Майор Петров не спеша ходил из угла в угол своего небольшого кабинета. Если бы не форма полицейского на нем, можно было подумать, что это тигр в клетке, который только что пообедал парочкой кроликов и с нетерпеньем ожидает на десерт еще что-нибудь с кровью. Я сидел у двери напротив открытого окна и молча наблюдал, как желваки на лице Петрова подплясывали в такт его не совсем добрых мыслей. Солнце нещадно палило на меня через оконный проем и, казалось, изо всех сил старалось выслужиться полиции. Когда Петров останавливался между мной и окном, чтобы в очередной раз смерить меня взглядом, солнце пряталось за его спиной, а тень от майора, закрывая меня от жары, многозначительно указывала на его значимость.

— На твоем пути только трупы, Дмитрий Петрович, — промолвил майор, затмив в очередной раз собой солнце. — Кажется, что ты создан для того, чтобы везде, куда бы ты ни направился, люди принимали яд, вешались, горели и получали в сердце ножи.

— И топоры в спину, — добавил я.

— С топором — еще не ясно. Мои люди обшарили весь лес, но ни труп Гребешкова, ни топора, ни того, кто вас дважды закапывал под землю, не нашли. Даже собаки след не взяли.

— Так дождь же был.

— Знаю. Так же знаю, что ты был на квартире у Пичугиной, когда ее убили.

— Был, — сознался я, но я входил в аптеку, а потом в рюмочную. Когда я пришел, во второй раз, она была уже мертва.

— Недалеко от окна Пичугиной нашли твои кроссовки в крови, и старушки у подъезда опознали твою известную личность, — продолжил майор.

— Что прямо так и сказали про меня — Дмитрий Петрович Кукушкин?

— Нет. Просто — Дмитрий Кукушкин. Помнят они еще тебя по твоим телерепортажам. Так что нельзя тебе ходить по городу и мочить людей направо и налево.

— Это не я!

— Я знаю, что не ты. Иначе я бы с тобой тут не беседовал. Мы проверили: ты действительно был в аптеке и в рюмочной. В последней ты был даже два раза. Может тебе пора завязывать? Буфетчица из рюмочной очень не лестно про тебя отзывалась.

Я вспомнил свой трюк с чаевыми и улыбнулся. Хорошо, что я тогда догадался разозлить ту перекисную блондинку в красном переднике, передумав давать ей сто рублей. Иначе она ни за что не запомнила бы меня, и мое алиби бы не состоялось.

— Я специально приказал тебя арестовать, — продолжил Петров, продолжая маячить между мной и окном, — чтобы хоть как-то успокоить ситуацию вокруг этого дела. Но нет! Вместо того, чтобы привезти тебя и передать лично мне в руки, Хванчкара приезжает на какой-то дамской машинке, из которой не может самостоятельно выбраться, а его группа странным образом засыпает. Зачем ты их вообще сюда привез, Дмитрий! Этих сонных тетерь! Они до сих пор в дежурке дрыхнут. Оставил бы в лесу! А так позор на весь город! Группу конвоиров привозит сам конвоируемый, от которого, кстати, разит коньяком за сто верст! Что хоть за коньяк то был?

— Я не знаю. Он был во фляжке.

— Ну, хорошо, — майор выпустил пар и подобрел, — на сегодня я тебя отпускаю, но вполне официально и очень категорично запрещаю тебе заниматься этим делом. Еще раз узнаю, что ты расследуешь этот свадебный пирог с кровью, пеняй на себя. Забуду про твое алиби, и будешь ты сидеть в КПЗ до конца расследования. Твои отпечатки на сумке в квартире Пичугиной у нас есть. Кстати, как ты думаешь, почему Гребешков оставил такие важные улики у любовницы? Он хотел все свалить на нее? Поэтому и убил?

— Что вы меня спрашивайте? Я же не должен это расследовать! — настала пора мне показать майору, пусть не тигриный, но хотя бы кошачий оскал.

— Ну, ладно, не кипятись! — Петров пошел на попятную. — У меня, кстати, тоже коньячок имеется. Будешь?

— Думаю, что Андрей Лукьянович просто не успел забрать свои вещи. Я помешал ему. Но теперь он мертв и это уже не узнает никто. От коньяка не откажусь.

Майор понимающе кивнул головой, нагнулся под стол и извлек из-под него початую бутылку армянского коньяка.

— Все думают, что коньяк у начальства стоит в сейфе, — сказал майор, разливая коньяк по рюмкам, — а он у меня совсем в другом месте. Сколько раз начальник управления в сейф заглядывал, а под стол ему как-то неудобно нагибаться.

— Тот, у которого пистолет с номером ноль-один, ноль-один, ноль-один?

— Откуда ты знаешь?

— Обижаете, товарищ майор. Как-никак я все же частный детектив.

— Ну, ладно, выпьем за твои успехи, Пинкертон, но вдали от нашего отделения.

Майор едва успел сделать глоток, как дверь кабинета отварилась, и внутрь стал неспешно входить Хванчкара.

— Разрешите, господин майор? — начал он, как только его тело полностью перекочевало из коридора в кабинет.

— А вот и сам господин лейтенант, ну докладывай, невероятно быстрый полицейский.

— Там какой-то Андрей Лукьянович Гребешков пришел с чистосердечным признанием. Говорит, хочу сознаться в убийстве своей падчерицы.

— Так он же того, с топором в спине? — сказал майор и взглянул на меня.

Я лихорадочно стал соображать, чей труп на лесной поляне под кустом шиповника мы могли принять за Андрея Лукьяновича.

— Почему с топором? С каким топором? — удивился Хванчкара. — Не было вроде у него никакого топора.

— А ты сходи, проверь, — невесело пошутил я.

— Хорошо. Сейчас посмотрю.

Хванчкара хотел было уже и вправду уйти, но майор остановил его.

— Хватит валять дурака! Где он, веди его сюда. А вас, Дмитрий Петрович, я вынужден буду попросить удалиться. Настало время профессионалов.

Мне ничего не оставалось, как покинуть кабинет Петрова вслед за Хванчкарой, которому нагоняй начальства заметно добавил прыти. Я даже удивился, как быстро лейтенант исчез из моего поля зрения. «Если бы он так же шустро выполнял свой долг вне отделения полиции, — подумал я, — он, наверняка, добился бы многого». Выйдя в длинный коридор, я оказался внутри какого-то броуновского движения: полицейские шныряли по коридору взад и вперед, выходили из кабинетов, входили, хлопали дверями, проносились мимо меня с кипами бумаг в одну сторону и с пачками дел в другую. «Завод, — подумал я, — завод по изготовлению уголовных дел». В раздумьях о винтиках и болтиках, которые закручивают на этом заводе, иногда срывая резьбу, а иногда и просто вколачивая молотком по самую головку, я спустился с четвертого этажа на первый и направился к выходу. Возле окошка дежурного я столкнулся с Хванчкарой, который важной походкой сопровождал отчима Александры.

— Сюда! — повелительно сказал он Андрею Лукьяновичу и слегка подтолкнул его к лестничному маршу.

Мы встретились с отчимом Александры взглядами. Он не узнал меня. Его серые уставшие глаза смотрели сквозь меня с тоской и отчаяньем.

Оказавшись на улице, я отошел подальше от курящих на крыльце возле вывески «На крыльце не курить!» полицейских и набрал телефон Ирины Владимировны.

— Я нашел Андрея Лукьяновича, — сказал я, как только Ирина Владимировна взяла трубку. — Он в индустриальном отделении полиции.

— Что он там делает? — взволновано спросила Ирина Владимировна.

— Чистосердечное признание.

— В чем?

— Вы просили найти Вашего мужа, я его нашел. Остальное, к сожалению, для меня неизвестно. — Я не был полностью уверен в том, что Андрей Лукьянович и вправду пришел в полицию для того чтобы сознаться в убийстве Евгения и поэтому соврал.

— Мне надо срочно к нему! — сказала Ирина Владимировна и бросила трубку.

Женщины — это восьмое чудо света, поведение которых не поддается никакому разумному объяснению. Они не идут, когда их приглашают; приходят, когда их не ждут; говорят о белом, думают о красном, а на деле выбирают зеленое; сами покупают мужчине вино, а потом корят его в пьянстве; и делают еще миллион самых разных противоречивых вещей, логика которых в том, чтобы быть огромным беспредельным парадоксом. Вот и сейчас я ни мало удивился тому, что Ирина Владимировна бросила трубку, вместо того, чтобы вместе со мной подумать о том, как ей увидится с Андреем Лукьяновичем. Что из того, что она приняла решение ехать в полицию! Не факт, что из одного только ее голого желания увидится с мужем, получится какой-нибудь толк. Хотя женщине наверняка, достаточно только по-настоящему захотеть. Все остальное за нее сделает судьба. Ну, или какой-нибудь мужчина. Из всех мужчин на этой планете, похоже, только мне было подвластно хоть как-то помочь Ирине Владимировне. Я снова взялся за телефон и набрал майора Петрова — случай для меня более чем уникальный. С того скандального репортажа о сгоревшем по вине майора милицейском «уазике», я ни разу не звонил ему. Впрочем, как и он мне.

— Ты что-то забыл в моем кабинете, Дмитрий Петрович? — услышал я.

— Нет. Я просто хочу попросить вас об одной услуге.

— Ко мне только что привели Гребешкова, мне некогда. Говори в двух словах.

— Скоро к вам в отделение приедет жена Гребешкова Ирина Владимировна Измайлова. Скажите об этом ему. И пообещайте, что как только он все расскажет, вы устроите им встречу. Думаю, что от этого его чистосердечное признание будет еще более чистосердечным. Ему вначале надо проговорить все самое наболевшее кому-нибудь, чтобы потом легче было разговаривать с женой.

— Откуда такая уверенность? — майор был удивлен моим предложением.

— Элементарная психология, — соврал я. На самом деле всю эту теорию я придумал на ходу. Мне очень важно было устроить встречу супругов. Это давало мне шанс узнать все подробности признания Андрея Лукьяновича. Я был уверен, что Ирина Владимировна после встречи с мужем мне все расскажет.

— А если все получиться с точностью до наоборот, что тогда Пинкертон?

— Не получится. Раз он пришел, ему важно выговориться, и перспектива свидания с женой только поможет. Дело в том, что он виноват перед ней, и ему придётся многое ей объяснить. Ему как воздух нужна репетиция.

— Репетиция?! — майор явно начал выходить из себя. — Нарепетировали уже на гору трупов! Никаких свиданий, пока я сам этого не решу! И не звони мне больше на сотовый! Забудь о нем до тех пор, пока тебя не начнут рвать на части за твое пинкертонство.

— Господин майор!.. — попытался возразить я, но Петров уже сбросил соединение.