Пульс колотился в висках. Я напряг слух, отсекая шум ветра в кронах и журчание далекой воды. Прошло десять секунд. Двадцать. Турок наверху не подал признаков тревоги. Тишина осталась нетронутой. Я медленно выдохнул и возобновил свое движение вниз.

Лукьян сползал следом, буквально размазав свое тощее тело по сырому грунту. Его дыхание было прерывистым, судорожным. Он тащил свою торбу с нашими глиняными сокровищами, стараясь держать ее навесу, чтобы не цеплять землю.

Внезапно сзади раздался четкий, пронзительно-звонкий щелчок. Дзынь. Тонкая ткань зацепилась за узловатый корень, и глазурованные бока плошек встретились друг с другом внутри мешка. Звук ударил по моим натянутым нервам хлестким ударом.

Мы оба оцепенели. Я лежал лицом в прелой листве, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. Прошла целая минута. Потом вторая. Воздух сгустился, давя на барабанные перепонки. Но, кажется, ветер в этот момент милосердно зашумел в верхушках каштанов, снося акустическую волну в сторону лощины. Сверху не последовало гортанного окрика или щелчка взводимого курка.

Пронесло.

Оказавшись на дне оврага, мы попали в иной мир. Воздух здесь стоял вязкий, спертый, пропитанный густым запахом гниющей зелени и влажного мха. Дышать им было неприятно, словно втягиваешь в легкие болотную жижу.

Те самые папоротники образовали сплошную зеленую стену. Я шел первым, действуя как ледокол. Мои ладони бесконечно бережно раздвигали мясистые стебли. Я не рубил их, не ломал, а аккуратно отводил в стороны, пропуская свое тело, и позволял листьям мягко сомкнуться за спиной Лукьяна.

Надломленный стебель начнет сохнуть, изменит цвет и оставит четкий, читаемый след для любого мало-мальски толкового следопыта. Нам это не нужно. Мы растворялись в зелени, как духи леса.

Наш обход занял добрых минут тридцать. Десятки минут ползания на полусогнутых ногах, стирания коленей о невидимые камни и постоянных остановок. Мы описали дугу метров в двести, обтекая позицию дозорного далеко внизу.

Периодически я распластывался на земле и прижимался ухом к плотному, влажному грунту. Этому приему меня научил еще старик Никифор перед боями в остроге. Земля — отличный резонатор. Если бы турок вскочил и направился в нашу сторону, я бы уловил ритмичную вибрацию его тяжелых шагов. Но турецкие сапоги молчали.

Подъем по противоположному склону, чтобы выйти обратно на тропу, выжал из меня последние жалкие крохи энергии. Склон здесь был почти вертикальным. Я карабкался, цепляясь ободранными в кровь пальцами за торчащие из глиняного месива корни.

Мои мышцы жгло внутренним, кислотным огнем. Сухожилия на предплечьях вздулись напряженными узлами. Я тащил на себе вес мешка и собственное тело, сквозь стиснутые до боли зубы издавая нечленораздельный рык. Нога находила микроскопический выступ, принимала нагрузку, и я делал очередной рывок вверх.

Лукьян застрял на самом последнем уступе. Его стертые ладони беспомощно скользили по мокрой глине, а ноги не могли нащупать опору. Он начал медленно сползать обратно в овраг.

Я перевалился через край откоса, лег на живот и свесился вниз. Моя правая рука вцепилась в грубый ворот его рубахи. Я рванул на себя с такой первобытной силой, что дешевая ткань с треском лопнула по шву. Толмач крякнул и мешком перекатился через бровку прямо на спасительный камень тропы.

Мы остались лежать, распластавшись на шершавой породе, ловя ртами холодный горный воздух. Сердце колотилось так, словно я только что закончил марафонскую дистанцию. Пот заливал глаза, разъедая их солью.

Спустя минуту я осторожно приподнял голову и посмотрел вниз по склону. Далеко позади, у своего мшистого валуна, продолжал сидеть осман. Он даже не сдвинулся с места, лениво почесывая своего фыркающего мула за обвисшим ухом. Мы прошли. Призраками скользнули мимо его дула.

— Подъем, Лукьян, — прохрипел я, с трудом отрывая лопатки от камня. Голос мой звучал сухо и скрипуче. — Хватит землю целовать. Я думаю, нам до перевала остался примерно час хода. Судя по карте.

Толмач посмотрел на меня затуманенным взглядом с лёгким намёком на улыбку.

— Рано радоваться, посадский, — добавил я жестко, аккуратно закидывая мешок на плечо. — Как перевалим этот хребет, вот тогда сможем выдохнуть. Пока они чухнутся, пока организуют погоню — у нас будет запас времени. Свой след для собак мы обрубили еще в ручье, так что им придется побегать по склонам, соображая, куда мы делись.

Последний участок пути мы одолели в состоянии контролируемого аффекта. Страх, подгоняемый близостью спасения, гнал нас наверх.

Мои ноги механически чеканили шаг, находя опору даже там, где ее быть не должно. Лёгкие со свистом втягивали разреженный горный кислород. Плотный лес позади начал стремительно редеть, деревья становились ниже и корявее.

Впереди, рассекая бездонное, кристально чистое небо, показалась зубчатая, каменистая линия гребня.

Мы выскочили на узкую седловину между двумя острыми скальными зубцами. Резкий порыв холодного, свободного ветра тут же ударил мне в лицо, трепля грязную ткань рубахи.

Я ухватился за ледяной каменный выступ и выпрямил спину. Впереди, за линией хребта, раскинулся совершенно иной мир. Длинный, кажущийся бесконечным склон уходил вниз, утопая в массиве темного, густого леса. Где-то там, за этой зеленью, лежало побережье.

Лукьян дотащился до седловины спустя тридцать секунд. Он даже не пытался встать на ноги. Толмач рухнул на четвереньки, его сухое тело скрутило жестоким спазмом, и он выблевал содержимое своего пустого желудка прямо на серые камни.

Стресс и колоссальная физическая перегрузка взяли свою цену. Я не торопил его. Молча снял с пояса кожаный бурдюк, вытащил деревянную пробку и подождал, пока спазмы отпустят несчастного. Затем протянул ему емкость.

Лукьян жадно схватил бурдюк. Он запрокинул голову, высоко поднял кожу и начал лить воду прямо в пересохшую глотку, стараясь не касаться общего горлышка побелевшими губами. Вода смывала кислый привкус рвоты и пыль.

Он отложил пустую емкость и вытер рот разорванным рукавом. Когда он поднял на меня лицо, я увидел метаморфозу. В его зрачках не осталось ни капли рабской покорности или иссушающего страха. Там пылало дикое, неистовое ликование зверя, который наконец-то разорвал стальные клещи капкана.

Его потрескавшиеся губы скривились, и из горла вырвался хриплый, скрипучий, лающий смешок.

Я отвернулся от него и бросил последний, короткий взгляд назад, через плечо. Долина Дикмен, с ее аккуратными террасами и белыми домами, окончательно потонула за горным барьером. Усадьба Мехмеда, злобный профиль Юсуфа и скрипучие гончарные круги перестали существовать. Этот этап выжжен дотла.

Я позволил себе скупую, злую усмешку. Мои пальцы машинально скользнули к груди, нащупывая амулет Беллы под тканью.

— Мы перевалили, посадский, — бросил я негромко в завывающий ветер. — Теперь только вниз. К морю. Обратной дороги нет.

* * *

Спуск по северному, судя по сырости и тени, склону хребта оказался той ещё проверкой на прочность моих многострадальных коленей. Если подъём выжимал из лёгких последние капли кислорода, то теперь каждый шаг отдавался тупым, вибрирующим ударом в суставах. Тропа здесь была ощутимо шире, набитая за десятилетия копытами мулов и мозолистыми ступнями пастухов, но это не делало её безопасной. Она извивалась серпантином, карабкаясь по крутым каменным ступеням, где одно неосторожное движение или скользкий участок осыпи могли превратить нас в два бесформенных мешка с костями, летящих к подножию.

Я не спешил ошарашенно. Бежать, имея за спиной добрый десяток килограммов хрупкой глазурованной валюты, было бы верхом идиотизма. Мы двигались ровным, размеренным шагом. В руках у меня материализовался длинный, суховатый сук — я подобрал его на гребне и превратил в подобие посоха. Эта палка стала моей третьей точкой опоры, позволяя прощупывать шаткие камни и переносить часть веса при прыжках через расщелины. Контроль. Полный, тотальный контроль над каждой точкой соприкосновения подошвы с грунтом. Только так можно выжить в этих горах.

Лукьян, который на перевале выглядел как покойник, внезапно обрёл второе дыхание. Видимо, чистый воздух свободы подействовал на него лучше любого нашатыря. Спуск нагружал совсем другие группы мышц — бёдра и икры горели, но для его худощавого, жилистого тела это оказалось проще, чем штурмовать вертикальные стены. Посадский шагал за мной след в след, словно привязанный невидимой нитью. Он обеими руками прижимал мешок к груди, баюкая наши кувшины как самое дорогое сокровище на свете. В его глазах больше не было той мутной пелены отчаяния, только сосредоточенность человека, который впервые за долгое время видит цель.

Лес на этой стороне хребта разительно отличался от тех зарослей, из которых мы только что вырвались. Здесь было гуще, темнее и как-то… мокрее. Могучие стволы деревьев, чьи названия я вряд ли бы вспомнил даже под пыткой, были плотно обвиты густым, тёмно-зелёным плющом. На камнях, валяющихся вдоль тропы, лежали толстые, пружинистые подушки изумрудного мха, глушащие каждый наш шаг. Воздух пропитался ароматами сырой коры, прелой листвы и грибного перегноя. Солнечный свет сюда почти не дотягивался, запутываясь в плотных кронах, отчего чувство времени начало медленно размываться, утекая сквозь пальцы. Я ориентировался только по направлению длинных, вытянутых теней и по нарастающему журчанию ручья, который мы успели пересечь уже дважды, шлёпая по ледяной воде.

К середине дня мы спустились достаточно низко, чтобы вековая чаща начала сдаваться, уступая место небольшим полянам, залитым тусклым, рассеянным светом. Удача улыбнулась нам в виде родника, бьющего прямо из-под огромного замшелого валуна. Вода была пронзительно холодной, она мгновенно сводила зубы и заставляла виски пульсировать от ледяного укола, но мы пили жадно, припадая к струе как к источнику жизни. Я наполнил бурдюк до самого горлышка, плотно забив пробку. Достал из мешка одну из припасенных лепёшек. Хлеб подсох и стал жёстким, как подошва сапога, но мы жевали его медленно, смакуя каждую крошку и экономя запасы.

— Слушай, Семён… — Лукьян оторвался от массажа своих припухших, покрасневших коленей и посмотрел на меня с какой-то детской надеждой. — Как думаешь, сколько нам ещё до большой воды топать?

Я привалился спиной к камню, продолжая методично жевать сухую корку и одновременно сканируя ушами окружающий лес. Каждый шорох, каждый треск ветки под лапой какого-то невидимого зверя или птичий щебет вплетались в мою внутреннюю карту угроз.

— Если Никос не придумывал, то к ночи должны спуститься к предгорьям, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, без тени сомнения. — А оттуда до берега — ещё полдня бодрого марша. Но спать мы не будем, Лукьян. Пойдём всю ночь. Нам нужно максимально разорвать дистанцию.

Именно сейчас, когда солнце перевалило за воображаемый зенит, я кожей почувствовал, как в усадьбе Мехмеда закрутились шестеренки неизбежного, основываясь на привычных моделях поведения там. Я буквально видел эту сцену перед глазами, словно смотрел кино на ускоренной перемотке.

'Обед закончился. Кто-то из стражников, сыто отдуваясь и вытирая жирные пальцы о штаны, лениво поплёлся в сторону нашей гончарной мастерской. Возможно. Представляя наиболее неблагоприятный сценарий для нас, чтобы не расслабляться. Скорее всего, это был кто-то из тех ленивых парней, что привыкли видеть в нас бессловесную мебель. Юсуфа ведь нет, присматривать некому.

Охранник заглядывает под навес, ожидая услышать привычный скрип гранитного круга или увидеть спину Лукьяна, согнутую над корытом. Но под крышей царит тишина. Лишь жирная муха назойливо жужжит над недоделанным кувшином, который я оставил на маховике. Миска с мутной водой, обрезки глины на полу — мой натюрморт «отошедшего мастера» всё ещё работает, создавая иллюзию присутствия. Турку не сразу приходит в голову мысль о побеге — мы ведь были такими покорными, такими полезными. Он просто садится в тень, привалившись к столбу, и ждёт, лениво ковыряя в зубах щепкой. Минуты капают, как кровь из глубокой раны.

Потом он, вероятно, зовёт второго. Начинаются неспешные поиски. Они заглядывают в конюшню, в хлев, и даже на виноградник, лениво переругиваясь между собой. Обходят ручей вдоль и поперёк, то место, где бы обычно бываем для работы. Тревога ещё не проснулась, она лишь ворочается где-то на задворках их сознания холодным сквозняком. Но всё же Лукьяна нет в корыте уже слишком долго, а берег ручья пуст. Первый настоящий холодок страха за собственную шкуру ползёт по их спинам. Они начинают суетиться, движения становятся резкими. Один из них, понимая, что дело пахнет жареным, срывается на рысь и бежит к хозяйскому дому.

Мехмед в это время, скорее всего, сидит за своими любимыми расчётами, прикидывая барыши от следующей партии глазурованных мисок и вина. Доклад охранника обрушивается на него как ушат ледяной воды. Я представил, как его лицо, ещё секунду назад спокойно-довольное, мгновенно превращается в маску ледяной, первобытной ярости. Он не кричит сразу. Нет, такие люди сначала замирают. А потом следует взрыв. Хозяин сносит со стола чернильницу, она с сочным стуком бьётся об стену, разлетаясь мириадами брызг по белёной штукатурке. Короткие, хлёсткие команды режут воздух. В считанные мгновения во дворе начинается контролируемый хаос: охранники вылетают из караулки, проверяя оружие, кто-то в спешке седлает мулов, а вольеры оглашаются хриплым лаем сторожевых псов.

Лично вижу, как Мехмед залетает под наш навес. Он не смотрит на посуду. Он ищет, бросается к куче тряпья в углу и вышвыривает оттуда кандалы Лукьяна. Железо звякает о землю, выставляя напоказ отсутствие штифтов. Мехмед опускается на колени, пальцы его дрожат, когда он касается свежих следов от зубила на металле. Его глаза сужаются до микроскопических щёлок. Он понимает всё. Всю глубину нашего «смирения».

В моем воображении Мехмед даже вскидывает руки к небу, готовый взреветь от досады, как какой-нибудь злодей из старого стереотипного боевика девяностых: «Ну почему-у-у⁈». Я невольно хмыкнул, осознав, что слишком увлёкся режиссурой в собственной голове. Реальность была куда прозаичнее и опаснее. Мехмед — прагматик. Он быстро сообразит, что Семён не раз уходил к ручью и выше по склону, а значит, тропа к перевалу была изучена вдоль и поперёк. Погоня будет направлена именно сюда. Более того, он наверняка отправит гонцов к соседям и в прибрежные поселения, чтобы перекрыть нам кислород на подступах к морю.

Юсуфа сейчас нет в усадьбе, он где-то внизу, в деревне. Но гонец на добром коне долетит до него за пару часов, не больше. И тогда этот пёс сорвётся с цепи с удвоенной энергией, мечтая поквитаться за свою челюсть и за подорванное доверие хозяина.'

Я ощутил этот сигнал тревоги не мозгом, а где-то на уровне спинномозговых рефлексов. Интуиция, заточенная годами выживания, буквально орала, что время форы истекло. Я поднялся, не доев последний кусок лепешки, и заткнул бурдюк за пояс.

— Хватит рассиживаться, — бросил я Лукьяну, чувствуя, как внутри натягивается стальная струна готовности. — Нутром чую — они уже на хвосте. Либо на тропу вышли, либо собак спускают. В любом случае нам нельзя расслабляться. Давай, толмач, поднимай свои кости. Ноги в руки и вперёд.

Лукьян не стал задавать лишних вопросов. Он увидел моё лицо и всё понял без слов. Кряхтя от боли в коленях, он подхватил свой мешок, и мы возобновили спуск. Теперь мы не просто шли — мы двигались на грани бега, особенно на пологих участках, где почва позволяла чуть прибавить. Я то и дело оглядывался назад, замирая на долю секунды и вслушиваясь в шёпот леса. Пока всё было тихо. Лес жил своей обычной жизнью: где-то надрывался чёрный дрозд, сухая ветка хрустнула под лапой косули, а листва шелестела под порывами ветра, скрывая наши собственные шаги. Но этот покой был обманчивым, как тонкий лёд над бездной. Мы шли наперегонки со смертью, и финишная ленточка была всё ещё слишком далеко.