Тем временем Лукьян рывком сел на своей лежанке. Его трясущиеся кисти метнулись к лодыжкам. Толмач с остервенением рванул замаскированные грязью проволочные стяжки. Ложные замки поддались. Турецкие кандалы с тупым, жестяным стуком грохнулись прямо на циновку, освободив истертую, покрытую лиловыми рубцами плоть. Мужик на секунду замер, уставившись на сброшенное железо с таким первобытным ужасом и ненавистью, словно это были живые ядовитые змеи, готовые снова впиться ему в ноги. А затем он принялся торопливо, яростно загребать оковы обрывками старого тряпья, пряча их с глаз долой. Нужно было выиграть максимум времени до того, как кто-то из охраны сунет нос под навес и обнаружит пустые браслеты.

Я тут же подскочил к верстакам, формируя правдоподобные декорации внезапно отлучившегося мастера. Шлепнул на центр гранитного маховика недотянутый пузатый кувшин, щедро плеснул на него воды из ковша. Рядом живописно бросил мокрую губку и оставил миску с мутной жижей. Со стороны наша мастерская выглядела абсолютно живой, рабочей, покинутой буквально на жалкую минуту ради естественной нужды в ближайших кустах. Идеальная дымовая завеса для ленивых османских глаз.

— Ходу, — скомандовал я, подталкивая Лукьяна в спину.

Мы протиснулись сквозь заранее примеченную брешь между лозяной стенкой навеса и грубой каменной кладкой соседней хозяйственной постройки. Я шел первым, прокладывая курс. Лукьян семенил следом, шаг в шаг, судорожно прижимая к впалой груди плотный сверток с запасными обертками для нашей керамической валюты.

Склон, ведущий вниз к ручью, порос колючим дёрном и низкорослым кустарником. Я задал быстрый, но строгий ритм. Бежать было нельзя. Бегущий трусцой раб — это красная тряпка для любого, кто случайно бросит взгляд с балкона хозяйского дома. Я шагал широко, размашисто, уверенно продавливая подошвами податливый грунт, всем своим видом транслируя целенаправленную рабочую упертость. Иду копать глину. Иду за песком. Иду, потому что так приказали. Никакой паники, только суровая производственная необходимость.

Поравнявшись с ручьём, мы резко свернули с протоптанной тропинки. Я нырнул в густые, спутанные заросли у самой кромки воды, безжалостно раздвигая предплечьями колючие ветви ежевики, норовившие вцепиться в лицо. Мои пальцы безошибочно нащупали замшелый плоский валун. Я отвалил его в сторону, вскрывая наш тайный резерв. Керамика была на месте. Восемь роскошных глазурованных плошек и четыре компактных кувшина покоились в земляной нише, надежно укутанные в истлевшие обрывки мешковины. Я поспешно размотал край ткани — утренняя сырость не нанесла глянцу никакого урона, он все так же соблазнительно поблескивал, обещая хорошую торговлю в портовых трущобах.

— Пакуй, — шепнул я, передавая напарнику часть груза.

Лукьян сноровисто принял четыре миски и пару сосудов. Он аккуратно, стараясь не стукнуть стенки друг о друга, уложил их в импровизированную торбу, связанную из рукавов еще одной рваной рубахи. Остальное богатство перекочевало в мой бездонный вещмешок. Я щедро переложил каждый черепок пучками сухой луговой травы и мягкими обертками, создавая надежную амортизирующую подушку.

Перед тем как шагнуть в воду, я позволил себе короткий, прощальный взгляд через левое плечо. Долина Дикмен тонула в молочном тумане. Беленые стены усадьбы Мехмеда едва угадывались за частоколом кипарисов. Над крышей приземистой постройки лениво, мирно ползла в бледное небо тонкая струйка сизого дыма от кухонного очага. Пасторальная, сонная картина стабильного анатолийского быта, которая совершенно не подозревала о том, что два винтика в ее механизме только что сорвали резьбу и вывалились наружу.

— Не оглядывайся, посадский, — жестко одернул я Лукьяна, который тоже завороженно пялился на оставленную клетку. Мой голос прозвучал сухо и безапелляционно. — С этой минуты мы не рабы, не тягловый скот и не гончары. Мы беглецы. А у беглеца есть только одно направление в этом дерьмовом мире. Вперед.

Мы ступили в ручей. Вода оказалась пронзительно, обжигающе ледяной, моментально сковав ступни и икры до самых колен. Я стиснул зубы, терпя этот спазм, и потащил Лукьяна за собой вверх по течению. Мы хлюпали прямо по каменистому дну, против потока, преодолевая сопротивление воды метров тридцать, а то и все сорок. Если Мехмед решит спустить с цепи своих псов, когда охрана поднимет тревогу, этот водный зигзаг основательно подпортит им обоняние и собьет со следа.

Выбравшись на противоположный берег, мы уткнулись в пологий, но коварный подъем. Почва здесь состояла из рыхлого, осыпающегося щебня, вперемешку с уродливыми, узловатыми корнями деревьев, торчащими из земли, словно порванные сухожилия. Я карабкался первым, цепляясь перепачканными пальцами за гибкие стволы кизила, подтягивая свое тело выше. Добравшись до надежного уступа, я развернулся, упал на одно колено и протянул крепкую ладонь вниз. Лукьян вцепился в предплечье мертвой хваткой, и я одним резким рывком выдернул его наверх, едва не порвав ему рубаху на спине.

Спина взмокла, дыхание сбилось в хрип, но когда мы поднялись на следующую террасу, я замер. Впереди, проступая сквозь редеющие клочья утреннего тумана, четко вырисовывался кривой, изломанный силуэт расщепленного каштана. Мой первый ориентир с той самой самодельной закодированной карты, с которой я сверился сейчас и, забегая вперёд, ещё не раз сверялся.

Мощная, оглушающая волна возбуждения ударила прямо в мозг. Сердце ухнуло куда-то в район желудка, а затем с утроенной силой погнало раскаленную кровь по венам. Мои ноги, окончательно забывшие ублюдочную тяжесть кандального железа, словно обзавелись собственным сознанием. Они пружинили, отталкивались от камней, неся меня вперед с такой легкостью, которую я не испытывал уже целую вечность. Чистое, концентрированное чувство абсолютной свободы ударило в голову покрепче любой пшеничной сивухи. Мы перешли рубикон.

* * *

Тропа забрала круто вверх, едва мы отдалились от русла ручья на пару сотен шагов. Под ногами захрустел сухой гравий, щедро перемешанный с острыми, как бритва, обломками сланца. Дорожка причудливо петляла между угловатыми валунами, некоторые из которых своими габаритами походили на добрую конскую голову. Я ставил стопу предельно аккуратно, перенося массу тела на мысок, чтобы случайно не спровоцировать камнепад. Один неверный, скользящий шаг, одна неудачно подвернутая лодыжка — и мы оба полетим вниз, собирая ребрами каждый выступ на этом проклятом склоне.

Я сразу задал жесткий, рваный темп на грани физических возможностей нетренированного организма. Корпус сильно наклонен вперед, руки помогают балансировать при каждом рывке. Прохладный горный воздух со свистом врывался в легкие через открытый рот, царапая пересохшую гортань. В голове монотонно, словно стальной маятник, застучал метроном: раз, два, три… Я методично отсчитывал сотни шагов, мысленно дробя пройденное расстояние на мелкие куски, чтобы обмануть собственный мозг и не думать о бесконечности этого подъема.

Лукьян начал откровенно сдавать уже через полчаса нашего марш-броска. Его дыхание позади меня превратилось в мокрый, булькающий сип, словно у него в глотке застрял кусок сырой шерсти. Толмач судорожно цеплялся грязными пальцами за шершавые выступы скал, рывками подтягивая свое изможденное тело наверх. Его рубаха насквозь пропиталась потом, прилипнув к лопаткам одним сплошным темным пятном. С пересохших, потрескавшихся губ напарника срывалось невнятное бормотание — он не молился и не сыпал проклятиями, он просто пытался вслух считать собственные шаги, превратив этот процесс в трансовую мантру.

— Не ломай темп, — коротко бросил я через плечо, даже не подумав сбавить скорость ни на долю секунды. — Стоит только встать — ноги больше не пойдут. Просто переставляй ступни, одну за другой. Разум отключи. Не думай о том, какая эта гора огромная. Думай только о следующем шаге, посадский.

Лес вокруг нас постепенно сгущался, превращаясь из редкого кустарника в глухую, неприветливую чащу. Могучие дубы и старые кряжистые каштаны сплетали кроны в плотный зеленый купол, сквозь который на землю пробивались лишь редкие, тусклые солнечные иглы. Подлесок ощетинился шипами и жесткими стеблями горного папоротника, они нещадно скребли по ногам и цеплялись за края нашей грубой одежды. Зато эти же колючие заросли служили нам первоклассным щитом — с нижних террас наш зеленый тоннель совершенно не просматривался, скрывая беглецов от случайных глаз.

Солнце успело ощутимо сместиться к зениту. По моим внутренним часам, мы продирались сквозь лес около двух часов. Внезапно деревья расступились, и тропинка вывела нас на голый скальный карниз. Я инстинктивно бросился на живот, больно ударившись коленями о камень, и свободной рукой сгреб Лукьяна за шиворот, силой вминая его в жесткий ковыль.

Внизу, как на ладони, раскинулась долина Дикмен. Отсюда усадьба Мехмеда казалась крошечной игрушечной декорацией: ровные прямоугольники виноградников, беленые фасады каменных построек, наш смехотворный лозяной навес у речки. Я до рези в глазах вглядывался в микроскопические фигурки во дворе. Никакого переполоха. Никто не носился кругами, не поднимал клубы пыли, не седлал в спешке мулов. Механизм поместья работал в штатном режиме. Нас пока не хватились. Настолько убедительно мы себя поставили, что до нас никому пока не было дела.

— Идём, — я рывком поднялся на ноги, быстро отряхивая ладони от сухой земли. — Нельзя терять ни минуты. Каждый наш сделанный шаг сейчас — это расстояние, которое этим ублюдкам придется преодолевать в погоне.

Спустя еще час изнурительного подъема рельеф преподнес очередную пакость. Тропинка резко сузилась, сжавшись до жалкого выступа шириной в полтора шага. Слева возвышалась отвесная, лишенная всяких уступов каменная стена. Справа зиял уродливый обрыв — метров двадцать пустоты до каменистого дна пересохшего весеннего потока. Я повернулся боком, вжался лопатками в ледяной монолит и медленно заскользил вперед, тщательно нащупывая подошвами надежную опору.

Обернувшись, я увидел Лукьяна. Толмач застыл на самом краю узкого перехода. Все краски разом схлынули с его лица, губы оказались прокушены до крови. Его взгляд был намертво прикован к пропасти, а зрачки расширились так, будто он уже падал в эту бездну.

— Смотри на стену, ёпта! — рявкнул я сдавленным шепотом, пытаясь пробить его парализующий ступор. — На камень перед самым носом, посадский! Не вздумай смотреть вниз! Стена — твой друг, она держит. Обрыв — твой враг. Выбирай прямо сейчас, на кого тебе смотреть!

Лукьян прерывисто сглотнул, вцепился побелевшими пальцами в мелкую трещину на скале и, мелко дрожа всем телом, короткими шажками одолел опасный участок. Как только карниз закончился, тропа вновь скрылась под сенью деревьев. Природа тут неуловимо поменялась. Исчезли широкие каштаны, уступив место высоким, стройным стволам со светло-серой корой. Окружающий воздух сделался заметно холоднее, потные спины тут же обдало пронизывающим горным ветром. Перевал был близко.

Я сделал еще с десяток шагов и замер, словно напоролся грудью на выставленное копье.

Впереди, на расстоянии около семидесяти метров, прямо посреди тропы сидел человек. Осман привалился спиной к поросшему зеленоватым мхом валуну, лениво вытянув ноги. Рядом с ним меланхолично обрывал редкую листву навьюченный мул. На коленях расслабленного охранника покоилось короткое ружьё с массивным деревянным прикладом — с такого расстояния было не разобрать, что это за ружьё и на что оно способно.

Дополнительный дозорный пост. Тот самый паршивый фактор икс, которого не было и в помине на моей нарисованной углем карте. Майкл Скофилд к такому меня не готовил…

Я молниеносно ухватил напарника за плечо и одним слитным, грубым рывком втащил нас обоих за широченный ствол ближайшего дерева. Кора больно скрезала кожу на скуле. Сердце колотилось о ребра бешеной барабанной дробью, заглушая шум бьющего по веткам ветра.

— Какого дьявола… — сипло зашипел толмач, до хруста в суставах вжимаясь в дерево. Его глаза безумно заметались по сторонам. — Откуда он тут взялся? Никос нам ни единого слова не говорил про пост на тропе!

— Мехмед, — процедил я, от злости до скрипа стиснув зубы на собственную недоработку. Мысли лихорадочно перебирали варианты. — Тут всё проще, Лукьян. Наше с тобой дело слишком оживилось. Караваны с дорогим глазурованным товаром стали ходить чаще, вот местные стервятники и почуяли наживу. Он просто посадил сюда стрелка стеречь добро. Логично, чёрт бы его побрал. А я поверил в безупречность старых данных.

Я крайне осторожно выглянул из-за ствола, сканируя периферию. Слева располагалась практически отвесная, гладкая скала, по которой не забрался бы и горный козел. Справа склон резко уходил вниз, образуя лощину, доверху заросшую колючими кустами и заваленную сгнившим буреломом. Обойти этого любителя посидеть на камушке можно было только там, рискуя переломать все конечности и потеряв минимум час драгоценного времени на барахтанье в дровах. Но это был единственный рабочий вариант, если мы не хотели получить порцию свинца прямиком в жепу.

* * *

Я замер, превратившись в изваяние, слившееся с грубой корой дерева. Мой взгляд буравил расслабленную фигуру турка впереди. Он сидел, беспечно раскинув ноги, и даже не подозревал, что по его душу прямо сейчас скрежещут шестерёнки моего мозга. Я резко, но совершенно беззвучно опустил раскрытую ладонь вниз, приказывая Лукьяну вдавиться в землю и перестать дышать. Толмач рухнул на колени, вжав голову в плечи, словно ожидая удара плетью.

Сам я скользнул вправо, уходя с линии прямого обзора. Моё тело перешло в режим ползущего хищника. Локти и колени мягко, с кошачьей грацией погружались во влажный мох и прелую листву. Я раздвинул плотные ветви какого-то колючего кустарника, стараясь не тревожить сухие листья, и свесился над краем откоса. Внизу разверзлась глубокая лощина.

Взгляд прагматично оценивал преграду. Склон лощины тонул в хаотичном нагромождении рухнувших стволов, покрытых серой гнилью, и острых каменных россыпях. Папоротник здесь вымахал по пояс, раскинув густые, перистые вайи, сплетённые в непролазную чащу. Продраться сквозь эту чащобу возможно. Но сделать это в требуемом темпе и в абсолютной тишине — задача, близкая к самоубийственной.

Я попятился назад, так же аккуратно переставляя конечности. Локти уже ныли от напряжения, а под ногти набилась черная влажная земля. Добравшись до скорчившегося толмача, я придвинул свои губы вплотную к его грязному уху. Запах кислого пота, застоявшегося страха и «газа» (видимо, от того самого страха) шибанул в нос так, что меня чуть не снесло в сторону на три метра, но я удержался и проигнорировал эту мелочь. Мой шепот был предельно артикулированным.

— Слушай меня левым ухом и не вздумай кивать, — едва слышно прошипел я. — Спускаемся в эту яму. Обходим османа по широкой дуге, далеко внизу, и вылезаем на тропу прямо над его головой.

Лукьян скосил на меня ошалелые глаза, но послушно замер.

— Идешь на четырех костях, как цепная псина, — продолжил я инструктаж. — Где совсем круто — ползешь на пузе. Никаких звуков, Лукьян. Ни единого скрипа, ни одного гребаного шороха. Если этот любитель посидеть услышит хруст сухой ветки, он спустит курок раньше, чем твоя глотка успеет выдавить жалкое «эфенди». Понял меня?

Спуск превратился в затяжную, мучительную пытку. Каждая перестановка стопы требовала ювелирного расчета. Я вгрызался носками сапог в скользкую глину, нащупывая надежную опору среди предательски едущего щебня. Мелкие камни так и норовили сорваться вниз.

Очередной осколок песчаника выскользнул из-под моего левого каблука и с предательским стуком покатился по склону. Звук ударов о другие камни показался мне оглушительным звоном колокола. Я мгновенно распластался по откосу, впившись пальцами в мокрые корни, и перестал дышать.

Кабздец… Вот и сказочке конец…