Пока Лукьян играл в запасливого грызуна, я расширил радиус своих легальных вылазок. Ссылаясь на то, что ближние залежи породы истощились, я уходил за глиной все дальше вверх по изгибам горного ручья. Охрана давно махнула на меня рукой, предпочитая дремать в тени. Я карабкался по скользким камням, продираясь сквозь колючий кустарник, пока не наткнулся на то, что искал. Узкая, почти звериная тропа уходила круто вверх, петляя среди скальных выступов прямо к перевалу. Каменистая, осыпающаяся под ногами, но вполне проходимая для человека, которому нечего терять.

Заодно я скрупулезно фиксировал распорядок дня нашей главной головной боли — Юсуфа. Этот надсмотрщик, так и не простивший мне публичного унижения, сверлил меня взглядом при каждой встрече, но его график оказался предсказуемым до зубовного скрежета. Точнее — изменения в его графике. Возможно, временные. Выяснилось, что по вторникам и пятницам с утра он неизменно седлал мула и отбывал по каким-то своим делам или по заданию Мехмеда в нижнюю деревню, возвращаясь лишь к ночи. В этой стене охранного режима зияла брешь — окно возможностей.

При этом следующий масштабный обжиг, когда жар кирпичной ямы достигал предела, выпадал на среду. Юсуф гарантированно будет торчать в усадьбе, принюхиваясь к дыму. Расклад получался рискованным, но жизнеспособным: мы сбиваем железо с ног толмача в среду ночью под рев пламени, а уходим в пятницу.

Двое полных суток Лукьяну придется играть роль закованного каторжника. Если кто-то из стражи присмотрится к его лодыжкам и заметит отсутствие запорного штифта — нас освежуют на месте.

— Смотри сюда, посадский, — я присел на корточки, крутя в замазанных глиной пальцах тонкий обрезок жесткой проволоки, случайно выковырянной из старого хлама за конюшней. — Штифт я выбью намертво. Но кольца ты оставишь на ногах. Мы проденем вот эту стяжку в ушки, загнем внутрь, чтобы не царапала кожу. Со стороны — монолит окова. Главное — волочи ноги, как и раньше, не поднимай их высоко. Шаг должен быть коротким, шаркающим. Звенеть они, вероятно, будут чуть иначе, глуше, так что лишний раз по двору не танцуй.

Подготовка инструмента заняла весь вечер. Я долго точил тупое жало зубила о гладкий речной камень, добиваясь приемлемой остроты кромки. Затем уложил на гранитный валун кусок ржавого железа и несколько раз опустил на него молоток, регулируя хват рукояти. Мне требовалось вычислить идеальный угол и мощь кинетического удара. Смазать нельзя. Если я начну лупить по заклепке как пьяный дятел, звон перекроет даже гул печи. Один, максимум два сокрушительных, акцентированных пробития — и штифт обязан вылететь из пазов.

Схрон с нашей контрабандной валютой уже ждал своего часа. С учётом моих последних добавлений там было восемь расписных плошек и четыре небольших пузатых глазурованных кувшина — всё это добро я тщательно обмотал грязными тряпками, чтобы не побить глазурь о камни и друг о друга. С этим товаром портовые контрабандисты Синопа станут куда сговорчивее.

План в моей голове приобрел абсолютную математическую четкость. Утром в пятницу, после ухода Юсуфа, мы спускаемся к ручью. От усадьбы до перевала по тайной тропе — четыре часа предельно жесткого, рваного темпа в гору. Это самая критическая фаза. Если нас хватятся до того, как мы перескочим хребет, начнется охота с собаками. Дальше — сутки изнурительного спуска по каменной долине к побережью. Оттуда до портовых огней Синопа — еще половина дневного перехода по кромке прибоя. Итого двое, ну пусть трое суток из-за дыхалки Лукьяна. Воды по пути в избытке, горные ручьи журчат на каждом шагу, а сухарей в холщовом мешке хватит, чтобы не потерять сознание от голода.

Вечер среды обрушился на долину Дикмен густыми, фиолетовыми сумерками. Кирпичное нутро обжиговой печи полыхало, исторгая из узкого зева раскаленный, дрожащий воздух. Мы с Лукьяном сидели прямо на земляном полу, методично отправляя в прожорливую пасту дубовые поленья. Огонь отбрасывал на лицо толмача рваные, оранжевые тени, подчеркивая заострившиеся скулы и запавшие глаза.

Я подцепил рогатиной очередной чурбак, втолкнул его в самый центр пекла и повернул голову к напарнику.

— Страшно? — спросил я тихо, почти не разжимая губ, чтобы звук растворился в треске горящей древесины.

Лукьян оторвал взгляд от гипнотического танца искр и посмотрел на меня. В его сузившихся зеницах больше не было той трусливой паники, что я наблюдал в первые дни на террасах.

— Страшно было на галере, Семён, — произнес он ровным, сухим тоном, в котором сквозила ледяная рассудочность. — Когда до меня дошло, что я так и подохну там. Прикованный за ногу к деревянной банке, захлебываясь в собственном и чужом дерьме, под визг надсмотрщика. Страшно было оттого, что никто в целом мире даже имени моего не узнает, когда меня просто швырнут за борт на корм рыбам.

Он взял прутик, поворошил ближайшие угли, выбивая сноп раскаленных звезд.

— А сейчас… нет. Сейчас мы хоть что-то делаем полезное, есаул. Пусть и лепим эти чертовы горшки сутками напролет. Мы шевелимся. Мы пытаемся.

Я молча кивнул, нащупывая свободной рукой холодную, обмотанную тканью рукоять молотка, спрятанного под циновкой. Жар печи гудел в полную силу, перекрывая звуки засыпающей усадьбы. Час пробил.

* * *

Я взял жёсткую полоску сыромятной кожи под верстаком. Её пришлось аккуратно срезать с остатков старого лошадиного ремня, который валялся за конюшней. Ткань оказалась плотной, задубевшей, пропахшей кислым дегтем и конским потом. Я принялся обматывать эту ленту вокруг кованого бойка нашего импровизированного молотка, туго перетягивая слои крест-накрест. Обычный контакт металла по металлу выдаст такой заливистый перезвон, что у охранников в караулке заложит уши, и тогда весь наш тщательно выстроенный план рассыплется в пыль.

Кожаный демпфер обязан сыграть роль глушителя, поглотив самую звонкую часть акустического удара. Это была исключительно теория, основанная на голом прагматизме и надежде. На практике никто не знает, насколько громко запоёт османское железо под ударом дури. Я затянул последний узел, проверяя натяжку ремня большим пальцем. Пальцы саднило от въевшейся глины, но хватка оставалась железной.

— Держи крепче, посадский, — прошептал я едва слышно, проверяя баланс инструмента в руке. — Если эта рваная тряпка слетит при замахе, нас с тобой освежуют прямо на этом самом верстаке еще до рассвета. Готовь ногу.

Лукьян лишь прерывисто выдохнул, стараясь не смотреть на молоток. Он на четвереньках подобрался вплотную к центральному очагу, где пылала кирпичная печь. Толмач молча вытянул левую ногу, аккуратно уместив грязную, покрытую старыми мозолями ступню на плоский гранитный камень. Этот кусок мы обычно использовали как подставку для замешивания сырья.

Оранжевый, пульсирующий свет пламени хищно заплясал на поверхности железного кольца. Лодыжка Лукьяна под оковом превратилась в сплошной натертый рубец. На внешней стороне обода выпирал тот самый заклепочный штифт — мелкий ржавый цилиндрик, торчащий из ушка едва ли на толщину моего мизинца. Именно эта крошечная, неприметная деталь служила единственной преградой между нами и тропой к морю. Железо выглядело монолитным, старым и крайне недружелюбным.

Я придвинулся вплотную, оценивая плотность прилегания кольца к камню. Вонючий, раскаленный воздух сушил открытую кожу, заставляя щуриться.

— Не смей дергаться, — предупредил я его холодным, ровным тоном, стирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Качнешь сейчас стопой — зубило соскользнет прямо тебе в сухожилие. Ты меня понял?

Я медленно опустился на корточки, чувствуя, как глухо хрустят перегруженные работой суставы. В левой руке тупое зубило легло в ладонь с привычной, обнадеживающей тяжестью. Я осторожно приставил острие точно к самому основанию ржавого штифта, примеряясь к замаху.

Угол атаки решал исход всего предприятия. Требовалось войти сталью строго параллельно плоскости запорного кольца. Малейший перекос, лишний миллиметр крена вверх или вниз — и сокрушительный удар уйдет вскользь. В таком случае ржавый стручок намертво впрессуется глубоко в закрытый паз. Выковырять его оттуда без полноценного кузнечного горна и щипцов станет абсолютно невыполнимой задачей. Я прищурился, до миллиметра выверяя наклон холодного железа.

— Чуть правее пятку сдвинь, Лукьян. Миллиметра на два, не больше, — скомандовал я сквозь зубы, не отрывая взгляда от цели. Толмач послушно, едва заметным движением довернул стопу. Острие зубила плотно впилось в рыжую корку ржавчины.

В этот самый момент печь взорвалась оглушительным, дребезжащим резонансом. Внутри кирпичного раскаленного чрева с пугающим треском лопнуло толстое, пересохшее дубовое полено. Из узкого зева каменного дымохода вырвался густой столб шипящих искр, осыпаясь на утрамбованный земляной пол мелким, жгучим дождем.

Звук получился роскошным. Это был мощный, плотный акустический камуфляж, способный скрыть любой металлический звон. Я жадно вслушивался в сумасшедший ритм бушующего пламени, анализируя его нестабильное дыхание. Огонь гудел, обманчиво затихал на крошечные доли секунды, накапливая жар, а затем снова стрелял лопающейся на куски древесиной, сотрясая ближайшие стены навеса.

Следующий такой акустический разрыв обязан стать моим зеленым светом. Я замер, превратившись в натянутую до звона струну, отгораживаясь от внешнего мира и выжидая, когда пекло снова рванёт во всю мощь.

Рука с обмотанным сыромятной кожей молотком плавно пошла вверх. Время резко сбросило свой привычный бег, моментально загустев и превратившись в вязкую, прозрачную смолу. Я перестал дышать, блокируя кислород в легких. Весь вес, вся подавленная ярость и накопленная в плечевом поясе энергия стянулись в единый стальной жгут правого предплечья.

Мои мышцы мгновенно окаменели, фиксируя траекторию. Пульс застучал прямо в виски тугим, отсчитывающим ритм молотом, приближая секунды точки невозврата. В ушах стоял отчетливый шум собственной крови, гармонично сливающийся с рокотом кирпичной топки. Зрачки расширились, жадно выхватывая из царящего полумрака крошечный, изъеденный коррозией срез стального штифта.

Либо мы сейчас пробьем эту турецкую дрянь, либо так и будем продолжать гнуть спины на «хозяина» за миску похлёбки. Я чуть довернул запястье, окончательно фиксируя зубило. Сердце сделало колоссальный, гулкий рывок в грудной клетке.

Я перевел короткий, мимолетный взгляд на своего напарника. Лукьян намертво закрыл глаза, спрятав свои страхи. Его перепачканные сажей и грязью пальцы с фанатичной силой вцепились в неровные, шероховатые края гранитного валуна, словно он пытался отколоть от него кусок голыми руками.

Челюсти толмача сжались с такой первобытной, животной мощью, что кожа на его скулах моментально побелела пятнами, натянувшись тонким пергаментом. Он напрягся всем корпусом, не издавая ни единого звука из пересохшей гортани. Лукьян даже не попытался рефлекторно отдернуть ногу под воздействием базового инстинкта самосохранения. Его абсолютно монолитная поза говорила гораздо громче любых отчаянных воплей.

Этот молчаливый, пропитанный отчаянием жест буквально бил мне в лицо одним-единственным, яростным приказом. Бей. Печь глухо, угрожающе крякнула, готовясь выплюнуть очередной сноп обжигающих искр. Я дождался громкого треска и обрушил молот вниз с силой Тора…

* * *

Секунды растянулись в тягучую вечность. Я сидел на корточках, превратившись в сжатую пружину, и почти физически ощущал, как нарастает гул внутри чрева нашей печи. Жар пробивался сквозь подошвы, вибрация от гудящего пламени отдавалась мелкой дрожью в коленях. Впившись взглядом в искрящийся зев дымохода, я ждал того самого звука.

И вот оно. Толстое дубовое полено, пересушенное и полное внутренних пустот, наконец не выдержало температурного ада. Дерево лопнуло с оглушительным, пушечным хлопком.

В ту же долю секунды моя правая рука снова сорвалась вниз. Боёк молотка, туго обмотанный сыромятной кожей, вмазался в тыльную часть зубила. Удар получился коротким, безжалостным, в нём была сконцентрирована вся моя злость на это рабское существование.

Лязг металла о металл попытался вырваться наружу, но утробный рёв раскочегаренной топки сожрал его львиную долю. И всё же полностью заглушить физику не удалось. Тонкая, пронзительно-высокая нота, похожая на звон лопнувшей гитарной струны, прошила ночной воздух.

Я мгновенно окаменел, перестав дышать. Молоток завис в миллиметре от зубила. Но печь, словно почуяв неладное, тут же выдала новую порцию ревущего гула, стирая остатки предательского приглушённого эха.

Я скосил глаза на оковы Лукьяна. Штифт не вылетел. Из-под лезвия зубила выкрошилась рыжая корка ржавчины, сам цилиндрик сдвинулся на два-три жалких миллиметра, но массивное ушко железного кольца продолжало намертво держать ногу моего подмастерья в заложниках. Между лопатками пробежал холодок, мгновенно растворившийся в горячем воздухе мастерской. Молча, стараясь не скрипеть суставами, я переставил остриё инструмента, чуть изменив угол атаки, чтобы поддеть строптивую деталь снизу.

Потянулись минуты ожидания. Одна. Вторая. Я напрягал слух до боли в барабанных перепонках, пытаясь вычленить из шума огня чужеродные звуки за пределами нашего лозового навеса. Ничего. Ни топота подкованных сапог, ни гортанных окриков охраны. Где-то далеко, на склонах ущелья, тоскливо завыл одинокий шакал. Собаки Мехмеда на него даже не гавкнули. Усадьба спала.

Очередной крупный камень в кладке нашей огненной норы не выдержал перепада температур и выбросил осколок прямо в сердце топки с сухим, хлёстким выстрелом.

Мой молот опустился в третий раз.

Ржавый штифт с омерзительным скрежетом, напоминающим крик раздавленной мыши, всё-таки выскочил из паза. Крошечный кусок железа звякнул о гранитную плиту и резво укатился куда-то в спасительную темноту. Левое кольцо нехотя разомкнулось. Красноватая, истёртая кожа на лодыжке Лукьяна оказалась на свободе.

Толмач издал совершенно нечеловеческий звук — что-то среднее между задавленным в зародыше рыданием и судорожным всхлипом утопающего, которому наконец дали глотнуть воздуха. Он тут же в панике зажал себе рот обеими загрубевшими ладонями, вытаращив на меня безумные, блестящие от влаги глаза.

— Тс-с-с, — яростно зашипел я, выразительно приставив палец к губам. — Соберись, посадский. Ещё половина работы.

С правой ногой дело пошло значительно быстрее. Рефлексы уже записали в мышечную память нужный угол лезвия и необходимую мощь удара. Я терпеливо дождался следующего акустического всплеска пламени, когда рыжий язык огня рванул из зева с новым рёвом, и ударил в четвёртый раз. На этот раз уже точно, метко, наверняка. Со знанием дела.

Штифт вылетел чисто, даже не звякнув, и мягко шлёпнулся в кучу сухой глины под корытом. Кольцо распалось.

Лукьян рухнул на задницу. Он сидел на утоптанной земле, нелепо раскинув освобождённые ноги, и пялился на разомкнутые железные дуги с таким благоговением, с каким голодный смотрит на ломоть хлеба. Его губы безостановочно, беззвучно шевелились. Не то молился всем известным святым, не то трёхэтажным матом благодарил свою удачу — разобрать было невозможно.

Но времени на сопли и сантименты у нас не предвиделось. Я отложил инструмент, вытащил из кармана заранее приготовленные отрезки проволоки и придвинулся к ногам толмача. Быстрыми, выверенными движениями я продел металлическую нить в освободившиеся ушки колец, стянул их вместе и загнул концы внутрь, маскируя следы взлома двумя увесистыми камнями, зажатыми в кулаках. Миссия выполнена.