— Есаул… — просипел Лукьян со своего места у корыта, широко распахнув глаза. — Ты как там? Стоишь?

— Стою, Лукьян, — процедил я, выпрямляя спину и пробуя перенести вес с пятки на носок. — Стою. На двух своих. Без гирь.

Мехмед не стал откладывать дело в долгий ящик. На следующее же утро к нам под навес пожаловал угрюмый грек-каменщик с целым арсеналом мастерков и тесаков. Хозяин виноградников дал добро на возведение правильной печи.

Мы провозились три долгих, потных дня. Я на пальцах, смешанных с обрывками турецкого мата и экспрессивными жестами, объяснял греку концепцию раздельных камер.

— Смотри сюда, мастер, — я чертил прутиком на влажном песке схему. — Вот тут внизу у нас топка. Жральник для дров. Здесь огонь гудит. А посуду мы ставим не в само пламя, а на ярус выше. Понял? Между ними кладем решетку.

Каменщик почесал седую бровь, недоверчиво хмыкнул, но пошел выпрашивать у кузнеца толстые железные прутья. Мы выстроили массивную двухкамерную конструкцию, сложив ее из дикого камня и щедро обмазав стыки густым глиняным раствором. В задней стенке я предусмотрел полноценный дымоход для реактивной тяги. Теперь это была не просто яма в земле, а серьезный теплотехнический агрегат, способный нагнать адское пекло и удержать его внутри.

Первый запуск мы проводили с замиранием сердца. Я подкидывал сухие дубовые поленья в нижний зев, наблюдая, как пламя с гудящим ревом устремляется вверх, облизывая верхний поддон. Температура внутри достигла совершенно иных значений — сквозь смотровое отверстие было видно, как внутренности печи буквально светятся белым калением.

Когда мы дождались полного остывания кладки и извлекли партию, Лукьян издал восхищенный свист.

Брак рухнул до смехотворных пятнадцати процентов. Никаких трещин от перепадов, никаких осевших гармошкой стенок в процессе закалки. А главное — глазурь сработала безупречно. Покрытие расплавилось ровным, зеркальным глянцем, намертво впаявшись в терракотовую основу.

— Вот это товар, — прошептал толмач, бережно поглаживая темно-красный, поблескивающий на солнце бок кувшина.

Производство рвануло вверх. Я окончательно освоился на валуне, руки работали на автомате. Обретя контроль над процессом, я начал добавлять эстетику. Пока влажная глина податливо подсыхала, я брал тонко заостренную дубовую щепку и наносил на внешнюю часть мисок простой, но четкий орнамент. Ритмичные волнистые линии, опоясывающие борта, ряды мелких точек по горловине. В процессе финального обжига ржаво-свинцовая смесь обильно затекала в эти процарапанные канавки. При застывании узор выделялся контрастным, более насыщенным тоном, придавая кустарному изделию вид почти дворцовой роскоши.

Объемы требовали рабочих рук. Лукьян, глядя на мои манипуляции, робко попросился «за станок». Я выделил ему небольшую деревянную доску и кусок подготовленного сырья.

— Давай, посадский, — подбодрил я его, отмывая руки. — Тяни вверх. Только не спеши, глина суету не прощает.

Конечно, первые пару дней он плодил отборных уродцев, годящихся разве что свиньям под пойло. Но природное упорство и мои тычки под ребра давали плоды. Толмач наловчился скатывать ровные колбаски и выкладывать их по спирали, заглаживая швы мокрыми пальцами. Его горшки выходили коренастыми, толстостенными, без изящных изгибов, но они были надежны как скала. Мы работали в четыре руки, и выход готовой утвари увеличился вдвое.

Мехмед появился на исходе недели. Он сгрузил в плетеные корзины всю глазурованную продукцию и лично повел свой караван не в местную деревню, а прямиком на шумные базары Синопа.

Вернулся хозяин в состоянии полного коммерческого экстаза. Он подошел к навесу пружинистым шагом, глаза его поблескивали.

— Разобрали, — выпалил он, даже не дожидаясь, пока переводчик откроет рот. Лукьян затараторил, стараясь не сбиться. — Портовые купцы забрали всю партию. Дали тройную цену за каждую миску с узором. Требуют еще. Говорят, готовы брать десятками для переправки на другие берега.

Эфенди был не из тех, кто упускает жилу. На следующее утро у нашего навеса нарисовался мелкий местный пацан с испуганными глазами. Это был свободный деревенский юнец, нанятый за пару монет для черновой беготни. В придачу к нему рабочие сгрузили целый мешок фильтрованного, невероятно мелкого песка, купленного где-то за пределами усадьбы, и внушительный сверток ломаного свинца.

Для Лукьяна установили ещё один круг для лепки, такой же, как у меня. В дополнение к его доске.

— Растирай, — приказал мне Мехмед через толмача, указывая на тусклые серые обломки. — Лепи. Печь пусть работает каждый день.

Взамен на эти стахановские нормы я получил главный ресурс — мобильность. Без железных колец на ногах меня начали регулярно выпускать за пределы хозяйственного двора. Я брал наемного мальчишку, грузил на него корзины и шел к ручью копать материал или удалялся ближе к кромке леса за правильными, смолистыми дровами.

Первое время за моей спиной неизменно маячил вооруженный конвоир. Но человеческая психика ленива. Стражники видели, как усердно я ковыряюсь в грязи, как шлёпаю пацана лучиной за нечищеную глину, и как покорно возвращаюсь под навес. А самое главное — они отлично знали, что Лукьян остался у печи, закованный в цепи. Я не подавал ни единого признака вольнодумства. Через неделю конвоиры начали отставать, предпочитая сидеть в тени кустарников и лениво жевать сушёный инжир, пока я бродил вдоль берега.

Но я не просто бродил. Я сканировал пространство с въедливостью бортового компьютера.

Поднимаясь на возвышенность, я запоминал перепады высот. Изучал густоту зарослей. Отмечал, где горная река делает крутой изгиб, образуя проходимый брод, а где вода срывается в глубокое, самоубийственное ущелье. В памяти отпечатался контур далекого перевала, за которым, по словам грека Никоса, начинался долгий и каменистый спуск к северному побережью.

Возвращаясь вечером под крышу, я хватал свой привычный уголек. Шуршание по бумаге наполняло темные часы. Цветочные завитушки и растительные орнаменты становились все более детализированными. Линия стебля — тропа от левого склона. Скопление круглых ягод — валуны у брода.

Единственной константой паранойи оставался Юсуф. Этот надсмотрщик с ушибленной гордостью не верил ни единому моему жесту.

Однажды, когда я углубился в подлесок за сушняком для растопки, я почувствовал тот самый липкий, сверлящий взгляд между лопаток. Я не стал менять темп ходьбы, не дернул головой. Просто плавно опустился на колено, делая вид, что подбираю толстую ветку, и скосил глаза в просвет между листьями.

В тридцати шагах, за стволом старого кипариса, замерла фигура Юсуфа. Он стоял бесшумно, положив ладонь на рукоять кривого ножа, и выслеживал меня, словно голодный койот. Я поднял ветку, закинул ее на плечо и побрел обратно, насвистывая бессмысленный мотивчик. Этот парень будет проблемой. Он вцепится нам в глотки при малейшем подозрении.

Ночь вступила в свои права, накрыв виноградники плотным, прохладным куполом. Угли в кирпичной топке мягко пульсировали, отдавая остатки жара. Мы с Лукьяном сидели на циновках, плечом к плечу.

— Еды мы накопим, — едва слышно шелестел толмач, нервно переплетая пальцы. — Лепешки я подсушу, они месяц пролежат, не испортятся. Вяленого мяса можно на выходных утаить, по кусочку. На два дня марша нам хватит, если не жрать как в последний раз.

— Нож нужен, — перебил я его шепотом, глядя в никуда. — Без клинка в горах мы трупы. Нужно стянуть тесак с кухни. Маршрут у меня в голове, карту я дорисую. Выйдем ночью, до смены караула на северной тропе.

Лукьян судорожно вздохнул. Звон его цепи, когда он попытался подогнуть под себя ноги, прозвучал в тишине убийственным набатом.

— А с этим что делать, есаул? — он хлопнул загрубевшей ладонью по металлическому кольцу на лодыжке. — Его слюной не разъешь.

Я перевел взгляд на наши инструменты. В углу, под куском старой дерюги, лежали выданные нам вещи. Топорик для рубки дров. И тот самый массивный, щербатый молоток с коротким, затупившимся зубилом, которые Мехмед милостиво оставил в мастерской для дробления свинцового лома. Рядом пылало жерло печи, способной раскалить железо докрасна.

— Ничего не делать, посадский, — произнес я, растягивая губы в жесткой, лишенной веселья улыбке. Глаза мои скользнули по железному арсеналу. — Мы проведем свою собственную кузнечную смену. Главное — правильно приглушить звук. И выбрать правильную ночь.

* * *

Глядя на лодыжки Лукьяна, я понимал одну простую вещь: пилить эти новые турецкие кольца — затея гнилая. Металл здесь не тот, что на галере. Суровый, толстый, без видимых изъянов. Если взять камень или даже случайный гвоздь и тереть им по звену, мы просидим под этим навесом до второго пришествия. Нам нужен был нормальный инструмент, способный решить проблему грубой кинетической силой.

И такой идеальный набор взломщика у нас, похоже, был. Я подошёл, откинул тряпку с набора инструмента в углу и провел пальцами по деревянной рукояти молотка — она была гладкой, отполированной.

Главной преградой оставался звук. Удар зубила по кованому железу выдаст такой пронзительный звон, что у Юсуфа, дремлющего под оливой в сотне шагов от нас, зубы сведёт. Лязг разорвёт тишину плантации, и через минуту сюда сбежится вся охрана с обнажёнными ятаганами. Надо было найти способ заглушить этот звон или растворить его в чём-то более громком.

Я подкинул молоток в руке, чувствуя его баланс, и посмотрел на нашу сложенную из камня печь. Раз в неделю мы загружали её под завязку, устраивая масштабный обжиг. И в эти дни печь превращалась в ревущего зверя. Пламя гудело в узком дымоходе, дубовые поленья трещали, лопаясь от жара изнутри, а прогретые камни кладки периодически постреливали с сухим, резким треском. В этой какофонии можно было спрятать что угодно. Даже несколько точных ударов по заклепкам.

Оставалась формальность — легализовать наличие инструмента в моих руках, чтобы у охраны не возникло лишних вопросов при случайном обыске.

Днём, когда Мехмед пришёл забирать очередную партию кувшинов, я смахнул глину с пальцев и подошёл к нему.

— Эфенди, — начал я ровным голосом, дождавшись, пока Лукьян переведёт дыхание для перевода. — Мне нужно разрешение держать под навесом, под рукой, инструмент. Зубило и молоток. Мой круг для лепки уже разбалтывается от работы, ось стирается. Нужно подбивать клинья, иначе вращение пойдёт криво, и посуда начнёт оседать.

Турок прищурился, оценивая мою просьбу. Взгляд его скользнул по вращающемуся гранитному диску, затем по рядам готовой глазурованной утвари, приносящей отличный доход. Мастеру нужен уход за станком — это звучало весьма убедительно. Он коротко кивнул, бросив Лукьяну пару утвердительных фраз, означающих согласие. Теперь я имел полное право стучать молотком в своей мастерской.

Параллельно я занялся провизией. Ещё на прошлой неделе мне удалось протолкнуть идею о том, что для создания таких больших партий посуды мастеру требуется больше сил. Нам стали выдавать дополнительные порции. Лепёшки и куски вяленого мяса я не съедал. Когда спускалась ночь, я заворачивал их в обрывок холстины и прятал в самой дальней куче мусора и старой сухой глиняной крошки. Эта порошкообразная пыль отлично впитывала запахи, скрывая тайник от чужих носов.

С удачей нам тоже слегка подфартило. Юсуф, этот маниакальный пёс, внезапно слёг. Горный ветер, продувающий ущелья по ночам, сделал своё дело — надсмотрщик подхватил простуду и пару дней не показывал носа из своей караулки, хрипло кашляя. Я воспользовался этой брешью в оцеплении.

Взяв плетёную корзину, я нагрузил её лучшими глазурованными изделиями, которые мы успели вытащить из печи, и направился к ручью под предлогом долгой промывки глины. Там, в густых зарослях колючего кустарника у самой кромки воды, я соорудил небольшой схрон. Аккуратно уложил посуду, забросал её сухими листьями и камнями. Эти глиняные штуки станут нашей валютой, когда мы доберёмся до побережья.

Вечером, разминая затёкшие плечи, я слушал отчёт Лукьяна. Толмач, общаясь с приходящими возчиками, выудил ценнейшую информацию.

— Раз в месяц, Семён, — шептал он, глядя на тлеющие угли. — Большой торговый караван идёт через наш перевал прямиком в Синоп. Если мы успеем выйти в ночь, сможем нагнать их на дальней тропе и пристроиться в хвосте. Там столько людей и мулов, что два грязных оборванца легко затеряются в толпе.

— Принято, — кивнул я. — Но чтобы затеряться, тебе придётся бежать. И бежать быстро. А ты после первого же подъёма выплюнешь лёгкие.

С этого дня процесс замешивания глины превратился в жёсткую тренировку. Я заставлял Лукьяна топтать жижу с удвоенной скоростью.

— Выше колени поднимай! — командовал я, бросая в корыто новую порцию воды. — Вдавливай пятку так, словно врагу на горло наступаешь. Разогни спину! Если ты не натренируешь дыхалку сейчас, на камнях перевала ты просто сдохнешь.

Толмач сопел, краснел, потел, заливая рубаху, но топтал усердно. Он понимал, что я прав.

План обрёл чёткие контуры. Следующий масштабный обжиг выпадал ровно через десять дней. Это наш дедлайн. В ту ночь, под рёв пламени в кирпичной печи, я собью с него цепи. Мы заберём еду из тайника в мастерской, спустимся к ручью за спрятанной посудой и уйдём на северную тропу. За пару суток марш-броска доберёмся до моря. Риск был огромен. Любое непредвиденное обстоятельство — внезапная инспекция, бессонница одного из охранников, или же просто решение Мехмеда продать нас какому-нибудь заезжему купцу, получив соблазнительное предложение, от которого не сможет отказаться — могло разрушить всё.

Оставалось одно слабое звено, способное почуять неладное быстрее всех. Юсуф. Его выздоровление значило возвращение к назойливому контролю. Как нейтрализовать его в решающую ночь, не поднимая шума? Эта задача пока оставалась открытой, зудящей занозой в мозге.

Я лёг на циновку, чувствуя холод, идущий от земляного пола. Пальцы машинально скользнули под рубаху, нащупывая гладкую поверхность амулета Беллы. Этот кусочек прошлого возвращал меня к реальности. К тому, ради чего стоило рвать жилы и рисковать.

— Скоро, родная, — едва слышно прошептал я в темноту анатолийской ночи. — Ещё чуть-чуть. Я возвращаюсь.

* * *

Десять дней до намеченного броска слились в один непрерывный, пульсирующий ком контролируемого безумия. Я гнал гончарный круг так, словно от скорости вращения гранитного валуна зависело вращение самой планеты. Глина летела из-под пальцев послушной, влажной лентой, оседая на деревянных досках ровными рядами пузатых кувшинов и глубоких мисок. Для Мехмеда и его ленивой охраны этот стахановский порыв выглядел как окончательное, безоговорочное смирение сломленного раба, нашедшего утешение в труде. Для меня это была идеальная дымовая завеса. Под прикрытием фанатичной лояльности я методично откладывал лучшие образцы глазурованной керамики в сторону, формируя нашу будущую финансовую подушку.

Лукьян влился в этот ритм с маниакальной педантичностью. Толмач взял на себя продовольственный фронт. Каждый вечер, когда нам приносили деревянную бадью с чечевичной баландой, сушеные фрукты и грубые лепешки, он устраивал настоящее представление. Ловким, отработанным движением фокусника он отламывал солидный кусок сухого хлеба или цеплял со горсть фруктов и прятал добычу за пазуху широкой рубахи.

— Ещё пара дней, есаул, — шептал он мне как-то ночью, перекладывая сэкономленные крохи в наш тайник в дальнем углу мастерской. Шуршание сухой ткани казалось оглушительным от страха быть замеченными. — На трое суток постного пайка мы уже наскребли. Желудок скрутит, конечно, но ноги таскать сможем.