Сепа резко развернула свой свернувшийся шар и, словно камень, брошенный в черный колодец, ринулась в открывшуюся брешь. Мы падали к черной поверхности, которая с этой высоты уже не казалась дырой — она казалась плоским, абсолютно черным, маслянистым зеркалом, отражавшим лишь искаженные силуэты звезд и наши собственные, приближающиеся отражения.

Сзади и сбоку на нас обрушился шквал чистой ярости. Все семеро Аватаров — и пятеро преследователей, и двое защитников, — поняв окончательно мой замысел, выпустили в нас все, что у них было, в отчаянной, последней попытке остановить или уничтожить до погружения.

Пламя девы, ледяное дыхание змея, сгустки тьмы гуманоида, град импульсов шестирукого, каменные обломки от голема, жала скорпиона и десятки более мелких атак от остальных защитников — все это слилось в единый, разноцветный и смертоносный луч, нацеленный прямо в нашу спину. Он сжег воздух на своем пути, оставляя за собой вакуумную дорожку.

Мы не успевали увернуться. Не было времени, не было пространства для маневра. Расстояние до черной глади Пролома сокращалось с пугающей скоростью — сто метров, семьдесят, пятьдесят… Луч смерти настигал нас.

— СЕЙЧАС! — скомандовал я в самый последний возможный момент, когда до поверхности Пролома оставалось не больше десяти метров, а жар от догоняющей атаки уже начал прожигать внешний слой нашей защиты.

Сепа, все это время копившая энергию, выпустила ее в контролируемый, направленный вовне взрыв. Внушительный запас чистого Потока вырвался из нее кольцевой, плоской, как лезвие, волной, распространяющейся перпендикулярно нашему падению во все стороны.

Это не была разрушительная сила, это был, в первую очередь, дестабилизующий Пролом фактор, и во вторую — колоссальный импульс отталкивания.

Вспышка чистого Потока, выпущенная Сепой, была настолько яростной, что почти сожгла мне сетчатку. На долю секунды все стало ослепительно-белым и беззвучным — мир растворился в немом, слепящем ничто.

Я ощущал лишь внутреннюю дрожь Сепы, отдавшей последний резерв, и ответное, судорожное сжатие нитей Ананси. Затем белизну сменила густая, бархатная чернота.

Я почувствовал, как корпус Сепы, все еще свернутый в тугой шар, входит во что-то плотное и вязкое, что-то, что не было ни водой, ни землей, ни воздухом. Это была сама чернота Пролома.

Она облепила нас со всех сторон, мгновенно погасив всю кинетическую энергию падения, словно мы упали в гигантский, бездонный сугроб из абсолютной тьмы.

Не было удара. Было лишь нарастающее, всепоглощающее давление — не физическое, а метафизическое, давящее на саму структуру нашего существования. Нити Ананси сжались вокруг нас, сплетаясь в второй, внутренний кокон.

Длилось это недолго. А может, целую вечность. Время внутри Пролома текло иначе, чем в реальности. Я сосредоточился на удержании формы, на том, чтобы связь с Сепой и Ананси не распалась под этим всеобъемлющим гнетом.

Потом давление внезапно исчезло. Оно не ослабевало — оно просто щелкнуло и перестало существовать. Чернота отступила, сменившись резким, режущим холодом и слепящим, отраженным светом, бившим прямо в лицо.

Мы вынырнули.

Сепа, инстинктивно раскрывшись из оборонительного клубка, мягко, почти бесшумно опустилась на твердую, хрусткую поверхность. Под ее лапками раздался негромкий, чистый хруст.

Я приказал ей рассеять остатки защитного кокона, и ледяной ветер ударил мне в лицо.

Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина, если не считать слабого, высокого свиста ветра, гулявшего по бескрайней равнине и завывавшего в микротрещинах льда.

Я огляделся, медленно поворачивая голову. Мы стояли посреди ледяной пустыни. Белый, искрящийся под неверным, рассеянным светом лед простирался до самого горизонта, сливаясь там с небом Изнанки.

Ни деревца, ни скалы, ни малейшего признака жизни или движения. Только ровная, местами покрытая мелкой снежной рябью, будто от дыхания великана, гладь.

И холод. Холод, который не пробирал меня до костей благодаря энергетической защите, но любого обычного человека без подходящей одежды быстро свел бы в могилу.

Затем я поднял голову и на миг забыл дышать.

Над головой не было неба в привычном понимании. Точнее, оно было, но не такое, как на поверхности. Не было ни синевы, ни облаков, ни знакомых созвездий.

Над моей головой, на огромной высоте, зияла непроглядная, бархатная чернота. Глубина ее была пугающей и завораживающей одновременно. Это не была темнота ночи — это было отсутствие чего-либо, абсолютный, осязаемый вакуум, казавшийся твердым, как черный гранит.

И в этой черноте горели искорки. Тысячи. Десятки тысяч. Они не были похожи на далекие, равнодушные звезды. Они казались ближе, хоть и все еще невероятно далекими — не в световых годах, а, возможно, в сотнях тысяч километров.

Они мерцали разным светом: холодно-белым, голубоватым, изредка тревожным желтым или глухим красным. Некоторые были яркими, четкими точками, другие — размытыми пятнышками тумана, светящимися тусклым, ровным сиянием. Они не висели неподвижно — едва уловимо, но они двигались, медленно дрейфуя в черной пустоте, словно золотинки в темном, густом сиропе. Картина была живой, дышащей.

Зрелище было по-настоящему завораживающим. Несмотря на всю серьезность ситуации, на только что отгремевшую погоню, на украденный артефакт, я на мгновение позволил себе просто смотреть, отключив аналитическую часть.

Сразу вспомнился тот шок, тот первобытный восторг, смешанный с леденящим ужасом, когда я впервые, пройдя через едва стабилизированный портал из Тихой Звезды увидел это. Изнанку. Небо из миров.

Империя Звездного Света. Высшая сфера. Огромная, полая планета-сфера, в сотни раз превосходящая Тихию Звезду в поперечнике. Снаружи — сравнительно нормальная поверхность под бело-голубым небом со своим солнцем, правда без луны, но зато с россыпью звезд.

А внутри… Внутри, на обратной стороне планеты, существовало это. Изнанка. Пространство-парадокс, вывернутое наизнанку.

Каждая из тех искорок над головой — это была не звезда. Это была проекция. Окно. След. Свет целого мира, который достаточно развился в практике Потока, чтобы быть «поднятым» и встроенным в тело высшей сферы.

Каждая искорка — это малый мир, теперь связанный с Империей прямой, хотя и не всегда доступной, нитью. Где-то там была и Тихая Звезда, хотя из-за постоянного дрейфа этих звездочек найти ее визуально не представлялось возможным.

Их свечение — свет чужого солнца, отголоски чужой магии, следы чужой жизни, просвечивающие сквозь ткань измерений и слои реальности. Смотреть на них — все равно что смотреть на свет фонарей в окнах далекого города, стоя на темном поле.

И сама Изнанка под моими ногами была таким же парадоксом. Ее площадь была больше площади внешней, солнечной поверхности планеты. Насколько именно — никто точно не знал. Картографы Империи, возможно, знали, но их карты были государственной тайной.

Потому что Изнанка не была цельным куском земли. Она была лоскутным одеялом, сшитым из отражений миров. Каждый поднявшийся мир приносил с собой кусочек своей собственной географии, своей физики, своей сущности. Эти кусочки — континенты, моря, пустыни, горные цепи — встраивались в Изнанку, сшиваясь по причудливым границам законами высшей сферы.

Новые территории появлялись постоянно, по мере того как новые миры достигали просветления. Изнанка росла. Она была живым, дышащим архивом всех достигших цели цивилизаций, их общим наследием и их общей тюрьмой.

В такой мир я и сбежал с Тихой Звезды несколько лет назад. Не через парадную дверь, с почестями и декларациями, а через черный ход — через нестабильный портал, выброшенный в случайной точке Изнанки.

Проломы, вроде того, в который я только что нырнул, тоже были своего рода порталами, но другого рода. Сеть естественных, хаотичных порталов, связывающих поверхность планеты Империи с ее внутренним миром.

Они появлялись и исчезали каждый день сотнями, непредсказуемо, как пузыри в кипящей смоле. Лишь малую часть их удавалось «приручить» — стабилизировать, поставить на охрану людей, как это сделали с тем гарнизоном, и организовать направленное, безопасное перемещение грузов и людей.

Мой сегодняшний побег был построен на этой самой хаотичности. Просто нырнуть в стабилизированный Пролом — значит вынырнуть в строго определенной, зафиксированной точке Изнанки, прямо под дулами пушек и под взорами стражей на той стороне.

Но я не просто нырнул. Я в самый момент перехода, почти находясь внутри черноты, где правил хаос, вбросил в нее колоссальный, неструктурированный взрыв чистого Потока от Сепы. Я «взболтал» энергию внутри портала, как ложкой в стакане с мутной водой.

Это было довольно рискованно — нас могло разорвать на кусочки с вероятностью в несколько процентов. Но в той ситуации иных вариантов я не видел.

И вместо запланированного, скучного выхода в контрольной точке он выплюнул нас, подчиняясь возмущению, в случайной точке Изнанки. Вот в этой самой ледяной пустыне, под этим конкретным участком «неба», усыпанного чужими мирами.

Я медленно выдохнул, и пар от дыхания повис в ледяном воздухе плотным облачком и тут же рассеялся, разорванный ветром.

Преследователи остались по ту сторону. Даже если они, ослепленные яростью, ринутся в тот же Пролом следом, что было маловероятно — гарнизон уже поднял тревогу, — они окажутся в тысячах и тысячах километров отсюда.

А отследить конкретный «отскок» сквозь возмущенный переход было не под силу никому, кроме, может быть, самих сильных практиков Потока в этом мире. И им до меня пока что не было дела. Или было, но они предпочитали лишь наблюдать.

Я осмотрелся еще раз. Ледяная пустыня. Без видимых ориентиров, без следов, без звуков. Дискомфорт был — легкое, постоянное давление холода на периферии восприятия, — но не страдание. Выживать можно было сколь угодно долго. Сейчас меня интересовало другое.

Я сбросил с плеча пространственную сумку — плоский, почти невесомый кошель из прочной, темно-серой кожи, обработанный алхимически для создания внутреннего кармана подпространства.

В высшей сфере такие вещи были не роскошью, а необходимостью для любого, кто занимался чем-то серьезнее походов на базар. Я сунул руку внутрь, ощущая знакомое покалывание расширенного измерения, и нащупал холодную, идеально гладкую, инертную поверхность.

Я вытащил Зеркало Габоллы.

Высота — чуть больше двух метров. Ширина — примерно полтора. Форма — не прямоугольная и не круглая, а скорее овальная, с кривыми, будто оплавленными, неровными краями, без какой-либо оправы или рамы. Материал — не стекло и не полированное серебро. Что-то вроде матового, молочно-серого кварца, глухого и непроницаемого для взгляда, поглощающего свет, а не отражающего его.

Оно не показывало ни ледяную равнину, ни черное небо с искорками миров. Оно просто было — тяжелая, инертная, загадочная плита, стоящая на снегу.

— Проведи полное сканирование, — мысленно приказал я Ананси. — Все слои, от поверхностной до ядра. Ищи несоответствия заявленным свойствам, признаки подделки, скрытые метки слежения. Особое внимание — на резонансные частоты, которые могут привлечь внимание.

Паук на моем плече замер, и от его миниатюрного тела потянулись тончайшие волокна, настроенные на сотни разных энергетических спектров. Они обволокли зеркало со всех сторон, проникая в его структуру.

Я сам подключился к процессу, чувствуя через связь, как Ананси считывает информацию: возраст артефакта — от трех до пяти тысячелетий; следы чужеродной энергии — множество наслоений, но все старые, стертые временем и противоречащие друг другу; ядро — находится в состоянии глубокого сна, его структура сложна и нелинейна, но в целом соответствовала отрывочным описаниям в украденных мною манускриптах.

Прошло несколько минут молчания, нарушаемого только свистом ветра. Щупальца восприятия медленно отступили, втянулись обратно.

«Структура артефакта соответствует легендам и историческим записям о Зеркале Габоллы, — донеслось сухое щелканье Ананси в моем сознании. — Некоторые расхождения объяснимы естественной деградацией за тысячелетия. Следов активного слежения, дистанционного подрыва или блокирующих чар не обнаружено. Вероятность того, что перед нами подделка, а не оригинал, минимальна».

Отлично. В этом мире, особенно в сфере артефактов такой древности, идеальных совпадений не бывает. Это было оно. Ключ к тому, что я искал.

К третьему проводнику, к той силе, которая могла понадобиться, чтобы наконец разобраться с грузом прошлого или выстоять в надвигающемся будущем.

Но все-таки нужно было его протестировать, я не хотел ждать до лаборатории. Здесь и сейчас. В этой белой, безжизненной пустоте не было свидетелей, кроме вечного льда и безмолвных, далеких миров-искорок.

— Сепа, установи защитный периметр, — отдал я следующий приказ, и сколопендра мягко, беззвучно поднялась в воздух и начала описывать медленные, широкие круги высоко над нами.

Я же повернулся обратно к зеркалу. Установить тяжелую плиту вертикально в плотном снегу было делом техники — несколько точных касаний нитями — и зеркало уже стояло ровно, чуть подрагивая от порывов ледяного ветра, но устойчиво.

Я встал перед ним на расстоянии вытянутой руки. Мое отражение в матовой поверхности было не более чем смутным, бесформенным пятном тусклого цвета. Я закрыл глаза на секунду, отсекая внешние раздражители, и сосредоточился на внутренних процессах.

Поток потек из меня медленно, размеренно, как густое, тяжелое масло, подчиняясь воле. Я направлял его не в зеркало целиком, что было бы грубой и опасной тратой сил, а в те конкретные точки, которые Ананси только что определил как узлы доступа к его спящему ядру.

Сначала — три точки у самого основания, образующие равносторонний треугольник, стабилизирующий конструкцию. Затем — пять точек по периметру, как бы фиксирующих границы. И наконец — сложную, спиралевидную последовательность в самом центре матовой поверхности.

С каждым влитым джоулем энергии молочно-серый, непроницаемый цвет тускнел, становился тоньше, прозрачнее. Мутность отступала, словно испаряясь изнутри под напором направленной силы.

Через минуту непрерывной, монотонной работы я уже видел свое искаженное, размытое отражение, как сквозь толщу мутной воды. Через две минуты контуры стали четче, я смог различить собственное лицо, очертания тела. Еще через тридцать секунд непрерывной подачи энергии поверхность стала идеально прозрачной и чистой, как горный лед в безветренный, ясный день.

Я видел себя в полный рост: синяя мантия, непроницаемое, сосредоточенное лицо, Ананси на плече, чьи восемь крошечных глазков-бусин тоже были направлены на зеркало, наблюдая.

Затем отражение начало меняться. Не искажаться, не расплываться, а… углубляться. Граница между зеркалом и реальностью, между тем, что здесь, и тем, что там, растаяла, потеряла четкость.

Я перестал видеть поверхность как плоскость. Вместо плоского отражения передо мной теперь зиял, как окно или неглубокий колодец, портал в идеальную, до мельчайшей детали скопированную версию пространства позади меня — такая же бескрайняя ледяная пустыня, такое же черное, усыпанное точками небо.

Так и должно было быть, согласно теории. Зеркало Габоллы не просто отражало свет. Оно считывало и копировала саму информационную структуру объекта перед собой. И затем — при достаточном количестве энергии и правильном протоколе — материализовало эту копию.

Я медленно, без резких движений, чтобы не спровоцировать непредсказуемую реакцию артефакта, поднял правую руку и протянул ее вперед, к тому месту, где секунду назад была твердая, холодная поверхность кварца.

Кончики моих пальцев не встретили сопротивления. Они вошли в пространство за зеркалом, как в воду, без всплеска, без звука.

Ощущение было странным — не холод и не тепло, а полное, абсолютное отсутствие тактильного ощущения, будто часть руки на миг перестала существовать для нервной системы.

И тогда из глубины того идеального отражения навстречу моей руке двинулась другая рука, принадлежащая моей копии. Каждая морщинка, каждый микрон напряжения в позе, даже едва уловимая дрожь от постоянного расхода энергии — все было скопировано с безупречной, пугающей точностью. Наши ладони встретились в плоскости, где раньше было стекло.

В тот момент физического контакта зеркало среагировало. Не громко, не эффектно. Небольшой, едва ощутимый толчок, скорее внутренний, чем внешний, похожий на разряд статики, пробежавший по костям. И из пространства за зеркалом, будто его выплюнула невидимая сила, оттолкнув от себя, на меня вышел… я сам.