Дверь изолированной камеры закрылась с глухим, окончательным звуком. Тяжёлые запоры встали на место — четыре оборота, один за другим. Воздух внутри — сухой, прохладный, неподвижный.

Эту комнату я строил специально. Ни окон, ни вентиляционных щелей, ни единого отверстия, кроме герметичного входа. Стены, пол, потолок — тройной слой изоляции: физический, Потоковый и против мировой ауры. Снаружи никто не уловит того, что произойдёт внутри. Внутрь не проникнет ничто извне.

Пять шагов на пять. Единственный источник света — тусклый кристалл под потолком. В центре, на полу, горкой лежали мировые самоцветы, глубокого синего цвета с золотыми прожилками. Мерцали ровно и мощно, наполняя помещение густым, почти осязаемым давлением мировой ауры.

У стены — стойка с капельницами: два мешка питательного раствора, по литру каждый. Ещё десять таких же аккуратно разложены на полу в пределах досягаемости рук.

Состав я компоновал сам: концентрированные питательные вещества, электролиты, стимуляторы регенерации. Всё, что могло поддержать человеческий организм в условиях, для которых он не предназначен.

Я сел в центре, скрестив ноги, лицом к горке самоцветов. Закрыл глаза. Выдох.

Аватар отделился — плавно, естественно. Знакомое раздвоение восприятия: часть сознания осталась здесь, в хрупком человеческом теле на холодном полу, а часть перетекла в сияющую фигуру напротив.

Аватар сел, зеркально повторив мою позу. Между нами — полтора метра и горка самоцветов.

Я ввёл катетеры в вены на обоих предплечьях. Иглы вошли почти безболезненно. Открыл зажимы. Прохладная жидкость потекла внутрь — тонкие ледяные ручейки, расползающиеся от локтевых сгибов к плечам.

Всё. Откладывать нечего.

Через Аватар я потянулся к ближайшему самоцвету. Энергия хлынула — не потоком, а лавиной, горячей и густой, заполняя Аватар до краёв, раздувая его внутреннюю структуру, как воздух раздувает угли.

Барьер второго уровня. Я нащупал его — плотный, упругий, похожий на мембрану, натянутую поперёк пути. Ударил. Не кулаком — всей массой накопленной энергии.

Мембрана прогнулась, но не порвалась. Ещё. Ещё. Энергия из самоцветов текла непрерывно, каждая новая порция вдавливалась в преграду, миллиметр за миллиметром сдвигая её к точке разрыва.

В какой-то момент его отсекло от меня, осталась только установка: продолжать впитывать энергию. А потом пошёл отток.

Сначала — лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Потом — тепло, вытекающее из тела вместе с кровью через невидимую рану. Жизненная сила потянулась от моей физической оболочки к Аватару, как вода по капиллярам — неумолимо, неостановимо.

Аватар пил. Барьер требовал не только энергии самоцветов, но и чего-то более фундаментального. Чего-то живого.

Второй уровень Истребления Смерти. Увядание Тела.

Название — до отвращения буквальное.

Первый час прошёл терпимо. Покалывание превратилось в постоянный зуд под кожей, словно мышцы медленно растворялись в кислоте. Сверхчеловеческая плотность, наработанная сферами Штиля и Сдвига Тверди, уходила первой — тело теряло ту внутреннюю пружинистость, ту звериную, избыточную мощь, к которой я привык. Словно из-под кожи вытаскивали стальные тросы. Один за другим.

Раствор в капельницах убывал. Я следил краем глаза — мутноватая жидкость стекала по трубкам, исчезая в венах, но эффект — как ведро воды в пустыне. Организм сжирал питательные вещества быстрее, чем они поступали.

Второй час. Кожа на руках обвисла. Я посмотрел на ладони и не сразу их узнал — пальцы истончились, суставы выпирали, вены, ещё недавно скрытые под плотным слоем мышц, проступили синеватыми верёвками. Рёбра прощупывались сквозь ткань рубашки.

Я потянулся к ближайшему мешку с раствором. Зубами сорвал клапан, глотал жадно, давясь. Вкус — солоноватый, с химической горечью и привкусом железа. Холодная жидкость заполнила желудок.

Бесполезно. Тело пожирало само себя.

Третий час. Четвёртый. Я терял счёт, потому что смотреть на себя делалось всё труднее. Мышцы на бёдрах и плечах усохли, превратившись в тонкие, жёсткие шнуры, обтянутые пергаментной кожей. Живот впал. Рёбра выпирали, как клавиши ксилофона. Лицо, должно быть, выглядело не лучше — скулы торчали, подбородок заострился, глаза провалились в орбиты.

Аватар напротив, наоборот, наливался плотностью. Его контуры обретали чёткость, вещественность. Свет перестал проходить сквозь его руки. Поверхность сделалась матовой, непрозрачной — почти как настоящая кожа.

Он обретал плоть. Мою плоть.

Пятый час. Или шестой. Капельницы давно опустели. Я лежал на боку — сидеть не мог, позвоночник не держал — и с трудом подносил к губам очередной мешок с раствором. Пальцы соскальзывали, клапан не поддавался. Руки — чужие, тонкие, костлявые, холодные. Кисти напоминали птичьи лапы.

И я не знал, сколько ещё.

Это было хуже всего. Не боль: к боли можно привыкнуть, с болью можно договориться. Не слабость: слабость я знал всю предыдущую жизнь.

Хуже всего была эта слепая, глухая неизвестность, невозможность спрогнозировать, рассчитать, хотя бы примерно оценить, сколько ещё осталось, — она выедала изнутри, как ржавчина.

Может, час. Может, десять. Может, сутки.

А может — никогда. Может, барьер не поддастся. Может, моего тела просто не хватит, чтобы его продавить.

И тогда что?

Мысль пришла исподтишка, маленькая и юркая, как ящерица. Прекратить. Остановить отток. Вернуть жизненную силу обратно.

Аватар потеряет набранную плотность, барьер восстановится, но я буду жив. Буду цел. Смогу попробовать снова, позже, с большим запасом, с лучшей подготовкой…

Нет. Не смогу. В этом и ловушка. Откатить прорыв — значит запечатать путь. Навсегда. Каждый, кто отступал с полдороги на Истреблении Смерти, терял возможность повторной попытки. А в худшем случае — платил жизнью за сам откат, за хаос несовместимых энергий, хлынувших обратно.

А значит — только вперёд.

Я сосредоточился на том, что знал. На том, через что уже прошёл. Калека без капли Потока, запертый в немощном теле. Годы унижений, холода, расчётливого выживания. Ритуал с Ананси, едва не убивший нас обоих. Побег с Тихой Звезды. Лирамин. Алая Ворона. Зер Ган. Крещение мира. Бой с сотней преследователей.

Через всё это я прошёл. И останавливаться на полпути, потому что мне некомфортно…

На какое-то время это помогло. Но потом мысль начала соскакивать. Правильная, логичная, убедительная — и совершенно бесполезная.

Потому что логика твердила другое: мёртвый, я не достигну ничего. Ни целей, ни планов, ни мести.

А усилиться можно и другими способами. Я ведь добился немыслимого на Тихой Звезде, оставаясь калекой. Разум, хитрость, паутина — вот моё настоящее оружие, а не грубая сила.

Зачем рисковать?

Тело сжалось. Каждая клетка кричала — хватит. Довольно. Остановись.

И тогда, от отчаяния, от безнадёжности, от понимания, что рациональные аргументы больше не работают, я подумал о Юлианне.

Нечестный приём. Я знал. Но…

Её лицо. Её голос, когда она говорила те слова перед Крещением. Её взгляд — не жалость, не восхищение, а что-то совершенно другое, чему я так и не подобрал названия.

Я должен увидеть её снова. Не как беглец, не как проситель, не как калека, спасённый её жертвой. Как равный. Встать перед ней и сказать…

Что сказать? Я не знал. Но это не имело значения. При мысли о ней что-то внутри — не в теле, даже не в душе, а где-то глубже, в самой сердцевине того, что делало меня мной, — стиснуло зубы и отказалось сдаваться.

Это сработало. Сработало так, что не заметить — невозможно. Паника отступила. Не исчезла, но отступила, как прилив, обнажив под собой что-то твёрдое и устойчивое.

Интересно.

Нет, не интересно. Пугающе. Если простая мысль о женщине удерживала меня на краю сильнее, чем вся логика, все планы и все амбиции вместе взятые, — это говорило о моих чувствах куда больше, чем я готов был признать.

Но додумывать не хватало ни сил, ни времени.

Тело окончательно сдало. Мешки с раствором лежали рядом, но пальцы отказывались сжиматься.

Я попытался поднять руку — не смог. Чужая, высушенная, лёгкая, как бумага. Катетеры давно выпали из истончившихся вен.

На сгибах локтей темнели синяки размером с ладонь, и даже они выглядели неправильно — слишком бледные, словно в теле не осталось крови, чтобы окрасить их как следует.

Я лежал на полу. Дышал — но каждый вдох был мелким, поверхностным, едва шевелящим рёбра. Сердце билось — глухо, редко, с паузами, от которых темнело в глазах.

Мысли о Юлианне ушли. Мысли вообще ушли. Осталось одно — тонкая, невесомая нить воли, протянутая между разрушающимся телом и Аватаром, жадно пьющим последние капли жизненной силы. Нить, которую я держал не потому, что хотел, и не потому, что мог, а потому, что отпустить значило перестать существовать.

Медитация. Или обморок. Или и то и другое. Грань размылась. Я не ощущал тела. Не ощущал пола. Ни холода, ни тепла. Только нить. Только процесс. Только непрекращающийся, монотонный, бесконечный отток.

А потом всё кончилось.

Резко. Как обрубили топором.

Отток прекратился. Барьер — я уловил это даже сквозь полубессознательную муть — лопнул, тихо и окончательно, как лопается мыльный пузырь.

Энергия, давившая на него с обеих сторон, хлынула в образовавшуюся брешь, мгновенно заполнила новое пространство, стабилизировалась, выровнялась, нашла равновесие.

Второй уровень Истребления Смерти.

Я открыл глаза.

Потолок. Тусклый кристалл. Его свет бил по зрачкам после того, как зрение почти угасло. Я лежал на спине, раскинув руки. Попытался пошевелить пальцами. Они дрогнули, но не более. Поднять голову и вовсе оказалось невозможно. Шея не держала.

Повернул глаза. Аватар сидел на том же месте, в той же позе. Но выглядел иначе. Плотный. Вещественный. Тяжёлый. Его кожа сделалась кожей, руки — руками, лицо — моим лицом, скопированным с точностью до крошечной родинки на виске.

Он дышал. По-настоящему дышал — грудная клетка поднималась и опускалась в ровном, спокойном ритме.

Я потянулся к нему через связь. Взял под управление. Аватар поднял руку — мою руку, но здоровую, полную сил, — и направил к моему настоящему телу.

Целительные техники. Поток хлынул от Аватара ко мне — тёплый, мягкий, обволакивающий. Нашёл истощённые мышцы и принялся восстанавливать, клетка за клеткой. Нашёл обезвоженные ткани — наполнил влагой. Нашёл истончённые сосуды — укрепил стенки.

Процесс шёл на удивление быстро. Тело, лишённое прорывом всего Потока и силы, превратилось в тело обычного человека — ни сверхплотных мышц, ни укреплённых костей, ни энергетического каркаса. Обычный организм на грани смерти от истощения. И энергии на его восстановление до базового функционирования ушло ничтожно мало.

Через десять минут я смог сесть. Голова кружилась, перед глазами плыло, дышать по-прежнему трудно, но позвоночник держал, а руки слушались. Я посмотрел на себя — всё ещё худой, рёбра проступают, запястья тонкие, как у подростка. Но не мумия. Уже не мумия.

Я поднялся. Шатнуло, но устоял.

Взгляд упал на самоцветы.

Горка почти не уменьшилась. Рассыпались пылью едва ли десять процентов. Оставшиеся мерцали всё тем же синим светом, разве что чуть тусклее. Я потянулся к ним восприятием Аватара, оценил остаточный заряд — и медленно выдохнул.

Больше двух третей. В самоцветах оставалось больше двух третей энергии.

Я сильно — очень сильно — недооценил их ёмкость.

А это означало…

Я стоял и смотрел на мерцающую горку, и мысль, от которой хотелось одновременно расхохотаться и застонать, оформлялась с неумолимой чёткостью.

Третий уровень. Прорыв со второго на третий — наименее энергозатратный из всех. А значит сейчас ее тут было куда больше, чем нужно. И каждый день промедления значил еще день, в который что-то могло пойти не так.

Я тяжело сел обратно на пол. Провёл ладонью по лицу, вытирая холодный пот.

— Ну что ж, — сказал в пустоту. Голос — хриплый, слабый, чужой.

Аватар занял прежнее место. Я нащупал связь с самоцветами. Энергия послушно потекла — привычно, ровно, заполняя Аватар и устремляясь к следующему барьеру.

Третий уровень Истребления Смерти. Угасание Разума.

На этот раз оттока жизненной силы не последовало. Тело оставалось таким же — слабым, истощённым, но стабильным. Питательный раствор не требовался. Капельницы были не нужны.

Потому что забирали не плоть.

Первым ушёл запах. Сухой, минеральный аромат камня и металла, к которому я привык за часы в камере, просто исчез. Не ослаб, не притупился — отключился, как лампа, которой выкрутили выключатель. Секунду назад воздух пах изоляцией и моим собственным потом. Теперь — ничем.

Потом — вкус. Я облизнул губы и не уловил ничего. Ни сухости, ни солёного привкуса слюны, ни температуры собственного языка на потрескавшейся коже.

Осязание. Пол под ногами, холодный и твёрдый, перестал быть таковым. Перестал вообще БЫТЬ. Я знал, что сижу на полу, — но не ощущал этого. Руки лежали на коленях — но не чувствовали ни ткани, ни кожи, ни тепла.

Слух. Тишина камеры — и прежде почти абсолютная — сделалась абсолютной в полном, чудовищном смысле слова. Я щёлкнул пальцами. Движение произошло — я видел его, — но звука не раздалось. Открыл рот, выдохнул, шевельнул связками.

Ничего.

Глухота — полная.

И наконец — зрение.

Свет кристалла под потолком принялся тускнеть. Не по-настоящему — кристалл горел с прежней силой, — а в моём восприятии. Контуры предметов размывались, цвета блёкли, как выцветающая фотография. Стены, самоцветы, Аватар — всё погружалось в серую муть, которая густела, густела, густела…

Наступила темнота.

Полная. Непроницаемая. Бездонная.

Ни зрения, ни слуха, ни запахов, ни вкуса, ни прикосновений. Вскоре отключились и все остальные, не такие очевидные чувства, вроде ощущения равновесия или понимания времени. Ни дыхания, ни сердцебиения, ни веса. Сижу или лежу — не разобрать. Где верх, где низ, где стена, где пол — неизвестно.

Пустота.

Не метафорическая. Настоящая. Та, в которой нет ничего, кроме тебя, и даже «ты» — под вопросом, потому что без ощущений, без внешних ориентиров, без обратной связи от реальности «ты» — это голос в голове. А голос в голове без ушей, без тела, без контекста — это…

Стоп.

Нет. Не поддаваться. Не уходить по этой дорожке. Пустота — тоже ловушка, и, возможно, опаснее увядания. Тело можно восстановить. Разум, потерявший себя в абсолютном вакууме, — нельзя.

Я стиснул… что? Зубы? Не ощущал зубов. Кулаки? Не ощущал рук. Стиснул нечто — внутреннее, непоименованное — и принялся держаться за него, как за единственный поручень над пропастью.

Ритуал продолжался. Я знал, потому что процесс не остановился — тонкая нить связи с Аватаром не порвалась, хотя истончилась до предела, едва ощутимая, как далёкий свет маяка в тумане, не способная дать мне хоть какой-то ориентир, уходя в небытие. Аватар поглощал энергию, давил на барьер, а мой разум платил цену.

Сколько прошло? Минута? Час? День?

Невозможно было определить. Без внешних ориентиров время перестало существовать. Нет смены света и тьмы, нет тиканья часов, нет усталости и бодрости, нет голода и сытости. Есть только мысль. И мысль, оставшись наедине с собой, пожирала сама себя.

Я думал о Юлианне. О том, как она стояла передо мной, и в её глазах — что-то, что я до сих пор не мог… Мысль ускользнула. Я ухватил её за хвост и потянул обратно. Юлианна. Да. Её голос. Какой у неё голос? Низкий? Высокий? Я помнил его, но не мог воспроизвести в мыслях.

Ладно. Не голос. Лицо. Я помнил лицо. Но без зрения воспоминание сделалось плоским. Абстрактным. Набором описательных характеристик, а не образом.

Ничего. Достаточно знать, что она существует. Что она где-то есть. Что однажды я выйду из этой пустоты и увижу её.

Если пустота кончится. Но кончится ли?

Время тянулось. Или не тянулось — трудно сказать. Может, прошло двадцать минут. Может — двадцать часов. Может — двадцать лет. Мысли приходили и уходили, как волны прибоя по берегу, который я не видел, не слышал и не осязал.

Я думал о планах. О ритуале третьего проводника. О лаборатории. О клане Шедар. О паутине, которую ещё предстоит сплести. Каждая мысль — якорь, удерживающий сознание на месте, не дающий рассыпаться. Я перебирал их, как чётки, одну за другой, возвращаясь к началу, когда заканчивался последний камушек.

Но якоря ржавели. Планы, ещё недавно железобетонные, теряли чёткость. Детали размывались. Имена тускнели. Зачем мне ритуал? Зачем сила? Зачем вообще выходить из этой пустоты, если в ней — по крайней мере — безопасно?

Никто не найдёт, никто не ударит, никто не предаст. Тишина. Покой. Отсутствие.

Нет.

Юлианна.

Дарган. Нимпус. Раган. Харна. Все, кто зависел от меня, ждал от меня, верил — пусть даже я никогда не просил их об этом.

Ананси. Сепа. Мои собственные части, запертые снаружи, ждущие моего возвращения.

Тихая Звезда. Всё, что я оставил. Всё, что ещё предстоит вернуть.

Человек, которого я убью, если доберусь до него.

Человек, которого я спасу, если окрепну достаточно.

Женщина, которой я скажу…

Что-то.

Я не помнил — что именно. Но знал, что должен сказать.

Прошли годы. Нет, не годы — но так воспринималось. Вечность, спрессованная в отсутствие времени. Я висел в пустоте, как муха в янтаре, и единственное, что не давало раствориться окончательно, — тупое, бессмысленное, иррациональное упрямство.

Даже не воля. Воля требовала цели, а цели размылись. Упрямство было проще. Примитивнее. Оно не спрашивало «зачем?» — просто отказывалось прекращать.

И потом — снова. Так же, как в первый раз. Резко. Без предупреждения.

Связь с Аватаром вспыхнула, как солнце за облаками. Барьер лопнул — я уловил это всем существом, каждым атомом разума, — и мир хлынул обратно.

Нет. Не мой мир. Мир Аватара.

Я нырнул в него, как тонущий выныривает из воды, — жадно, отчаянно, всем сознанием.

Зрение — свет лампы, показавшийся ослепительным и невероятно прекрасным. Слух — звук сердцебиения, тяжелого дыхания, шуршания одежды. Запах — сухой камень, пот, слабый озон от самоцветов. Пол под ногами — твёрдый, прохладный. Вес тела Аватара — надёжный, устойчивый, живой.

Я стоял посреди камеры и смотрел вниз.

Моё настоящее тело лежало на полу. Неподвижное. Тонкое, словно сделанное из бумаги и палочек. Грудная клетка поднималась и опускалась — едва заметно, на грани видимого. Лицо серое, осунувшееся, с запавшими глазами и полуоткрытым ртом.

Живое. Но не более.

Я присел рядом, руками Аватара коснулся холодного лба — и на мгновение накатило нечто, похожее на головокружение. Раздвоение. Вот Я стоящий на ногах, сильный как никогда, ощущающий мир полнее, чем когда-либо, способный на то, чего ранее не мог. И вот Я, лежащий в беспамятстве, высушенный, слепой, глухой, не ощущающий ничего.

Оба — Я.

Я тряхнул головой и взялся за дело.

Из энергетического поля выделился паучок-отблеск. Под моим управлением он расплющился, растянулся, трансформировался — из крошечного паука в тончайшую, почти невесомую плёнку, пронизанную сетью нитей.

Вторая кожа. Я аккуратно обернул ею своё настоящее тело. Плёнка облегла его от макушки до кончиков пальцев ног. Нити внутри соединились с нервными окончаниями, мышцами, суставами, формируя мост между разумом и мёртвой, лишённой чувств оболочкой.

Ощущение пришло — странное, неполное, словно смотришь на мир сквозь мутное стекло. Не настоящее зрение — скорее интерпретация данных, собранных нитями. Не настоящий слух — скорее вибрации, преобразованные в нечто, отдалённо похожее на звук. Не настоящее осязание — скорее карта давления и температуры, наложенная на поверхность тела.

Чужое. Непривычное. Но функциональное.

Я приподнял веки настоящего тела, а вторая кожа подала сигнал, имитирующий зрение. Потолок. Кристалл. Стены камеры. Лицо Аватара.

Всё выглядело иначе. Цвета — приглушённые, контуры — чуть размытые, как рисунок мягким карандашом. Но я видел. Худо-бедно — видел.

Заставил тело сесть. Мышцы подчинились — не привычным, автоматическим движением, а механически, как марионетка подчиняется кукловоду. Каждый жест требовал сознательного усилия. Каждый поворот головы — отдельной команды.

Ничего. Я научусь. Привыкну. Времени достаточно.

Я поднялся. Шаг, другой. Ноги слушались, хоть и с задержкой, — словно между мыслью и движением вклинилась пауза.

Аватар стоял рядом. Через его глаза я видел себя — худого, бледного, в одежде, висящей мешком, с лицом, обтянутым кожей, тускло мерцающей серебристым отливом энергии отблеска. Зрелище — не для слабонервных.

Но я стоял. Дышал.

И я был на третьем уровне Истребления Смерти.

Я осторожно двинулся к выходу из камеры. За дверью, двумя уровнями ниже основной лаборатории, ждала комната, обустроенная заранее, — небольшая, но удобная. Кровать, стол, запас еды и воды, минимум бытовых удобств.

Место, где моё настоящее тело будет жить отныне. Постоянно. Безвылазно. Выпускать на поверхность слепую, глухую оболочку, державшуюся на костылях из паучьей плёнки, — не просто рискованно, а самоубийственно.

Ничего. Этого я тоже ожидал. Готовился.

Аватар шагнул к двери, и я привычно раздвоил внимание — часть сознания в настоящем теле, бредущем по коридору нижнего уровня, часть — в Аватаре, уже прикидывающем список дел на завтра.

Дел хватало. А времени, как всегда, нет.