мне, он крепко ухватил меня за плечо и усадил поудобней.

— Сиди, не падай, — сказал он, обдав меня ужасной табачной вонью и не зло улыбнулся. — Нам еще тут припадочных не хватало! Ей, параноик, это в твою компанию!

Мужики снова засмеялись. В глубине двухъярусных нар напротив меня кто-то зашевелился, и из их чрева высунулось испуганное лицо. Я тут же узнал его. Отчим Александры сидел передо мной в тесной затхлой камере. Было похоже, что он не узнал меня. Мельком взглянув в мою сторону, он недовольно шмыгнул носом и вновь исчез.

— Всего час, как тут сидит, а уже достал всех. Пугается каждого шороха, говорит, что его могут убить с минуты на минуту, — детина еще раз громко заржал.

— Я еще раз повторяю, — раздался голос Андрея Лукьяновича с нижней койки, — за мной идут по пятам. Меня хотят прикончить.

— Надоело! — воскликнул детина. — Ну, кто тебя здесь прикончит?! Может он?

Детина указал пальцем в мою сторону. Андрей Лукьянович вновь высунулся из глубин нар и с опаской уставился на меня.

— Здравствуйте, Андрей Лукьянович, — спокойно произнес я.

— Караул! Убивают! — закричал Гребешков, спрыгнул с нар и забил кулаками в стальную дверь камеры.

Прибежавшие на шум полицейские силой усадили Андрея Лукьяновича на нары и приковали его наручниками к койке.

— Отдохни сам и нам дай отдохнуть, — сказал старшина, — через час-другой за тобой приедут. Там, в психушке, сможешь сколько угодно на двери кидаться, а здесь не вздумай. Еще башку свою разобьешь чего доброго. Отвечай потом за тебя.

Андрей Лукьянович забился в угол двухъярусных нар и затаился.

— Андрей Лукьянович, — сказал я, присаживаясь к отчиму Александры, — вы помните меня?

Гребешков весь съежился, будто ожидал от меня удара.

— Конечно, — испуганно произнес он, — вы тот, кто должен меня убить.

— А зачем мне вас убивать? — спокойно спросил я Андрея Лукьяновича, поняв, что он не в себе.

— Черный ангел смерти кружится над морем крови! — вместо ответа зашептал Андрей Лукьянович. — Он ищет того, кто еще на плаву!.. Вы убьете меня за то, что я убил миленькую Сашеньку.

Андрей Лукьянович неожиданно разразился диким смехом.

— А вы и правда ее убили? Как это произошло? — осторожно спросил я.

Андрей Лукьянович посмотрел на меня в упор, стиснул губы и прошептал сквозь них:

— Черный ангел смерти! Он забрал нашу Сашеньку! Она была слишком хороша для этой жизни. Слишком хороша! Я отравил ее! Я подсыпал ей в свадебный торт мышьяк, и она уснула. Невесты должны умирать пока на них свадебные платья. — Андрей Лукьянович тихонько захихикал.

— Мышьяк? В торт? — переспросил я.

— Да. А Женечке я помог пойти за Сашенькой. Черный ангел смерти… Зачем жить человеку, если рядом с ним нет очаровательной Сашеньки?..

Я смотрел на Андрея Лукьяновича и ничего не мог понять. Лязгнули дверные засовы. Дверь со скрипом отварилась. Сонное лицо сержанта пробурчало внутрь камеры:

— Все, кто на прогулку выходим. Кто не хочет, сидим не рыпаемся.

Все, кроме нас с Андреем Лукьяновичем, встали и вышли, обсуждая на ходу заспанное лицо сержанта. Я посмотрел им в след, дождался, пока закроется дверь и, повернувшись к Андрею Лукьяновичу, неожиданно спросил:

— Зачем вы все это выдумываете, Андрей Лукьянович? Вы никого не убивали. Что происходит?

Андрей Лукьянович замер. Он взглянул мне в глаза и долго и пристально пытался найти в них ответ, на какой-то вопрос. Затем он нагнулся ко мне и спокойно, как будто до этого и не было никакого «Черного ангела» спросил:

— Почему я должен вам доверять?

— Я расследую это убийство в частном порядке. По просьбе вашей жены. Вы должны меня помнить, я был на свадьбе.

— Да. Да. Припоминаю, — задумчиво произнес Андрей Лукьянович.

— Я знал покойных. Александру и Евгения. Когда-то мы вместе занимались бегом. Они доверяли мне.

Гребешков еще раз взглянул на меня, глубоко вздохнул и сказал:

— Хорошо, я вам все расскажу. Но пообещайте мне…

— Дмитрий. Меня зовут Дмитрий.

— …пообещайте мне, Дмитрий, что, пока убийца Сашеньки не будет найден, вы сделаете все, чтобы я сидел где-нибудь за крепкой, нет, за очень крепкой решеткой. Хоть в тюрьме, хоть в психушке.

— Я не выдам вас это точно. Остальное зависит не от меня.

— Хорошо. Пусть так, — успокоился Андрей Лукьянович. — Тогда слушайте. Дело в том, что с тех пор, как погибла Сашенька, мне не дает покоя какой-то неизвестный или неизвестная. Дня через два или три после того, как умерла моя падчерица, ко мне позвонил кто-то и странным голосом, не похожим ни на мужской, ни на женский, сказал мне следующее: «Ты убил Александру. Сознайся в этом!» Но я никого не убивал!

— Странным голосом. Не мужским не женским. А это как? — поинтересовался я.

— Ну, это что-то вроде компьютерного голоса. Знаете, какой бывает в некоторых фантастических фильмах. Если бы со мной был мой сотовый, я мог бы дать вам его послушать.

— Вы его записали?

— Да. В моем сотовом телефоне есть диктофон, я настроил его так, что бы он автоматически записывал все мои разговоры.

— А зачем? Вам часто звонят люди со странными голосами? — я был немало удивлен.

— Нет, что вы! — смутился Андрей Лукьянович. — Мне неловко это признавать, но я надеюсь, что, как мужчина, вы меня поймете.

— Как мужчина? — замешкался я, и уже было хотел сказать, о том, что мне известно о любовной связи между ним и Надеждой Пичугиной, но на всякий случай промолчал. Перебивать человека в тот момент, когда он делиться с тобой наболевшим, — не лучшая привычка для частного детектива.

— Ну, конечно! — продолжил Гребешков, не заметив моего замешательства. — Вы употребляете алкоголь?

— Алкоголь? Иногда бывает, — неохотно признался я.

— А бывает, что вы не помните, с кем и о чем разговаривали, будучи в состоянии подпития?

Я посмотрел в глаза Андрея Лукьяновича. Самый обычный мужик с самыми обычными мужскими заморочками. «Кто и зачем захотел его использовать?» — подумал я и ответил:

— Крайне редко.

— Это потому что вы еще молодой. У меня же память отказывает, даже если я выпил двести грамм. Причем это касается только разговоров по телефону. Разговоры вживую я помню великолепно. Так вот, когда мне надоело узнавать от других подробности наших телефонных бесед, я купил сотовый телефон с диктофоном, и все встало на свои места. С утра я просто прослушиваю весь разговор и никаких проблем!

— Вам надо было отнести в полицию запись этого звонка.

— Сначала я тоже так подумал, но есть некоторые обстоятельства… — Андрей Лукьянович немного засомневался, говорить дальше или нет, и я решил ему помочь.

— Как мужчина мужчину я всегда пойму вас.

Успокоенный моим заверением, Андрей Лукьянович продолжил.

— У меня роман на стороне. Покойная Александра знала о нем. Впрочем, и ее жених тоже. Мы не очень ладили с падчерицей и это ни для кого не секрет. Она делила мир на черное и белое. Для нее не существовало оттенков. Александра и Женя решили, что после свадьбы я должен сам все рассказать моей жене. Бедная Ирина Владимировна, она не перенесла бы этого. Дело в том, что моя, скажем так, любовница, Надежда Пичугина, это лучшая подруга моей жены. Но этого не случилось. Александра умерла, и Евгений тоже. Думаю, что если бы я обратился в полицию, то меня заподозри ли бы в первую очередь.

— Да, — согласился я, — у вас были мотивы для двойного убийства. А как вы узнали о смерти Евгения?

— Это случилось сразу после того странного звонка. Пытаясь от него отвлечься, я читал новости в интернете и наткнулся на заметку о том, что Евгения нашли мертвым в дачном домике на Лысой горе. Пресса назвала свадьбу Сашеньки и Евгения «Черной свадьбой» и не упускает случая вернуться к этой теме.

— Пресса у нас тоже не белая… — отметил я. — А какие отношения у вас были с Евгением?

— Да практически никаких. Он просто знал мою тайну. После того как умерла Александра, Евгений позвонил мне и попросил дать ему немного денег — продержаться некоторое время. Взамен он обещал держать язык за зубами. У него оказалась фотография, где я и Надежда вместе. Причем в постели. Евгений сказал, что покажет фотографию моей жене, если я не помогу ему. Денег у меня не было, но я надеялся договориться с ним и без них, и приехал к нему на Лысую гору, где он скрывался от полиции.

— А почему Евгений скрывался от полиции? Чего он боялся?

— Он боялся всего вот этого, — Андрей Лукьянович развел руками, показывая на пространство камеры. — Евгений страдал клаустрофобией и любое, пусть самое короткое, заключение в камеру он вряд ли бы выдержал. С ним такое уже было. Как он сам мне рассказал, однажды в детдоме его заперли в темной комнате. Его еле спасли.

— А почему Женя считал, что окажется в камере?

— Я тоже задал ему такой вопрос, когда я приехал к нему на Лысую гору. В ответ он поведал мне, что его бывшая подруга Елена Крупчинская сказала ему, что она и он будут первыми подозреваемыми в этом деле и что без ареста не обойдется. Елена была очень умной девушкой. У нее было два высших образования, одно из которых юридическое.

— Она сказала это ему, когда он приходил к ней в больницу?

— Да. После этого Евгения пришли арестовывать. Прямо на работу. Но ему повезло, и он убежал. В него даже стреляли!

— Было бы гораздо лучше, если бы его арестовали, — с грустью сказал я. — Он остался бы в живых. А что еще произошло между Вами и Евгением на Лысой горе?

— Я не дал Евгению денег — у меня их просто не было. Женя занервничал, стал шантажировать меня фотографией. Я сказал, что в таком случае выдам его полиции.

— Вы бы и в самом деле это сделали?

— Нет. Хотя, признаюсь, поначалу у меня были подозрения, что Евгений причастен к смерти Александры, но потом, после того звонка, они исчезли. Не мог же Евгений звонить мне с того света!

— А что стало с той фотографией? Где она? — я решил до конца проверить правдивость Андрея Лукьяновича.

— Я был в отчаянье. Я вырвал злосчастное фото из его рук, разорвал на части и выбросил. Евгений сказал, что это ничего не меняет, что это только копия и что есть еще одна. Больше я с Евгением не встречался. После этого он ушел в мир иной, а меня продолжил преследовать кто-то и вынуждать сознаться в том, чего я не совершал. Несколько раз на дню мне звонил все тот же непонятный голос с разных номеров и говорил одно и тоже: «Ты убил Александру. Сознайся в этом!» Потом стали приходить эсэмэски с точно таким же содержанием. Под конец, когда я выключил телефон и стал недоступен, на меня было совершено нападение. Кто-то подкараулил меня поздним вечером у подъезда и пытался зарезать. Я отбивался от незнакомца как мог и только благодаря этому остался жив. Вот что стало с моими руками.

Андрей Лукьянович закатал рукава. Под ними были изрезанные вдоль и поперек предплечья.

— Вы успели разглядеть нападавшего?

— Было темно. Фонари возле подъезда не работают, но кое-что я успел разглядеть. Он был с усами и в темных очках.

— Возможно, у него была каштановая шевелюра, — предположил я.

— Не знаю. Может быть.

— А как он нанес вам эти раны? — спросил я Гребешкова, рассматривая порезы на его руках.

— Он рубил длинным ножом, словно саблей, — ответил Андрей Лукьянович, и рубанул рукой по воздуху, изображая удар незнакомца. Кстати, это не первые мои шрамы. Давным-давно, когда я проходил срочную службу в армии, я получил вот эту отметину.

Гребешков задрал рубаху и показал мне свой шрам, проходящий наискось по всему телу. От шеи до бедра.

— Это результат глупости. Как-то будучи еще молодыми солдатами, мы с приятелем делали ремонт в квартире комбата. Комбат этот был большой любитель холодного оружия. Где он его брал — не знаю, но вся квартира у него была завалена всякими саблями, шашками, шпагами, ножами и кинжалами. Однажды, оставшись одни, мы нашли у комбата в холодильнике едва початую бутылку водки. Разумеется, чуток выпили. Оставшуюся водку разбавили водой, чтобы было не заметно. Потом сняли с ковра сабли и начали фехтовать. Вот и нафехтовали. Меня еле зашили, даже потом комиссовать хотели, а с комбата чуть погоны не сняли. Пришлось ему полколлекции генералу подарить, чтобы это дело замять.

— А какое тут может быть дело? — не понял я.

— Как какое! Мы же не на ученьях были, а у комбата ремонт делали!

— Ясно. Мне кажется, — сказал я, возвращаясь к разговору о нападении, — что тот незнакомец в темных очках не хотел вас убивать. Он порезал вас, чтобы испугать. Чтобы вы пришли в полицию и наговорили на себя. Что вы, впрочем, и сделали.

— Если бы только напугать! — воскликнул Андрей Лукьянович. — После того случая я домой на полчаса забежал — благо жена спала, руки, как мог, перебинтовал, взял такси и уехал на дачу к Надежде, подальше от всего этого. Позвонил ей оттуда, чтобы она меня не теряла, а жене ни слова. Побоялся, что меня через нее как-нибудь вычислят.

— И что случилось на даче? — задал я вопрос, поторапливая рассказ Гребешкова. Вот-вот должна была кончиться прогулка, и я боялся, что при других сокамерниках Андрей Лукьянович опять «включит» сумасшедшего.

— На даче все шло сначала хорошо. Я вновь отключил телефон и два дня наслаждался полным одиночеством. Мне казалось, что меня наконец-то оставили в покое. Но не тут-то было! На второй день, ближе к обеду, ко мне завалил в дом какой-то весьма подвыпивший мужчина, и стал требовать тысячу рублей за дрова, которые у него якобы купила Надежда. У меня не было денег, и я попросил его зайти через несколько дней, когда приедет Наденька. Но его это не устроило. Он схватил телевизор и сказал, что забирает его за дрова. Я воспрепятствовал этому. Между нами завязалась небольшая потасовка. В пылу борьбы я выхватил телевизор из его рук, мужчина упал и стукнулся головой о край стола. Мне показалось, что он потерял сознание. По крайней мере, он дышал, но на мои попытки привести его в чувство не реагировал. Я хотел выбежать на улицу, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, но не смог открыть дверь — кто-то закрыл ее снаружи. Дверь на даче у Надежды закрывается на обыкновенный висячий замок и, если захотеть, можно запросто закрыть ее любой железкой. Дернув изо всех сил пару раз за ручку двери, я почувствовал едкий запах дыма. Дом горел, да так сильно, что за считанные секунды пламя охватило его целиком. Языки огня бились в окна снаружи, но выбраться из дома через них было нельзя совсем не по этому. Надя боялась воров, и буквально месяц назад мы поставили на все окна крепкие стальные решетки. Мне ничего не оставалось, как пролезть на чердак через узкий лаз в потолке, выбраться через слуховое окно и выпрыгнуть вниз. Очутившись на земле я не почувствовал себя спасенным. Чувство страха завладело мной целиком. Я бросился бежать подальше от горевшего дома. Мне казалось, что вот-вот со мной случиться нечто страшное, что смерть буквально висит у меня на плечах. Не помню, как я оказался на автобусной остановке. На мое счастье, автобус стоял с открытыми дверями и, как только я в него запрыгнул, он тронулся. Через час я уже был у Нади. Увидев меня, она чуть не лишилась чувств. Ей стало плохо и мне пришлось отпаивать ее корвалолом. Как только Наде стало легче, она сказала мне, что видела, как меня выносили на носилках санитары «скорой помощи». Очевидно, это был тот мужчина, у которого Надя купила дрова, но не успела расплатиться. Бедняга, он сгорел, и в этом есть и моя вина.

Андрей Лукьянович глубоко вздохнул. Его немолодые выцветшие глаза наполнились слезами. Я взял его за руку и попытался успокоить.

— Думаю, что в смерти этого мужчины нет вашей вины. По-моему, вас действительно в этот раз хотели убить, и просто чудо, что вы остались живы.

— Я тоже это понял. Вернее почувствовал, — продолжил Андрей Лукьянович взволнованным голосом. — Не успел я побыть у Надежды и десяти минут, как в дверь к ней кто-то позвонил. Мне пришлось срочно уходить, и опять же через окно. Хорошо, что Наденька живет на втором этаже.

— Хорошо… — согласился я, припомнив свой прыжок из этого же окна, — а почему вы решили, что и у Нади вас подстерегает опасность?

— Не знаю, Дмитрий, не знаю. — Глаза Андрея Лукьяновича беспокойно забегали. — Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Оказавшись на улице, я сразу кинулся к машине Надежды. Ключи от своей машины и немного денег — вот все, чем успела мне помочь моя Наденька. Тронувшись, я увидел в зеркале заднего вида как какой-то мужчина бежал за мной.

— Это был я — признался я.

— Вы? — Андрей Лукьянович был сильно удивлен.

— Да. Мы с Надеждой ездили за вами на дачу. Потом я привез ее домой. Наверно, она не успела вам все это рассказать. Или не захотела.

— Она была вне себя от счастья видеть меня живым, — признался Андрей Лукьянович, — и я тоже очень рад был видеть ее.

Я подумал, что не стоит расстраивать и без того измученного Андрея Лукьяновича известием о смерти его любовницы и не стал ничего говорить об убийстве Надежды Пичугиной.

— А потом вы поехали на вокзал, — сказал я.

— Да. А откуда вам это известно? — удивился Андрей Лукьянович.

— Я видел репортаж с вокзала по телевизору. Там случайно показали вас. Вы сели в поезд «Ижевск — Москва».

— Верно. Я поехал к товарищу в «Приют охотника». Это недалеко от станции Агрыз. Опасаясь слежки, я даже замел следы, как какой-нибудь шпион: вышел через дверь вагона-ресторана в другую сторону от перрона. Когда-то я работал проводником и у меня остался ключ от вагонных дверей. Вот только вагоны теперь новые и ключ подошел только к дверям вагона-ресторана, который был еще тех времен. А вообще, укрыться в лесу было моей последней надеждой. Мой хороший знакомый, Алексей, который снимал свадьбу Сашеньки на видео, давно приглашал меня к себе в гости.

— Хороший знакомый… — повторил я задумчиво, вспомнив, как Алексей пошел в лес за Андреем Лукьяновичем с топором в руке.

— Старый добрый знакомый, — повторил Андрей Лукьянович, пропустивший мои сомнения мимо ушей. — Мы познакомились с ним случайно лет пять назад в «Контур-фото», когда я еще увлекался фотографией.

— В «Контур-фото»?! — воскликнул я.

— Да. Это фотолаборатория и магазин фотопринадлежностей. Я частенько отдавал туда на проявку и печать пленки, сделанные на моем стареньком «Киеве-19», знаете, были раньше такие фотоаппараты.

— Да, конечно. У меня у самого был когда-то такой.

— Так вот, у меня всегда были проблемы с печатью. То цвет получался какой-то не натуральный, то резкости не было. Однажды я посетовал на свое неуменье в самом магазине. Девушка, выдающая мне мой заказ, не смогла ничего толком ответить, а молодой человек, стоящий позади меня, дал мне несколько дельных советов. Это был Алексей. Потом мы еще несколько раз встречались в этом самом «Контур-фото» и у нас завязалось что-то вроде дружбы.

— Понятно, — сказал я, — и, очевидно, из этого магазина к вам попала ручка с надписью «Контур-фото»? — Я достал ручку и показал ее Андрею Лукьяновичу.

— Ах, ручка! Нет, что вы! Я уже год не бывал в «Контур-фото». Остыл я как-то к фотографии, да и времена пленочных фотоаппаратов, увы, давно прошли. Сейчас все поголовно на цифру снимают. А ручку эту мне Алексей подарил. На свадьбе. Он частый гость этой фотолаборатории.

— Не знал, что Алексей снимает и фото, — специально для Андрея Лукьяновича удивился я.

— Снимает! Еще как снимает! Он ведь только на работе видеооператор, а в душе он фотограф и очень даже неплохой.

«…и еще корзинки плетет и собакам «озверин» дает», — мысленно продолжил я.

В коридоре разделся шум. С прогулки возвращались наши сокамерники. Услыхав это, Андрей Лукьянович затараторил:

— В «Приюте охотника», когда я пошел за ягодами, меня еще раз хотели убить. Я еле унес ноги.

— Кто это был и как он выглядел? — только и успел спросить я. Дверь камеру отворилась, и вместе с запахом дешевого табака в нее вошли наши сокамерники.

— Дмитрий Петрович, на выход! — услышал я голос Хванчкары из открытой двери. — И пожалуйста, поскорее, пока у майора Петрова настроение хорошее! Он каким-то чудом узнал, что тебя закрыли у нас в камере предварительного задержания за то, что ты лежал у магазина на скамейке в бессознательном состоянии.

Хванчкаре было приятно говорить мне подробности моего позора. Он с трудом сдерживал смех.

Делать было нечего, я пожал на прощанье руку Андрею Лукьяновичу и быстро вышел.

— Я надеюсь на вас, Дмитрий! — услышал я позади себя за секунду до того, как за мной закрылась тяжелая стальная дверь камеры.

— Не страшно было? — спросил меня с небольшой издевкой Хванчкара, когда мы пошли на выход по длинному коридору мимо других камер.

— Не страшнее чем в яме, в собачьем вольере, — ответил я. — Стесняюсь спросить, а как я сюда попал? Помню только пиво и старичка на скамейке.

— И он предложил тебе услышать ангельские голоса? — хитро улыбаясь, спросил Хванчкара.

— Да. Мы немного добавили его зелье в пиво, — нехотя сознался я.

Хванчкара хлопнул меня по плечу и громко рассмеялся.

— Это наш старый знакомый по кличке «Фармацевт». Мне рассказывали, что в былые времена, когда в нашем здании, помимо нашего отделения, находился вытрезвитель, он поставлял туда клиентов. Накапает пару капель своей сногсшибательной жидкости в стакан собутыльнику и через десять минут клиент готов. Ребята из вытрезвителя даже никуда не ездили. Просто брали бинокль и наблюдали, когда возле Фармацевта на лавочке кто-нибудь уснет. Если клиент богатый, немного перепадало и Фармацевту. Теперь вытрезвители закрыли, но Фармацевт, видимо, скучает по былому и иногда развлекается задаром. Тяга к профессии так сказать.

— Вот скотина! — произнес я.

— А зачем пить с незнакомыми людьми незнакомую жидкость? Какая же он скотина? Он — воспитатель! Правда, у нас в Грузии такому воспитателю давно бы уши обрезали.

— А как же она сам не засыпает? Он же тоже пьет эту гадость? — удивился я.

— Дорогой, Дмитрий Петрович, внимательней надо быть честному детективу, внимательней! Не берет Фармацевт в рот своей отравы ни грамма. Себе в стакан он капает одно, а другим наливает другое. Из точно такого же пузырька. Ловкость рук!

— Его надо арестовать, Хванчкара, — возмутился я, — это противозаконно.

— А если вытрезвители снова откроются? Что мы тогда делать без Фармацевта будем?

— Будете настоящих алкоголиков по подворотням собирать.

— Кто бы еще на них бензин выделял! На эти подворотни.

Мы подошли к концу коридора, где дежурный выдал мне по описи мои вещи. Протянув листок, для того чтобы я поставил не нем свою подпись, дежурный замешкался с ручкой, чернила в которой закончились.

— У меня своя, — сказал я, достал из кармана брюк ручку с надписью «Контур-фото» и поставил подпись.

— Не положена, между прочим, в камере ручка! — поучительно сказал Хванчкара дежурному, кивая на мою ручку.

— Почему не положена? — удивился я.

— Ей в глаз можно ткнуть, — ответил Хванчкара и зачем-то показал пальцем на свой глаз.

— В глаз можно ткнуть и пальцем, — возразил я.

— Тем более, — ответил Хванчкара и сурово посмотрел на дежурного.

— Виноват. Проглядели, — ответил дежурный и, показывая на меня, сказал: — Его сюда еле вчетвером втащили, видимо, плохо обыскали.

— В следующий раз за это «видимо», будет вам нагоняй по полной программе! — пригрозил дежурному Хванчкара. — А ну, выпускай нас!

Дежурный мигом соскочил с насиженного стула, метнулся к решетчатой двери и, немного позвенев ключами, быстро открыл ее.