— Создание посуды — это не просто лепка, — продолжал я, вкладывая в слова максимальную убедительность. — Это долгий процесс. Пока я формую горшок на круге, глина сохнет. Мне нужен кто-то, кто будет непрерывно мять и размешивать новую партию глины ногами, доводя её до нужного состояния. Мне нужен тот, кто будет неусыпно следить за огнём в печи, подкидывать дрова, пока я занят тонкими деталями. Если я буду делать всё это один… — Я развёл руками. — Я буду работать вдвое, а то и втрое медленнее. Ты получишь в три раза меньше кувшинов. Если буду работать со случайным человеком — ручаться за результат не могу. А с Лукьяном мы сработались ещё в трюме галеры. Я знаю, как им управлять. Он послушный.
Я замолчал, давая Лукьяну возможность перевести эту пламенную речь. Толмач лопотал по-турецки, и я видел, как в его глазах замелькала отчаянная надежда.
Мехмед слушал. Его взгляд скользил по моему лицу, затем переместился на Лукьяна, который тут же инстинктивно втянул голову в плечи. Хозяин виноградников молчал долго. В подвале было слышно только наше дыхание. Даже мистер Крыс притих.
Расчёт Мехмеда был очевиден, как дважды два. Два раба на поле, таскающие воду, приносят стабильную, но весьма ограниченную пользу. Тем более, что один из них, Лукьян, явно не тянет лямку и скоро просто сдохнет от истощения. А вот два раба, производящие дефицитную керамику… Это уже совсем другой уровень рентабельности. Горшки нужны постоянно, они бьются, они нужны для хранения вина, масла, воды. Миски для еды. Излишки можно и нужно продавать соседям. Вопрос заключался лишь в одном: не блефует ли этот странный русский казак? Не пытается ли он просто увильнуть от тяжёлой работы под солнцем?
— Хорошо, — наконец произнёс Мехмед. Голос его звучал сухо и резко, как треск сухой ветки. — Я дам тебе три дня.
Я внутренне выдохнул, но лица не изменил. Три дня. Это очень мало для полноценного цикла, учитывая сушку и обжиг, но деваться некуда.
— Три дня, — перевёл Лукьян, и я уловил в его голосе дрожь облегчения. — Хозяин говорит: если через три дня он увидит посуду, которую не стыдно поставить на стол… ты останешься мастером. А я — твоим помощником.
Мехмед сделал шаг ко мне, почти вплотную. От него пахло терпким табаком и пылью.
— Если нет, — добавил он, и его глаза превратились в узкие щёлки, — вы оба вернётесь на террасы. И каждый получит по двадцать ударов плетьми. Лично прослежу.
Условия были озвучены. Ставки сделаны. Двадцать ударов сыромятной плетью для хлипкого Лукьяна — это гарантированный билет на тот свет. Для меня — инвалидность на месяц.
— Договорились, — я кивнул, глядя прямо в глаза Мехмеду. — Но мне нужно кое-что ещё.
Я опустил взгляд на свои ноги.
— Сними кандалы, эфенди. Я не могу работать на гончарном круге, когда между ног болтается тяжёлый кусок железа. Мне нужна свобода движений ног, чтобы крутить круг. В цепях я ничего не сделаю.
Мехмед рассмеялся. Это был короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. Скорее, удивление от наглости просьбы.
— Ты слишком много на себя берёшь, казак, — перевёл Лукьян слова хозяина; голос толмача дрожал от страха за мою дерзость. — Охрану мою бьёшь, убытки приносишь, условия ставишь… и поблажек при этом просишь?
Мехмед покачал головой, и его лицо снова стало каменным.
— Кандалы останутся. Я не сниму с тебя железо, пока не увижу, что ты чего-то стоишь. Но… — он сделал пренебрежительный жест рукой, — я прикажу кузнецу удлинить цепь на локоть с лишком. Работай сидя, если нужно — как сможешь. А сниму их… только когда заслужишь. И если заслужишь.
Я стиснул зубы. С одной стороны — полный провал моей идеи избавиться от оков. С другой — увеличение цепи даст хоть какую-то амплитуду для пинка маховика. Придётся изворачиваться.
— Идёт, — сказал я ровно.
Через час меня, вонючего, с засохшими корками грязи, вывели во двор.
«Прощай, мистер Крыс. Не поминай лихом!» — подумал я.
Солнце, почти достигшее зенита, ударило по глазам, но свежий горный ветер показался сладким, как мёд. Меня сопровождал один из охранников — тот, что постарше и поспокойнее. Он молча показал мне направление деревянным древком дубинки. Оружие у него было так себе, но в моей ситуации хватило бы и мухобойки.
Местный кузнец удлинил мне цепь кандалов, как и обещал Мехмед.
Затем мы спустились к ручью, который весело бежал по каменистому руслу, огибая территорию усадьбы. Я подошёл к самому краю воды, где берег образовывал небольшой крутой обрыв. Присел на корточки, звякнув кандалами. Теперь я мог свободно расставить ноги на ширину плеч.
Запустив пятерню в сырую землю у самой кромки воды, я зачерпнул внушительный кусок породы. Пальцы тут же ощутили знакомую плотную структуру. Я принялся разминать ком обеими руками, растирая его между ладонями. Глина поддавалась тяжело, но верно. Она была вязкой, жирной, как хорошее сливочное масло, и совершенно однородной. Ни песчинок, ни мелких фракций кварца — вода веками вымывала отсюда весь мусор, оставляя чистейший материал. Цвет у неё был благородный, с лёгким красноватым оттенком, обещающим красивый терракотовый тон после правильного обжига.
Я раздавил небольшой кусочек между большим и указательным пальцами — пластичность была великолепной. Материал не крошился и не рвался по краям.
На моих губах сама собой появилась улыбка. Впервые за много дней я искренне улыбнулся. Это была не усмешка висельника и не циничный оскал. Это была радость мастера, нашедшего отличный инструмент. С такой глиной можно было творить.
Мне позволили ополоснуться в ручье под присмотром.
Ещё через час к месту моих раскопок привели Лукьяна. Толмач спускался по склону неуверенной, вихляющей походкой. Охранник подтолкнул его в спину, и Лукьян едва не покатился кубарем по камням.
Увидев меня, сидящего по локоть в грязи у ручья, толмач замер. На его лице отражалась гремучая смесь эмоций. С одной стороны — явное облегчение от того, что его всё-таки отмазали от каторжной работы на террасах под палящим солнцем. С другой — подлинная, почти животная паника перед неизвестностью.
Он подошёл ближе, озираясь на охранника, который лениво устроился в тени кипариса, и зашептал, сжимая руки на груди:
— Семён… Есаул… Ну вот правда. Я же ничего не смыслю в этих горшках. Вообще ничего. У меня руки из задницы растут, ты же видел. Я миску удержать не смог! Если у нас ничего не выйдет… он нас убьёт. Двадцать ударов плетью, Семён! Я и пяти не выдержу. Не знаю, справлюсь ли с этим…
Я поднялся, отряхивая колени от налипшей земли, и подошёл к нему. Положил свою грязную ладонь ему на худое, вздрагивающее плечо. Хлопнул, может быть, чуть сильнее, чем следовало.
— Успокойся, Лукьян, — сказал я твёрдым, спокойным голосом. Вожак доносит уверенность не через суть слов, а через интонацию. — Выдохни. Никто не заставит тебя лепить фарфор династии Мин или расписывать чашки лазурными узорами. Ты вообще к формовке не притронешься.
Толмач недоверчиво моргнул, его кадык судорожно дёрнулся.
— Эмм… А? А что тогда? — пискнул он.
— Твоя задача проста, как мычание, — я указал рукой на берег. — Будешь копать эту жижу. Будешь перебирать её пальцами, выискивая каждый мелкий корешок и камушек. А потом будешь размешивать её ногами в корыте до состояния густого теста. Размешивать, Лукьян. Ногами. Как виноград давят, только в грязи. И дрова рубить будешь. Это ты осилишь?
Лукьян перевёл взгляд с ручья на свои руки, потом на ноги. Сглотнул.
— Ну… ногами размешивать — это я смогу, наверное. И дрова…
— Сможешь. Ничего сложного, только потей да работай. А горшки… — я покрутил в воздухе кистями рук, — горшки — моя забота. Учиться будешь на ходу, по мере надобности. Главное — делай ровно то, что я говорю, и не суетись. Понял?
Лукьян часто-часто закивал, и в его глазах паника немного отступила, уступив место покорной решимости.
Мехмед сдержал слово в главном — нам выделили рабочее пространство. Это оказался старый, покосившийся навес, притулившийся к глухой каменной стене одной из хозяйственных построек, неподалёку от конюшни. Место было скромным: три ветхие стены, сплетённые из лозы и обмазанные глиной, и прохудившаяся крыша из камыша, сквозь которую местами пробивались солнечные лучи. Под ногами — плотно утрамбованный, почти каменный земляной пол. Раньше здесь, судя по запаху и остаткам хлама, хранили сломанный инвентарь и какие-то дырявые корзины.
Но для нас это были царские хоромы. Здесь была тень. Сюда почти не залетал ветер. И здесь мы были относительными хозяевами ситуации.
Не теряя ни минуты из отведённых нам трёх суток, я сразу же приступил к подготовке. Время работало против нас. Я притащил старое, выдолбленное из цельного ствола корыто, найденное под навесом, и поручил Лукьяну отмыть его в ручье. Затем заставил его копать глину.
— Вот так, смотри, — я показывал ему, вгрызаясь самодельной деревянной лопаткой в вязкий пласт на берегу. — Снимаешь верхний слой, там корни и трава, он нам не нужен. Берёшь то, что глубже. И сразу, пальцами, перетирай каждый комок. Найдёшь камешек, корешок или мусор — выбрасывай. В глине не должно быть ничего лишнего.
Лукьян, кряхтя и сопя, принялся за дело. Работа грязная, муторная, но он вцепился в неё с отчаянием утопающего.
Пока он добывал сырьё, я занялся главной инженерной задачей — поиском гончарного круга. Полноценный маховик с шестернями здесь не собрать, это факт. Нужна примитивная, но надёжная конструкция.
Я битый час бродил вдоль русла ручья, звеня удлинённой цепью, выискивая подходящий материал. Наконец, среди перекатов, я заметил то, что искал. Плоский, гладкий валун. Река шлифовала его десятилетиями. В диаметре он был примерно в полтора локтя — вполне достаточно для основы.
— Лукьян! Бросай грязюку, дуй сюда! — крикнул я, пытаясь сдвинуть камень с места.
Вдвоём, надрываясь и матерясь сквозь стиснутые зубы (мои рёбра недвусмысленно напоминали о недавнем, да и о давнем тоже), мы вытащили этот гранитный блин на берег и докатили до навеса.
Дальше пошла работа плотницкая. Я выпросил у охраны топор, поклявшись всеми святыми, что не собираюсь никого убивать. Нашел крепкий, толстый кол из дуба, заострил его с одного конца и вбил в земляной пол прямо по центру нашей мастерской, оставив торчать над поверхностью примерно на сантиметров шестьдесят. Верхушку кола я стёсывал долго и тщательно, стараясь сделать её максимально ровной и гладкой.
С камнем пришлось повозиться. В центре валуна мы наметили углубление и принялись выбивать его острым железом — неподалёку нашёлся старый зубилообразный обломок. Били по очереди, аккуратно, терпеливо, крошка за крошкой. Камень не поддавался, звенел, отдавал в руки, но понемногу уступал. Через некоторое время в нём образовалось глухое, неровное отверстие — достаточное, чтобы насадить его на кол.
Затем мы с толмачом водрузили наш каменный валун на этот шип. Я нашел немного старого, прогорклого бараньего жира в выброшенном кувшине у конюшни и густо смазал им место соприкосновения дерева и камня.
Конструкция получилась топорной. Примитивной до безобразия. Я толкнул камень рукой.
Валун со скрипом, тяжело, но провернулся вокруг своей оси. Он сделал полтора оборота и замер.
Я выдохнул, утирая пот со лба. Баланс был, конечно, не идеальным, камень слегка «восьмерил», но ось держала. Для создания грубой, утилитарной посуды без тонких стенок этого должно было хватить. Работать придётся сидя на земле, раскручивая камень одной рукой, а другой — формируя мокрую глину. Это будет адская мука для моих отбитых боков, но выбора не оставалось.
— Ну что ж, мистер Крыс, — пробормотал я, вспоминая своего друга по «карцеру», глядя на собранный агрегат. — Производственная линия запущена.
Счёт пошёл. Тик-так. У нас оставалось в распоряжении не так много времени, чтобы вылепить, высушить и обжечь достаточное количество горшков, доказав Мехмеду, что я стою больше, чем разбитая накануне миска. И доказать самому себе, что есаул Семён способен выжить даже на дне этого басурманского мира.
Склизкая, прохладная грязь с чавканьем лезла сквозь пальцы, обволакивая кожу серой пленкой. Я сидел на корточках у самого края берега, швыряя очередную пригоршню влажной породы в выдолбленное деревянное корыто. Солнце методично пропекало спину сквозь тонкую льняную ткань рубахи, заставляя заживающие рубцы пульсировать в такт ударам сердца.
Лукьян топтался прямо в корыте. Толмач высоко задрал штанины, обнажив худые, покрытые ссадинами икры, и с отчаянным усердием месил сырьё босыми ступнями. Железная цепь, болтающаяся между его лодыжек, при каждом шаге погружалась в жижу, оставляя ржавые разводы. Со стороны это походило на древний процесс выжимания виноградного сока, только вместо рубина ягод под ногами чавкала беспросветная серость.
Серость моего текущего бытия…
— Дави тщательнее, толмач, — скомандовал я, выуживая из поднесенной порции острый осколок кварца и отбрасывая его в траву. — Чувствуешь комки или камешки — сразу выбирай. Оставишь хоть один хрящ внутри, вся эта радость лопнет к чертовой матери при нагреве. Пятками проминай, всем весом вдавливай. Только будь осторожен, чтобы не поранить ступни ног, а то ещё зальёшь тут всё кровью, хах.
Лукьян шумно втянул воздух носом, отирая летящий в глаза пот грязным предплечьем, и с утроенной силой зачавкал по дну деревянной бадьи. Я долил немного воды из кувшина, наблюдая, как мутная жидкость неохотно впитывается в густую массу. Физика процесса всплывала в голове отдельными, яркими вспышками воспоминаний из прошлой жизни.
— Глина должна стать податливой, как тесто для хлеба, — принялся я вслух проговаривать алгоритм, чтобы лучше закрепить его в памяти. — Мягкая, сговорчивая основа. К рукам липнуть не имеет права. Если пересушим — покроется трещинами от первого же хорошего жара. А перельем воды сверх меры — расползется на круге, как весенний сугроб. Лови эту грань пятками, Лукьян.
К тому моменту, когда вечерние сумерки начали стирать очертания дальних террас, на нашем импровизированном верстаке покоился плотный, однородный ком размером с два хороших кулака. Я хлопнул по нему ладонью, проверяя плотность — звук вышел глухим, правильным. Материала с лихвой хватало на первую партию утвари. Найдя в куче хлама кусок старой холстины, я щедро вымочил его в ручье и плотно укутал нашу заготовку, отрезая доступ сквознякам. Завтра начнется главное.
Утро второго дня встретило нас прохладной росой. Я уселся на расстеленную циновку перед собранным агрегатом. Гранитный валун, насаженный на дубовый штырь, покоился в ожидании работы. Оторвав от общего кома хороший кусок, я скатал его в ровный шар, с силой бросил точно в центр камня и обильно смочил ладони водой.
Левая рука уперлась в грубый край валуна, давая изначальный толчок. Камень со скрипом провернулся на жировой смазке. Пришлось задействовать всю мощь плечевого пояса, чтобы придать камню нужную инерцию. Как только диск набрал приемлемый ход, я пустил в дело правую руку, пытаясь отцентровать влажную массу.
Первая попытка обернулась полным и безоговорочным фиаско.
«Это фиаско, братан!» — как сказал бы Мехмед, увидев процесс…
Нет, он бы так не сказал, а влепил бы мне пару ударов плетью для профилактики.
Сарказм во мне не унывал ни на секунду.
Неподатливая глина начала вихлять под пальцами, уходя с оси. Стенки моментально вытянулись неровными буграми, а дно просело вбок. Мгновение — и уродливая воронка с хлюпаньем сложилась сама в себя, обдав мои колени веером грязных брызг. Я зло скрипнул зубами, сгреб испорченную заготовку, смял её в бесформенный комок и с силой впечатал обратно.
— Бляха! — воскликнул я раздосадованно.