На обратном пути автомобиль Пичугиной вел я. Надежда безутешно уткнулась головой в боковое стекло и, казалось, не подавала никаких признаков жизни. Березки и липы, стоящие вдоль дороги, мелькали зеленым убранством за окном фиолетовой «шестерки», налипали размытыми отражениями на ее кузов и стекла, и слетали с автомобиля в никуда.

Когда мы подъехали к дому Надежды, я помог ей выйти из машины. От горя она еле стояла на ногах. Ухватив ее под руку, я поднялся с ней на второй этаж до квартиры. Не спеша, словно в замедленном кино, Надежда открыла дверь.

— Спасибо, Дмитрий, — тихо сказала она, войдя в квартиру.

— Могу я еще чем-нибудь помочь? — спросил я. — Вы неважно выглядите.

— Нет, я сейчас выпью лекарство и мне станет легче. Ах, да, — Пичугина немного оживилась, — я совсем забыла. Оно у меня закончилось. Не могли бы вы сходить в аптеку? Тут недалеко.

— Конечно, конечно, — с готовностью согласился я, — говорите название, я сбегаю.

— Думаю, что вы его не запомните. Я напишу его на листке.

Пичугина взяла с тумбочки в коридоре небольшой листок бумаги и принялась искать ручку.

— Никогда не помню, куда кладу ручку, — посетовала она, — как что-то надо написать, вечно ищу. Надо привязывать вещи, чтобы они не разбегались по дому.

На лице Пичугиной появилось подобие улыбки. Потихоньку она начала смиряться с гибелью Андрея Лукьяновича. Ее любовника и, возможно, лучшего друга.

— Вот, нашла какую-то. Интересно, раньше я эту ручку не видела. Наверно, Андрей оставил. — При упоминании любовника Пичугина тихонько всхлипнула. Справившись с эмоциями, Надежда вытащила из-под кипы газет, лежащих на тумбочке белую пластиковую ручку. На ее корпусе я отчетливо разглядел уже знакомую надпись «Контур-фото».

Пичугина черкнула что-то на листе и протянула мне записку.

— Вот возьмите, тут все написано, — Пичугина дала мне листок с названием лекарства. — И деньги… сейчас я дам вам деньги.

Надежда засуетилась в поисках кошелька.

— Его тоже надо привязывать. Где же он?

— Не торопитесь, — успокоил я ее. — Вам сейчас лучше не суетиться. Деньги у меня есть. Отдадите, когда приду. Пока я хожу в аптеку, Вы спокойно отыщите кошелек. Лучше дайте мне эту ручку. Вдруг в аптеке не будет этого лекарства и мне придётся записывать адреса других аптек, где оно может быть.

— Пожалуйста, — Надежда протянула мне шариковую ручку, как две капли воды похожую на ту, что я выменял в «Минутке» на двести грамм водки, и которую впоследствии у меня украли, нагло и бесцеремонно брызнув мне в лицо газом.

Аптека была почти пуста. У кассы стояла одинокая женщина лет шестидесяти и сживала со свету провизора.

— Эффералган, настойку шиповника и капли назальные. Желательно с каким-нибудь маслом или лучше спрей.

Провизор, молодая пышнотелая девушка без макияжа с коротко подстриженными ногтями, выслушав женщину, удалилась и через минуту положила перед ней названные лекарства.

— А настойка шиповника — это желчегонное, или отхаркивающее? — спросила женщина, внимательно рассматривая коробку с настойкой.

— Желчегонное.

— А вы знаете, мне сказали, что если смешать три ложки настойки шиповника с ложкой меда, то получиться замечательное отхаркивающее средство.

— Не знаю. Ничего не могу про это сказать.

— Не знаете?

— Нет.

— А есть другое отхаркивающее?

— Другое?

— Да, вместо настойки шиповника.

— Настойка шиповника это не отхаркивающее средство. Она является бактерицидным, желчегонным и мочегонным средством. Из настоек для отхаркивания могу порекомендовать ромашку. Недорого и эффективно.

— А если настойку ромашки смешать с медом, получиться отхаркивающий сироп?

— Думаю, что это будет раствор для полоскания при ангине, стоматите…

— А что у вас есть такого, что можно смешать с медом и получить отхаркивающее средство?..

Беседа провизора и женщины длилась бесконечно долго. Вернее, это была не беседа. Это был монолог женщины, у которой на почве фармакологии и медицины сложилось невероятно ложное представление о своих умственных способностях. В другом месте ее давно бы не стали слушать. Будь это обычный продуктовый магазин, а не аптека, женщину давно бы послали ко всем чертям. Но здесь все было по-другому. Здесь провизор обязан был выслушать клиента, и я теперь понимаю, почему цены на лекарства растут с космической скоростью. Когда женщина, так ничего и не купив, отчалила от кассы, как старый пароход от новой пристани, я молча протянул провизору бумажку с названием лекарства.

— Триста шестьдесят рублей, — назвала мне цену девушка, и с готовностью выслушать посмотрела на меня.

Я молча достал бумажник и отсчитал необходимую сумму. Провизор выдала мне лекарство и благодарно улыбнулась. Клянусь всеми таблетками этой аптеки, что еще никогда нелегкий хлеб фармакологии не давался ей так легко!

Звонок в квартиру Пичугиной надсадно разрезал пространство душераздирающим звуком. Он был настолько неблагозвучным, что, поставь его на кладбище, мертвые вместо пьяного сторожа сами ходили бы открывать кладбищенские ворота, лишь бы его не слышать. Делая небольшие паузы, чтобы не сойти с ума самому, я нажимал и нажимал на кнопку дверного звонка, но Пичугина не открывала.

«Неужели я опоздал с лекарством! — забеспокоился я. — Ох уж эти глупые болтливые женщины — аптечно-кассовые прилипалы. Когда-нибудь и к ним не успеет прийти помощь из-за того, что кто-то украдет время у аптекаря или врача».

Прекратив звонить в дверь, я стал соображать, что делают в таких случаях. С момента моего ухода от Пичугиной в аптеку прошло не больше получаса. Можно было предположить, что Надежда куда-нибудь вышла, но для этого она была слишком нездорова. По крайней мере, так мне показалось. Воображение стало рисовать мне грустную картину. Где-то в коридоре, а может быть на кухне, лежит на полу бездыханная Надежда Пичугина. Одна рука ее сжимает стакан с водой, другая тянется к пузырьку с лекарством. Но пузырек пуст. Спасительное лекарство лежит у меня в кармане в двух-трех метрах от нее, но через стальную дверь.

Брякнув в звонок для верности еще раз, я достал сотовый телефон и набрал службу спасения.

— Минут через десять приедем, — пообещали спасатели и порекомендовали на всякий случай вызвать «скорую помощь».

Прежде чем ломать стальную дверь в квартиру Надежды Пичугиной один из спасателей — щербатый мужчина с большим куском лейкопластыря на лбу внимательно посмотрел на меня и для верности еще раз спросил:

— Вы утверждаете, что в квартире находится больная женщина, которая не может открыть дверь.

— Да, — сказал я, и зачем-то показал спасителю лекарство, — вот.

Как ни странно, вид пузырька с лекарством окончательно убедил спасателей. Облепив дверь со всех сторон, они принялись ломать ее, но как только железная фомка протиснулась в щель между дверью и косяком, замок звонко щелкнул и дверь распахнулась. Сердитое лицо Надежды Пичугиной показалось в дверном проеме.

— Что здесь происходит? — гневно спросила она. — Я сейчас полицию вызову!

Спасатели опешили. Их взоры с немым вопросом угрожающе уставились на меня.

— Вот лекарство, — все, что я смог от неожиданности вымолвить, протягивая Пичугиной пузырек из аптеки.

— Какое лекарство? — удивилась Пичугина, я не жду никакого лекарства. Кто вы?

— Я — Дмитрий, ходил для вас по вашей просьбе за лекарством, название которой вы собственноручно написали вот на этом листочке, — я вынул из кармана записку Пичугиной и показал ее спасателям. Взгляды их подобрели. — Это Ваш подчерк?

Пичугина смутилась таким поворотом событий.

— Не знаю, нашли, наверно, на помойке мою записку, а теперь квартиру вскрываете!

Спасатели снова нахмурились. Двое из них зашли мне за спину и отрезали путь к отступлению.

— Надо полицию вызвать! Средь белого дня в квартиру хотят залезть! А еще спасателей вызывают! — Надежда Пичугина продолжила разыгрывать странный спектакль.

— Надежда, Надежда… — с укором произнес я. — Ну, неужели вы станете отрицать, что сегодня мы вместе с вами ездили на вашем же автомобиле к вам на дачу. Дача ваша сгорела. На пожаре было много народу, нас вместе видело множество человек.

— На какой еще машине? — не сдавалась Пичугина.

— Как — на какой. Вон на той фиолетовой «шестерке», что стоит у подъезда. Вон же она!

Я показал рукой на автомобиль, который был виден из окна подъезда, и обомлел. Отчим Александры Андрей Лукьянович и любовник Надежды Пичугиной, который не далее как пару часов назад заживо сгорел вместе с дачным домиком стоял живой и невредимый у автомобиля своей подруги и возился с замком, пытаясь открыть водительскую дверь.

— Стой, стрелять буду! — зачем-то закричал я, словно майор Петров и, растолкав спасателей, бросился на улицу.

Дверь «шестерки» захлопнулась перед моим носом. Андрей Лукьянович дал по газам и машина, взвизгнув резиной, рванула вперед…

— Спасибо вам за лекарство, Дмитрий, и извините, — услышал я позади себя и обернулся. Надежда Пичугина с виноватой улыбкой стояла рядом со мной и смотрела туда, куда только что умчался ее, вернувшийся с того света, любовник. — Так получилось, что он не сгорел, он пришел ко мне, пока вы ходили в аптеку, и нам надо было некоторое время, чтобы Андрей Лукьянович успел собраться. Он выпрыгнул в окно, пока спасатели возились с дверью. Не думала, что вы станете так активно меня спасать. Извините еще раз…

— А кто же сгорел на вашей даче? Куда поехал Андрей Лукьянович? — поинтересовался я, пропустив мимо ушей извинения Пичугиной.

— Кто сгорел, не знаю, да и какая мне теперь разница. А вот куда уехал Андрей этого я вам никогда не скажу! — Пичугина тихо засмеялась. — Как хорошо, что Андрюша живой! Он ведь ни в чем не виноват и нужно всего лишь время, чтобы это стало всем ясно. Что же касается моего розыгрыша, то я сказала спасателям, что все в порядке, что у меня был провал в памяти и что вы действительно ходили мне за лекарством.

— Премного вам благодарен, — буркнул я и зашагал прочь. Вот-вот должна была подъехать «скорая помощь», которую я успел вызвать, и мне не очень хотелось еще раз выставлять себя в глупом свете. Для этого я, как минимум, должен быть нетрезв. С намереньем исправить это досадное недоразумение — уже надоевшую до чертиков трезвость, — я направился к ближайшей рюмочной.

— Сто граммов водки, — попросил я буфетчицу и положил перед ней пятитысячную купюру.

— А чё так много? — прошепелявила перекисная блондинка в красном переднике с нарисованными синей тушью глазами. — Неужели без сдачи не наберётся?

Я опустил руку в карман. Мелочь действительно была. Но доставать, пересчитывать, собирать из десятирублевых монет нужную сумму было противно. Хотелось как то сразу, быстро и красиво, без всякой лишней суеты, взять и пустить внутрь себя что-то приятное.

— Сдачи не надо! — отрезал я.

Буфетчица скривила и без того не лучшее лицо. Мой вид показался ей подозрительным, и рисковать премией, а возможно и работой, она не решилась.

— А сдачи и нет! Либо набирайте мелочь, либо ждите, когда у меня появится сдача.

Делать было нечего, я выгреб на прилавок все, что было у меня в кармане брюк. Среди монет самого разного достоинства и нескольких скомканных сторублевых купюр лежал пузырек с лекарством.

«Вот, черт! — подумал я. — Я так и не отдал Пичугиной ее лекарство. А вдруг ей снова станет плохо? Надо немедленно отнести».

Буфетчица поставила передо мной сто грамм водки.

— Что на закуску?

— Ничего. В смысле, ничего вообще.

Одним движением собрав с прилавка мелочь, я взял лекарство и пошел обратно к Пичугиной. Видеть ее мне не очень-то хотелось, но в глубине души мне было искренне жаль эту женщину.

У подъезда Пичугиной сидели несколько старушек. Я прошел мимо них, чувствуя на себе их любопытные взгляды. Поднимаясь на второй этаж, я заранее достал из кармана пузырек с лекарством, чтобы не задерживаться у Пичугиной ни одной секунды. Обида на то, что она поставила меня в неловкое положение перед спасателями, все еще отравляла мое сознанье. Дверь в квартиру Пичугиной была полуоткрыта. Держа пузырек перед собой, я тихонько постучался в дверь и, не дожидаясь ответа, шагнул за порог.

— Надежда, я вернулся, чтобы отдать вам лекарство! — произнес я громко. Ответа не было. Я заглянул из прихожей в комнату. Посреди комнаты, на паркетном полу, в луже крови лежала Надежда Пичугина. Из ее груди торчал огромный кухонный нож.

При виде крови мне стало немного не по себе. Нельзя сказать, что я ее боюсь, но и утверждать, что она мне безразлична тоже неправильно. Вид крови способен вызвать у человека самые разные проявления его скрытой животной доисторической сущности. От необъяснимой агрессии до обморока. Обмороками я никогда не страдал, а вот действие адреналина почувствовал сразу. Волна необъяснимой тревоги и легкого возбуждения прошла по мне от пяток до макушки. Я вздрогнул, словно по мне пробежал электрический ток. Дыхание мое участилось и стало глубже. Подойдя к Пичугиной, я присел и взял ее еще теплую руку. Пульса не было. Надежда была мертва. Пытаясь сообразить, что же мне делать в такой непростой ситуации, я огляделся по сторонам. Кожаная дорожная сумка средних размеров, небрежно задвинутая под диван, привлекла мое внимание. Что-то металлическое, вороненое, с потертостями по краям виднелось из неплотно закрытого бокового кармана сумки. Волна электричества пробежала по мне еще раз. Затаив дыхание, я достал сумку и открыл ее. Каштановая шевелюра в виде парика, рыжие накладные усы, темные очки и «Маузер», тот самый из которого в нас стреляли возле Лысой горы, лежали в ней.

Находка была неожиданностью. Я взглянул на мертвую Пичугину. Пустые холодные глаза безжизненно застыли на ее бледном, как мел, лице. «Неужели она все знала и была соучастницей преступления? — подумал я, — Неужели Андрей Лукьянович расправился с ней, чтобы избавиться от свидетеля? Неужели любовники сымитировали смерть отчима Александры в огне, и кто на самом деле сгорел на даче Пичугиной вместо него?» Все вопросы, кроме последнего, были риторическими. «Маузер», парик, усы и очки, которые я извлек из сумки, говорили сами за себя.

Вдруг позади себя я услышал шум шагов. Кто-то быстро прошмыгнул позади меня и с силой захлопнул дверь в соседнюю комнату, окна которой выходили на противоположную сторону дома. Раздался грохот мебели, которую грубо передвигают по полу. Я вскочил и бросился к двери. Она была забаррикадирована. Я навалился изо всех сил плечом на дверь. Ноги скользили по мокрому от крови паркету, но спустя несколько секунд мне все же удалось чуть-чуть отодвинуть диван, которым неизвестный пытался заблокировать дверь. Протиснувшись между диваном и дверным косяком по пояс в комнату, я надеялся хотя бы увидеть преступника, но он уже был за окном. Его рука ухватилась за край подоконника. Еще секунду и неизвестный с шумом упал в кусты, вскочил и побежал прочь, громко сопя, словно неуклюжий бегун на стометровой дистанции. «Уходит!» — мелькнуло в моей голове. Поднатужившись еще раз, я резко надавил на дверь. Дверь толкнула диван, диван толкнул, стоящий возле него торшер и он упал, застряв между моей спиной и дверью. Теперь я не мог двигаться ни взад, ни вперед. Словно медведь в буреломе я застрял в самом обыкновенном дверном проеме! «Какого черта делал тут этот торшер!? Кто ставит торшеры так близко от дивана!» — с раздражением подумал я, прекрасно понимая всю нелепость своих претензий. Собравшись с силами, я уперся спиной в ножку торшера, загнул его пополам, и мне удалось высвободиться. Я вновь стоял в комнате, где на полу с ножом в груди лежала бездыханная Надежда Пичугина. Переступив через труп, я отошел к окну, чтобы набрать разбег и еще раз броситься на забаррикадированную дверь. Взгляд мой случайно упал во двор дома. К подъезду Пичугиной не спеша подъезжала машина «скорой помощи». «Как всегда, не вовремя», — подумал я, и поспешил скрыться из квартиры тем же путем, что и преступник. Перспектива быть замеченным рядом с убитой меня не радовала. «Еще не хватало просидеть пару месяцев в следственном изоляторе, пока полиция отыщет настоящего убийцу», — подумал я, и с разбегу навалился на дверь. Диван сдвинулся еще на десяток сантиметров. Этого мне хватило. Проникнув в другую комнату, я в два счета оказался у окна и выпрыгнул в него. Кусты приняли мое тело достаточно нежно. Несколько царапин на лице и руках ничто по сравнению с тем, что было бы со мной будь под окном асфальт. Выбравшись из кустов, я разглядел свои легкие летние туфли, когда-то подаренные бывшей женой. От их былого пижонства не осталось и следа. Купленные мне специально для походов под присмотром супруги в кафе и рестораны, эти туфли не могли теперь претендовать даже на свинарник. Испачканные кровью, они годились разве что для фильма ужасов. «Жалко, что моя бывшая их не видит. Дар речи покинул бы ее минимум на месяц», — подумал я, снял ботинки и закинул их подальше в кустарник. Туда же последовали и носки. Человек с босыми ногами вызовет меньше кривотолков, чем человек с окровавленными, решил я и зашагал прочь от дома Пичугиной. Мне необходимо было срочно что-нибудь выпить. Только так я мог прийти в себя после случившегося.