Он шагнул из плоскости зеркала плавно, одним движением, и в тот же миг сама поверхность артефакта снова помутнела. Не просто вернулась в исходное молочно-серое состояние, а стала еще более глухой, непрозрачной, почти черной, впитав в себя, похоже, весь окружающий свет и остатки влитой мной энергии, как губка.

Я инстинктивно отступил на шаг назад, и мой двойник сделал то же самое, синхронно, как в зеркале. Мы стояли друг напротив друга в ледяной пустыне, под парящей в небе Сепой.

На нем была та же мантия, у него были те же пропорции, тот же рост. Даже выражение наших лиц — вернее, та маска холодной, отстраненной сосредоточенности, которую я носил по умолчанию в состоянии боевой готовности, — было идентичным, скопированным до последней мышцы.

Ветер гудел свою монотонную, высокую песню, завывая в бескрайней белизне, но между нами, в этом небольшом круге, царила полная тишина. Его глаза — мои глаза — смотрели на меня с тем же аналитическим безразличием, с каким я смотрел на него.

— Ты понимаешь, что являешься копией? — спросил я, мой голос прозвучал глухо в ледяном, разреженном воздухе, лишенный всякой эмоции, кроме легкого, проверочного любопытства, словно я спрашивал о погоде.

Клон ответил мгновенно, без малейшей задержки на размышление. Его голос был точной, до неприятного, акустической копией моего — тот же тембр, та же манера отсекать лишнее резким краем интонации, те же микроскопические паузы перед ключевыми словами.

— Понимаю. Мне это осознание не нравится с эстетической точки зрения, но оно не вызывает экзистенциальных сомнений или страданий. Мое предназначение и ограничения определены параметрами активации Зеркала Габоллы, и я не испытываю потребности их оспаривать. Это было бы нерационально и даже вредно для моей… твоей цели.

Я довольно, едва заметно кивнул, про себя отмечая точность работы артефакта. Легенды и сухие, безличные строчки отчетов оживали передо мной в ледяной пустыне.

Клон, созданный Зеркалом, обладал всем моим опытом, всеми воспоминаниями, вплоть до этого самого момента. Он знал, кто он, знал, что я такое, и знал, зачем я его вызвал к жизни.

Однако он не владел и не мог владеть Потоком — его тело было на самом деле сложной материальной имитацией, лишенной внутреннего источника и каналов для циркуляции энергии. Срок его жизни был жестко ограничен одним годом с момента материализации. По истечении этого срока, или при получении серьезных повреждений он должен был просто рассыпаться в инертную пыль, не оставляя следов.

Ему не нужно было есть, спать, дышать. Он не чувствовал холода этой пустыни и не почувствовал бы палящего зноя. Он был бесплоден, идеально стерилен во всех смыслах — биологическом, энергетическом, духовном. Исчезающий, одноразовый инструмент.

Для моих целей этого было более чем достаточно. Он был идеальным компонентом — осознающим, но покорным; знающим, но не способным воспротивиться; живым лишь настолько, насколько это требовалось для ритуала.

Не говоря больше ни слова, я повернулся спиной к нему и к почерневшему, теперь абсолютно безжизненному зеркалу. Убрал артефакт обратно в сумку. Клон наблюдал за этим, не двигаясь с места, его лицо оставалось бесстрастной, замершей маской, отражающей лишь спокойствие.

Затем я подошел к нему вплотную. Наши глаза встретились. Я не увидел в его взгляде ни тени протеста, ни искорки страха, ни даже простого немого вопроса. Только готовность.

— Не будем терять время, — сказал я.

Он молча кивнул.

Я не стал оборачиваться к Сепе, парящей в вышине. Я просто мысленно дал команду, и от меня, или, точнее, от Ананси, потянулись удерживающие, плотные силовые волокна.

Они вышли из пространства вокруг меня и мягко обвили тело клона, сформировав вокруг него сеть энергетических ремней и опор, не стесняющих движений, но надежно фиксирующих.

Он не сопротивлялся, не напрягся, позволил себя обездвижить. Никаких протестов в глазах. Никаких попыток заговорить, задать уточняющий вопрос.

Мы оба прекрасно знали, для чего он был создан. Он был живой — условно живой — жертвенной компонентой, ключевым ингредиентом для ритуала призыва третьего проводника. Самое сложное, ценное и с этической точки зрения аморальное сырье.

Создавать какую-либо эмоциональную привязанность к нему было бы глупо. Он это понимал так же четко, как и я. Потому что он был мною.

Я почувствовал, как нити Ананси подхватили и меня. Я поднялся в воздух, и тот же пучок нитей, неразрывный мост, понес и клона рядом со мной, как невесомый, но неотъемлемый груз.

Сепа, завершив очередной круг наблюдения, плавно снизилась и поглотила нас своим телом. Я мысленно ощупал связь с маяком — крошечным, но невероятно мощным и хорошо замаскированным устройством, спрятанным в моей лабораторий.

Сигнал был четким, ровным, пульсирующим с частотой моего собственного сердца, как тихий, но настойчивый зов домой, указывающий направление. Координаты, сложные и многослойные, засекли себя в моем сознании, образовав мысленную стрелку-указатель.

Без лишних слов мы рванули вперед. Неслись, набирая скорость, к конкретной точке на карте этого лоскутного, парадоксального мира.

Путь занял несколько суток. Четыреста тысяч километров — не расстояние для Сепы на крейсерской скорости, но даже в Изнанке пространство не было пустым или безопасным.

Мы летели над бесконечным, лоскутным одеялом склеенных миров. Пейзажи сменяли друг друга с резкими, неестественными границами. От ледяных пустынь — к обширным пепельным полям, где ветер поднимал тучи серой пыли. Затем — к лесам из гигантских, стеклянных на вид грибов, отбрасывавших радужные блики. Потом — к бескрайним морям, растянувшимся на всю территориию очередного мира.

Небо-бездна над головой постепенно менялось: одни искорки-миры медленно заменялись другими, проходя через невидимые слои реальности. Клон молчал все это время, висящий в связке нитей. Я тоже не чувствовал потребности в разговоре. Не с кем было говорить.

Наконец сигнал маяка стал не просто направлением в моем сознании, а конкретной точкой внизу, под нами. Мы снизились над океаном бурого, грязного цвета, неспокойным, с волнами, вздымавшимися на десятки метров, и скалистым, изрезанный бухтами и утесами берегом.

Ни огней поселений, ни дыма, ни следов кораблей — никаких признаков цивилизации, ни даже птиц или иной жизни, которую можно было бы разглядеть с такой высоты.

Сепа зависла в воздухе, а я, все еще удерживая клона плотным коконом нитей, сконцентрировался на технике. Воздух вокруг нас сгустился, стал вязким, как сироп, затем — плотным и непроницаемым.

Я сформировал сферу — не из воды, а из самого воздуха, сжатого и упорядоченного силой воли и постоянным вливанием Потока. Сфера была прозрачной, но прочной, ее поверхность слегка мерцала.

Мы опустились на бушующую поверхность океана. Бурная вода с грохотом откатилась от нас, образовав временную впадину, а затем сфера, как тяжелый стеклянный шар, плавно погрузилась под волны.

Давление нарастало с каждым метром, но сфера держала, лишь слегка сжимаясь, компенсируя нагрузку за счет моей энергии. Внутри было тихо, слышался только слабый, низкий гул и скрежет проходящей сквозь энергетические стенки воды.

Мы опускались несколько минут в кромешной, абсолютной тьме. На такую глубину призрачный свет звезд Изнанки не пробивался.

Но мне и не нужно было обычное зрение. Я видел через Поток — сканировал рельеф илистого дна, искал знакомую, замаскированную энергетическую подпись.

И вот она. Массивная скала, часть того самого берегового утеса, уходящего под воду на километры. В ее поверхности был вход. Не природная расщелина, а вырезанная лучом энергии — идеально круглое отверстие диаметром метров пять, обрамленное сложными, мелкими рунами, которые сейчас были темными и безмолвными. Мы подплыли к нему вплотную.

Я протянул руку и коснулся пальцами холодного, обросшего склизкими водорослями камня рядом с отверстием. Мой Поток, настроенный на определенную частоту, как ключ, вступил в резонанс с дремлющими защитными матрицами.

Руны засветились изнутри тусклым, синим светом на секунду, затем погасли. Внутри отверстия что-то щелкнуло, и каменная пробка, замаскированная под часть скалы, бесшумно отъехала в сторону, открывая короткий, прямой тоннель.

Я втянул нашу сферу внутрь тоннеля. Как только мы пересекли границу, за спиной послышался мощный, низкий гул — шлюзовая камера начала откачивать просочившуюся воду.

Сфера из сжатого воздуха рассеялась, впитавшись обратно в окружающую среду. Мы с клоном оказались стоящими на ребристом металлическом полу круглой камеры. За второй, массивной гермодверью из темного сплава открывалось пространство моей основной лаборатории.

Я прошел внутрь, не оглядываясь. Клон последовал за мной ровно в двух шагах сзади. Дверь закрылась за нами с тихим, продолжительным шиплением пневматики.

Лаборатория была огромной. Больше километра в поперечнике, она больше напоминала подземный ангар или собор. Высокий потолок поддерживали массивные колонны, покрытые мерцающими при движении взгляда защитными и усилительными узорами.

Стеллажи, оборудование, анализаторы — все было отодвинуто к стенам, очищая центр, где пол был покрыт сложнейшей, гипнотической вязью выгравированных узоров.

Это был ритуальный круг, но не нарисованный, а вырезанный в самом каменном полу на глубину в палец и заполненный сплавами драгоценных металлов, отлично проводящих энергию.

Концентрические круги пересекались со спиралями Фибоначчи, геометрические фигуры — пентаграммы, гексаграммы, нонагоны — переплетались со сложными руническими письменами. В ключевых точках пересечений и на вершинах фигур были сделаны аккуратные углубления — чаши для ингредиентов.

Я повернулся к клону, который остановился, войдя, и стоял, ожидая.

— Можешь посидеть там, — кивнул я в сторону небольшой возвышенной платформы у дальней стены, вне зоны любого узора. — Подождать.

Он безмолвно прошел к указанному месту, сел на холодный пол, скрестив ноги, и замер, уставившись в пустое пространство перед собой. Я мог примерно представить, о чем он сейчас думал, но не хотел этого делать.

Я же приступил к последним приготовлениям. Сначала — к скрытым хранилищам, вделанным в стены за панелями. Я открыл несколько отсеков, извлек кристаллы специфического, тусклого свечения, которые холодно потрескивали в руках. Порошки в герметичных капсулах из темного стекла. Ампулы с жидкостями, которые мерцали изнутри собственным, неверным светом.

Часть компонентов, самые редкие и опасные, я достал из своей сумки с расширенным пространством — те, что были добыты в прежних погонях, налетах или куплены в черных кварталах Изнанки.

Я методично, сверяясь с узором, будто с картой, раскладывал ингредиенты по определенным фокусным точкам. В чашу из черного обсидиана — мертвенно-серую пыль павшего Аватара. В углубление из белого мрамора — «слезу плачущего камня», прозрачный кристалл, извлеченный с глубины магматического мира. В серебряную ложбинку — извилистый, похожий на человека корень мандрагоры, выросшей на могиле мастера Раскола Земли.

И наконец, центральный элемент. Я достал его из самого защищенного, изолированного отсека сумки. Черную жемчужину размером с мой кулак.

Она была тяжелой не от веса, а от заключенной внутри сжатой мощи. Она не просто лежала в ладони — она пульсировала слабым, но ощутимым ритмом, и в руке от нее шло глубокое, резонирующее тепло.

Внутри ощущался огромный, почти невероятный объем чистого, неструктурированного, первозданного Потока, законсервированный и сжатый до предела. Это было сердце, основа, зародыш будущего проводника, его потенциальная мощь и первичный источник жизни.

Я поместил жемчужину в главный энергетический узел узора — в точку, где сходились все основные линии. Она легла в предназначенное для нее сферическое углубление и сразу замерла, будто приросла к месту, ее пульсация синхронизировалась с тихим гулом самой лаборатории.

Все было готово. Я взглянул на клона. Он сидел, не шелохнувшись.

— В центр, — сказал я, голос прозвучал гулко в огромном помещении.

Он поднялся и без колебаний, не глядя под ноги, прошел по сложному узору, ни разу не наступив на рельефные линии. Встал в указанном месте — небольшом, ярко-красном круге внутри большего переплетения серебряных и золотых символов.

Я же занял свою позицию. У самого края огромного ритуального круга был очерчен другой круг, поменьше, мой. Он был точкой управления, якорем и основным источником энергии для ритуала после жемчужины. По его окружности располагались три небольших углубления, каждый размером с мелкую тарелку.

Я сделал глубокий, медленный вдох. Сосредоточился на связи с Ананси, на потоках энергии внутри себя, на узоре под ногами.

Поднял левую руку ладонью вверх, и от Ананси на моем плече отделилась одна тончайшая нить, острая и твердая, как алмазная струна. Я провел ею по своему запястью. Кожа и плоть рассеклись без усилия. Потекла кровь.

Я держал руку над первым из трех малых кругов, выливая в него хорошую, точно измеренную дозу. Чаша наполнилась до краев.

Затем — правая рука. Здесь колебаться, сомневаться или делать это не до конца было нельзя. Та же нить Ананси взметнулась и со свистом рассекла воздух.

Я не почувствовал физической боли — болевые рецепторы были отключены заранее. Но я почувствовал потерю части себя. Моя кисть отделилась от запястья и с глухим, мягким стуком упала в пустой второй малый круг рядом с первым.

Я тут же, не теряя ни секунды на шок или раздумья, сконцентрировался на культе. Нити Ананси роем обволокли место отсечения, спекая энергетическую плоть, запуская запрограммированный процесс регенерации. Новая кисть начнет формироваться через несколько часов. Сейчас же у меня была другая задача.

Тем же пучком нитей я поднял отсеченную кисть из круга. Нити впились в нее, а затем, с тихим хрустом, расчленили с хирургической точностью. Кости, чистые и белые, уложили аккуратной кучкой в третий малый круг. Плоть, сухожилия, кожу — поместили обратно во второй.

В этот самый момент, когда три круга у моих ног были заполнены тремя компонентами моего собственного существа — кровью, плотью и костью, — черная жемчужина в центре гигантского ритуального круга вспыхнула.

Она извергла из себя сноп ослепительного света. Волна невероятной мощи ударила от нее, заставив дрогнуть воздух в лаборатории и загудеть, как натянутые струны, все линии узора на полу.

Они вспыхнули следом одновременно золотым, кроваво-красным и холодно-синим огнем. Энергия из жемчужины хлынула по проложенным каналам, соединяя все фокусные точки с разложенными ингредиентами, потянулась к трем наполненным кругам у моих ног, и, наконец, единым, могучим потоком устремилась к неподвижной фигуре клона, стоявшего в красном эпицентре, омывая его с ног до головы сияющим потоком.

Его тело вздрогнуло, как от удара высоковольтным разрядом. Прямая поза сломалась. Он изогнулся дугой, спина выгнулась неестественным образом, голова запрокинулась назад, рот открылся в беззвучном, отчаянном крике, который я видел по напряжению мышц горла.

Мышцы на его руках и шее вздулись, обтянутые кожей до предела, будто готовые лопнуть. Затем его оторвало от пола. Он завис в метре над каменными плитами, в самом эпицентре сияющего световым смерчем узора.

Вокруг него закрутились вихри энергии, вырывающиеся из линий ритуала — золотые, красные, синие потоки, которые начали обвивать его, как змеи, впитываясь в кожу, проникая внутрь через поры, глаза, уши.

Я наблюдал за этим, не шевелясь, стоя в своем контрольном круге. Холодная волна прошла по мне.

Агония клона не была сбоем. Это было предсказано расчетами. Это означало, что ритуальная матрица корректно приняла «сырье» и начала процесс переплетения его жизненной силы, моих собственных физических компонентов и чудовищной энергии черной жемчужины в новую, третью сущность.

Ритуал шел как надо. Боль была неизбежным побочным эффектом.

Но была и проблема. В прошлый раз, с Ананси, я использовал паука — несложное, примитивное сознание. Процесс занял несколько секунд, максимуму минуту. Сепу я создавал может быть минут пять.

Здесь же основой был человек. Пусть и искусственный, пусть и клон, но обладающий полной, сложной структурой памяти, личности, ментальными паттернами.

По моим подсчетам, основанным на мощности жемчужины и сложности узора, ритуал должен был продлиться несколько дней. Минимум трое, максимум — семь. Непрерывно.

Неделя, в течение которой лаборатория будет излучать в окружающее пространство Изнанки энергетическую бурю. Сколько бы экранирующих барьеров я ни возвел вокруг комплекса, сколько бы слоев маскировочных и поглощающих матриц ни наложил на стены и дно океана выше, полностью скрыть такой продолжительный и мощный выброс было невозможно. Он был как маяк в темноте. Кто-нибудь да почует.

И они придут. Обязательно придут, как стервятники на запах крови или мотыльки на пламя.

Благо, после активации от меня требовалось лишь оставаться внутри круга, и поддерживать целостность узора, не давая энергиям выйти из берегов и разрушить тонкие связи.

Сражаться, использовать Поток, даже перемещаться в пределах лаборатории — все это было можно. Главное — не порвать связь, не выйти за пределы круга и не допустить физического повреждения ключевых линий узора. Я мог защищаться.

Пока клон висел в центре светового торнадо, корчась в немой агонии, а жемчужина пылала черным солнцем, излучая сокрушительную мощь, я начал действовать. Первым делом — полная диагностика всех систем обороны лаборатории.

Я мысленно коснулся главного узла управления, скрытого в одной из колонн. В моем восприятии, наложенном на реальность, всплыла объемная, детализированная схема всего комплекса и прилегающей подводной территории. Я начал проверку, слой за слоем, сектор за сектором.

Скала вокруг входа и на всем протяжении подводного утеса: сеть вживленных в породу кристаллических ретрансляторов, способных по команде создать силовое поле высокой плотности.

Внутри туннеля и шлюзовой камеры: турбулентные генераторы, способные в момент активации превратить весь проход в блендер из хаотичных, режущих энергетических вихрей. Автономные турели, скрытые в стенах, с боезапасом из замороженного, стабилизированного Потока.

Сам зал лаборатории: помимо основных стен, усиленных сплавами, поглощающими излучение, — скрытые в полу и потолке эмиттеры, способные генерировать локальные гравитационные аномалии и барьеры абсолютной тьмы, чтобы ослепить и дезориентировать противника.

Все показатели были в норме.

Параллельно с методичной проверкой, часть моего сознания, не занятая контролем, блуждала. Вид корчащегося в энергетическом вихре клона, абсолютная, гнетущая тишина зала, нарушаемая лишь нарастающим гулом энергии и моими собственными редкими шагами по краю круга, — все это возвращало мысли к истокам. К тому, что было после прыжка в портал, после спасения с Тихой Звезды.