Второй заход пошел увереннее. Уперев локоть в бедро для фиксации руки, я подавил дрожь в кисти. Масса центровалась, послушно вытягиваясь в аккуратный цилиндр. Большой палец мягко ушел в середину, формируя дно. Я потянул стенку вверх. Камень замедлял ход, пришлось дернуть его сильнее левой рукой. Одно неосторожное, резкое движение пальцев правой кисти — и тонкая стенка пошла складкой. Край завернулся вовнутрь, лопнул, и будущий кувшин печально осел на каменный диск.

Я откинулся назад, закрыв глаза и восстанавливая сбившееся дыхание. Давление изнутри и снаружи обязано быть абсолютно равномерным. Пальцы должны работать словно тиски, жестко контролируя толщину по всей высоте от самого основания до кромки горлышка. Любое отклонение разрушает баланс.

Третий ком лег на влажный гранит. Вращение. Холодный шлам скользит по коже. Медленно, методично я вытягивал края, синхронизируя нажим подушечек пальцев с медленным ходом камня. Выше. Еще немного выше. Из бесформенного куска начала проступать осмысленная фигура. Небольшая, слегка кособокая миска с чуть неровными краями, но это была настоящая, функциональная посуда. Я аккуратно остановил валун и подрезал дно щепкой.

Стоявший за моей спиной Лукьян издал восхищенный, протяжный свист.

— Ну дела… — выдохнул толмач, не веря своим глазам. — Самая настоящая миска.

К тому моменту, когда тени от деревьев полностью накрыли двор, в дальнем углу нашего навеса сохло четыре плошкообразных емкости и пара пузатых горшочков небольшого объема. Все они были далеки от изящества дворцовых сервизов, пестрели мелкими геометрическими изъянами, но свою главную задачу — держать объем — выполняли исправно.

Параллельно с моей борьбой над центробежной силой, Лукьян орудовал заступом у земляного откоса. Он выкопал глубокую яму, шириной в половину человеческого роста, и усердно мостил её внутренности плоскими обломками скал. Я подошел к яме, потирая ноющую поясницу, и заставил толмача пробить у самого дна узкий боковой канал. Без хорошей нижней тяги нормального жара в такой норе не добиться.

Третий день встретил нас запахом дыма. Мы развели костер прямо внутри выкопанной печи, щедро подкидывая звонкие сухие ветви кипариса и дуба. Огонь гудел в каменном мешке, раскаляя стенки. Я дождался, пока основная масса дров осядет багровым, пульсирующим слоем углей, и мы с Лукьяном при помощи двух рогатин предельно бережно опустили подсохшие заготовки на дно печи, на подушку из золы и мелких углей. Сверху яма была накрыта широкими каменными плитами с небольшими зазорами для беспрепятственного выхода дымного потока.

Потянулись долгие, изматывающие часы ожидания. Я регулярно скармливал печи новые порции щепы, поддерживая ровное, сильное горение. Лукьян сидел на корточках в паре шагов от источника жара и нервно обгрызал обломанный ноготь на левой руке. Воздух вокруг дрожал от зноя. В этой вырытой дыре сейчас решалась не просто судьба кусков обожженной земли — там запекался наш единственный пропуск к сносному существованию в поместье. Ошибка означала возвращение под палящее солнце и гарантированные удары витой плетью для нас обоих. От которых Лукьян мог бы и не выжить.

Когда солнце начало проваливаться за горный хребет, я отодвинул верхние плиты. Жгучий воздух ударил в лицо. Подцепив рогатиной первый подопытный образец, я бережно вытащил его наружу и поставил на землю остывать.

Миска выжила. Глина поменяла свой цвет на приятный, насыщенный красновато-коричневый оттенок. Стенки заметно затвердели, намертво зафиксировав заданную форму. Я дождался, пока поверхность перестанет обжигать кожу, и несильно щелкнул по борту ногтем. Раздался лёгкий, сухой, высокий звон — звук состоявшейся керамики. Не шедевр античного искусства, конечно, но крепкая, рабочая утварь.

Из шести отправленных в жерло заготовок целыми вышли четыре: пара чаш и два горшка. Одно изделие дало широкую трещину по всему боку из-за чересчур резкого скачка температуры, а другая посудина просто осела внутрь себя — я слишком истончил опорную стенку при формовке. Но результат был налицо. Я выстроил выжившую четверку на ровной деревянной доске, чувствуя, как руки пробивает мелкая, предательская дрожь. В этой примитивной посуде было заключено не меньше нервных клеток, чем в чертежах оборонительных ежей для острога.

Уверенные шаги подкованных сапог возвестили о визите начальства. Мехмед-эфенди явился в сопровождении Юсуфа, чья челюсть все еще красовалась лиловой припухлостью. Хозяин виноградников молча подошел к доске, взял крайнюю миску и поднял ее на уровень глаз. Он вертел изделие в узловатых пальцах, рассматривая толщину краев, затем пару раз постучал костяшкой по днищу. Обернувшись к охраннику, Мехмед выхватил у того кожаный бурдюк и щедро плеснул воды прямо в горшок. Жидкость осталась внутри, не выдав ни единой капли на наружных стенках. Хозяин с размаху поставил утварь на доску — она встала ровно, без перекосов.

Мехмед перевел свой цепкий взор на меня.

— Годится, — уронил он короткое, ёмкое слово, которое Лукьян торопливо перевел дрогнувшим голосом. — Продолжай свое дело. Посуда нужна постоянно — и мне в хозяйство, и на продажу в нижнюю деревню. Но железо на ногах пока останется. Заслужи доверие.

* * *

С того самого утра, когда Мехмед благосклонно принял кривоватую тестовую миску, наша ежедневная реальность совершила крутой разворот. Мы с Лукьяном больше не надрывали спины на террасах, обливаясь потом под безжалостным анатолийским солнцем. Наш доступный мир разом схлопнулся до размеров скрипучего навеса, самодельного гончарного круга из гранитного валуна и вырытой в склоне обжиговой ямы. Со стороны это выглядело как еще большая изоляция, но на деле этот пропахший сыростью и золой клочок земли давал нам куда больше настоящей свободы, чем все бесконечные виноградные плантации хозяина вместе взятые.

Здесь не было надсмотрщиков, стоящих над душой с витыми плетьми и палками. Нам не приходилось каждую секунду вслушиваться в гневные окрики и ловить затылком чужие взгляды. Мы установили собственный ритм. Я сидел в спасительной тени, прохладная грязная жижа приятно холодила стертые ладони, а мерный скрип деревянной оси под камнем действовал на расшатанные нервы успокаивающе. Глядя на вереницы рабов вдалеке, карабкающихся по склону с бадьями воды, я отчетливо понимал: мы вытянули счастливый билет, и теперь главное — не выпустить его из рук.

Я работал от рассвета до того момента, пока сумерки окончательно не съедали очертания предметов. Дни сливались в непрерывный цикл вращения, давления и формовки. Кожа на ладонях задубела, впитав мельчайшие частицы кварца, зато пальцы с каждой новой заготовкой вспоминали забытую пластику всё лучше. Движения, поначалу дерганые и угловатые, приобретали уверенную текучесть. Мозг уже почти не контролировал процесс, передав управление мышечной памяти.

Уродливые, кособокие сосуды первых дней стремительно эволюционировали. Стенки становились тоньше, изгибы ровнее, а симметрия больше не вызывала желания разбить изделие об стену. Я чувствовал, как кусок бесформенной грязи под легким, но жестким нажимом преображается в осмысленную, полезную вещь. И в этой примитивной созидательной работе находилась странная, почти первобытная отдушина, не позволяющая скатиться в пропасть отчаяния.

Набив руку на базовых формах, я принялся расширять ассортимент. Обычных плошек Мехмеду скоро станет мало, рынок требует разнообразия. Я начал экспериментировать, делая упор на утилитарность. Сперва пошли глубокие миски с намеренно утолщенным, бронированным дном — такие отлично переносили резкие перепады температур в печи и служили гораздо дольше. Вытянуть идеально ровное дно без трещин оказалось той еще задачкой, требующей ювелирного контроля над мокрыми пальцами.

Затем настала очередь узкогорлых кувшинов. В здешнем климате и при специфике хозяйства Мехмеда тара под вино и масло ценилась на вес золота. Формирование узкого, высокого горлышка заставляло попотеть: стенка норовила оседать и складываться гармошкой внутрь под собственным весом. Приходилось держать ровное, не слишком медленное вращение круга и вытягивать горло постепенно, в несколько приёмов, давая глине чуть подсохнуть до кожетвёрдого состояния. Стенку изнутри я поддерживал гладкой, изогнутой палочкой, тщательно зашлифованной и смоченной водой, — вырезал её из дубовой щепы. Когда первый такой кувшин благополучно пережил сушку и его не повело, я позволил себе мстительную, самодовольную улыбку. Завершали линейку пузатые, широкие горшки для варки похлёбки — вместительные, с надёжными, загнутыми наружу краями.

Лукьян тем временем претерпевал метаморфозы не менее разительные, чем шмат глины на моем круге. Бывший посадский человек, интеллектуал и тряпка, врос в роль подмастерья так органично, словно занимался грязной работой всю сознательную жизнь. Вся суета с инфраструктурой легла на его плечи. Он часами топтал глину в корыте ногами, с ожесточенным усердием выискивая малейшие камушки, рубил принесенный сушняк на аккуратные поленья и безотрывно следил за языками пламени в нашей вырытой печи.

Физический труд, пусть и изнуряющий, но лишенный постоянного унижения, пошел ему впрок. Худые руки постепенно наливались жилистой силой, впалая грудь расправлялась. А самое главное — из его глаз исчезло то затравленное, серое выражение приговоренного к смерти скота. Появилась осмысленность. Он ощущал свою значимость в общем деле, понимал, что от качества замешанной им породы зависит наш общий успех.

По ходу дела я устроил толмачу экспресс-курс «юного керамиста». Работая, я постоянно бубнил себе под нос лекции, заставляя его слушать и вникать.

— Щупай, Лукьян. Дави пальцем, — приказывал я, бросая ему ком сырья. — Если мнётся туго, но поддаётся и держит форму, а к пальцам липнет лишь слегка — самое оно. Если размокла и лоснится — подмешай сухой глины, иначе поплывёт на круге.

Я учил его читать печь по оттенкам дыма: белый и густой означал сырость в дровах, когда вода выгорает; когда дым редеет и почти исчезает — пошёл ровный жар.

— И слушай звук, — наставлял я, щёлкая ногтем по остывшему горшку. — Звенит чисто — значит, прожглось как надо. Звук глухой, как по гнилому дереву, — ищи трещину, такой только на выброс.

И Лукьян схватывал эти премудрости на лету. Его пальцы нашли новое применение. Я доверил ему лепку мелкой фурнитуры. Толмач сидел на земле, высунув от усердия кончик языка, и тщательно выкатывал глиняные жгуты, превращая их в аккуратные ручки для кувшинов, формировал крышки с удобными пимпочками и вытягивал изящные носики-сливы. У него получалось ровно, без швов, и это экономило мне уйму драгоценного времени.

Тестовый период закончился, и мы заложили в агрегат первую по-настоящему объемную партию товара. Двадцать глубоких мисок и десяток пузатых горшков. Яма гудела, переваривая дрова, воздух над ней дребезжал маревом. К моменту выемки у меня живот свело от напряжения. Мы доставали изделия рогатинами, ставя их на сухую доску, и тут же начали ревизию.

Семнадцать мисок и восемь горшков издали нужный, высокий звон. Три плошки и два сосуда дали глубокие продольные трещины, превратившись в брак. Процент потерь оказался ожидаемо высоким — сказалось отсутствие нормальной заслонки, из-за чего в конце обжига внутрь ворвался сквозняк, устроив температурный шок. Я раздраженно отшвырнул лопнувший кувшин в кучу мусора, но ум понимал: для самодельной норы в земле и глины из-под ног результат более чем достойный. Я знал, как снизить процент брака к следующей загрузке, нужно только выложить горловину печи камнем поплотнее.

На следующее утро Мехмед прислал пару крепких мулов. Посуду аккуратно проложили сухой соломой в плетеных корзинах, и хозяин лично повел караван по извилистой тропе вниз, в местную деревню. Мы с Лукьяном остались у навеса, провожая процессию напряженными взглядами. От реакции покупателей зависела наша жизнь на ближайшие месяцы.

Хозяин вернулся во второй половине дня, когда солнце еще не начало клониться к западу. Его мулы шагали налегке. Едва завидев нас, Мехмед спрыгнул с седла и пружинистым шагом направился прямиком под навес. На его загорелом лице цвело нескрываемое, прагматичное удовольствие человека, сорвавшего куш без особых вложений.

— Подчистую, — произнес он, бросив на мой станок звонкий кожаный мешочек с монетами, чтобы обозначить триумф. Лукьян тут же оживленно зашептал перевод. — Бабы в деревне чуть не передрались. Местная завозная керамика стоит дорого, везут ее редко, а бьется она быстро. Твоя посуда разлетелась за полдня.

Мехмед внимательно посмотрел мне в глаза, и в его взгляде больше не было снисхождения к говорящему скоту. Появился оттенок делового уважения, признание чужой компетенции.

— Работай дальше, Сэмон. Сырья не жалей, — четко выговорил он мое имя, слегка коверкая гласные, но напрочь отбросив привычные «эй, казак», «эй, ты».

Это маленькое фонетическое изменение значило невероятно много. Оно цементировало наш новый статус.

Изменилось и поведение охраны. Юсуф, чьё лицо всё еще украшал живописный лиловый расплыв после моего удара, пару раз проходил мимо нашего укрытия. Он останавливался поодаль, сверлил меня уничтожающим, колючим взглядом исподлобья, поигрывая рукоятью плети, но ближе чем на пять шагов подойти не смел. Мехмед явно провел с ним воспитательную беседу, популярно объяснив, что один толковый гончар приносит казне куда больше пользы, чем десяток сторожевых псов. Юсуф мог шипеть проклятия сквозь зубы, но тронуть нас ему запретили под страхом суровой расправы.

Более того, общий контроль над нашей «фабрикой» ощутимо ослаб. Теперь нас проведывали лишь один раз за сутки — кто-то из надсмотрщиков лениво заглядывал под навес, убеждался, что круг вертится и рабы на месте, и тут же уходил в тень. Оставшееся время мы с толмачом были предоставлены сами себе.

Я четко фиксировал эти изменения. Это была не свобода в прямом смысле, но это было критически важное расширение зоны доверия. Психологическая удавка ослабла. Я продолжал вести себя как идеальная тягловая лошадь, не совершая резких движений, не оглядываясь по сторонам с воровским видом. Пусть они привыкнут к мысли, что мы смирились с участью и полностью растворились в ремесле. Чем сильнее они в это поверят, тем проще нам будет исчезнуть, когда наступит час.

Наши кандалы по-прежнему брякали по утрамбованной земле — снять их Мехмед нам пока не позволил, то есть не распорядился, но зато распорядился оставлять нас ночевать прямо под навесом. Обжиг требовал контроля, а гонять нас в подвал туда-сюда стало невыгодно.

С наступлением темноты, когда усадьба погружалась в сон, а над горами вызвездило черное анатолийское небо, мы с Лукьяном ложились на циновки недалеко от тлеющей печи и начинали тихий разговор. Говорили почти шепотом, едва шевеля губами, чтобы не привлекать к себе внимания на случай, если кто-то из охранников, совершающих обход, понимает немного русскую речь. Мы систематизировали каждую кроху информации.

— Пост на северной тропе меняется в полночь, — шелестел толмач, глядя в угли. — Никос говорил, там обрыв, можно соскользнуть, если не знать брода.

Я кивал в темноте, мысленно чертя карту местности в голове. Я запоминал расположение троп, расписание патрулей, прикидывал направление к спасительному побережью Черного моря. Мой внутренний стратег собирал пазл по кусочкам. Бежать прямо сейчас, с голыми руками, звенящим железом на лодыжках и без припасов, означало добровольно сунуть голову в петлю. Нам нужно время. Время, чтобы накопить сухари, добыть инструмент для снятия оков (или дождаться, пока их снимут) и составить безупречный маршрут. А пока — я буду лепить горшки, улыбаться Мехмеду и ждать. Терпение — оружие тех, кто намерен выжить и нанести удар последним.