Днём я был другим человеком. Железный есаул, инноватор, командир. Пример для подражания. Ни один казак в остроге не видел и тени моей ночной слабости. Моя воля была натянута, как тетива, и я контролировал каждый свой жест, каждый взгляд. Я знал, что люди смотрят на меня, следуют за мной, доверяют моим решениям, и они должны видеть скалу, а не разбитое корыто. Но Белла видела всё. Она замечала, как я невольно вздрагиваю, когда кто-то сзади хлопает дверью, или как мои глаза на мгновение становятся пустыми, когда я смотрю на горизонт.

Чтобы не сойти с ума и не спиться, я загрузил себя работой и спортом. С помощью Ерофея и Ермака (как всегда) мы соорудили площадку с турниками и брусьями — диковина для этих мест, но я вбивал в головы парням простую истину: настоящий казак должен быть воином и защитником, а не ряженым клоуном в блестяшках с пузом.

— Ну-ка, Игнат, ещё три раза! — кричал я, давая нагоняя казаку, подтягивающемуся на грубой перекладине. — Спина должна быть как дубовая плаха! Ты в дозоре должен не просто сидеть, а быть готов из любого положения в седло влететь и саблей махнуть так, чтоб у татарина голова раньше тела на землю упала!

Я пропагандировал физкультуру с фанатизмом неофита. Мы бегали по степи недалеко от острога, отрабатывали рукопашный бой, и я сам был впереди всех. Спорт помогал сжигать то внутреннее напряжение, которое раньше вызывал страх и неуверенность.

Мой мышцы постепенно возвращались, наливаясь силой и рельефом. Моя кожа загорела на солнце и стала упругой. Я чувствовал себя одним из тех фитнес-тренеров, которые щеголяют в дорогих залах, только работал я не за деньги и «приватные беседы» с клиентками в тренерской, а за идею — за уверенную охрану рубежа и поддержание процветания жизни на нашей территории.

Белла не сетовала и не лезла с советами. Она просто следила, чтобы у меня всегда была чистая одежда и калорийная еда. Её персональная готовка — это было нечто. Жирный наваристый борщ с пампушками, чесноком и толстым слоем сала, каши с маслом, томлёное мясо в печи. Она буквально откармливала меня, возвращая телу забытую мягкость жизни.

Прохор, наш лекарь, периодически заглядывал к нам, осматривал меня и довольно кивал.

— Идёшь на поправку, Семён. Тело-то у тебя крепкое, вон как мясо наросло, — Прохор теперь, кстати, частенько сидел над книгами. — Я через купцов твоих по блату книжки достаю: и наши, столичные, и заморские. С трудом идут, не всякий найдёт, да и цена кусается, но берём. В наших читаю легче, а к немецким приноровился: гляжу на рисунки, сверяю с нашими названиями, слова чужие по складам разбираю, запоминаю понемногу. Даже словарёк раздобыл — худой, правда, да всё ж подмога. Читаю вот мало-помалу, хоть и язык ломаю. Понимаю теперь многое; и то, что мы раньше, до тебя, людей больше калечили, чем лечили.

— Да, я осведомлён о твоих приобретениях, — ответил я. — Всё же через Беллу проходит. Молодец, развивайся. Если что — спрашивай, когда у меня будет свободное время, вместе попробуем разобраться в твоих заморских картинках.

Я слушал его и улыбался. Острог менялся вместе со мной. Мы профессионализировались в самом буквальном смысле этого слова, не слишком отставая от уровня рейтарского строя. И это давало мне силы вставать каждое утро, даже если ночь была полна призраков.

Вечера в нашей избе были тихими и очень уютными. Я сидел у стола, чистя детали новой пищали, а Белла занималась какими-то своими женскими делами. В один из таких вечеров она подошла ко мне, неся небольшую резную шкатулку. Села рядом, положила голову мне на плечо.

— Семён, помнишь бусы те? — тихо спросила она, открывая крышку. — Те, что ты мне из московской поездки через Бугая передал?

Я посмотрел на бусы — яркие, переливающиеся в свете огарка свечи. Я и забыл про них напрочь в этом круговороте событий.

— Храню их бережно, — она провела пальцами по бусинам. — Каждую ночь их доставала, когда тебя не было. Надеялась, что если бусы целы, то, может, и ты где-то там дышишь. Ни разу тебя из памяти не стирала, Семён. И никого другого рядом даже представить не могла. Ты у меня один, хоть на этом свете, хоть на том.

Я отложил затвор пищали и обнял её за плечи. В горле встал ком. Эта простая, бесхитростная верность била под дых сильнее любого вражеского удара.

— Да уж, Белла, — я усмехнулся, прижимая её к себе. — Мы с тобой прошли через огонь, воду и такие медные жепы, что любому воинствующему аге в страшном сне не приснятся. Врагу такого не пожелаешь, честное слово. Но гляди-ка — выстояли. И вместе. Нашу жизнь точно скучной не назовёшь!

Она рассмеялась — звонко, заливисто, и от этого смеха по моему телу разлилось такое мощное, спокойное тепло, что я на мгновение даже забыл о своём ПТСР. В ту ночь я заснул мгновенно — и впервые за долгое время мне не снились вёсла и удары палками по хребтине. Мне не снился Юсуф. Мне снилось только бескрайнее море ковыля и улыбка женщины, которая вытащила меня из небытия своей любовью. Наши отношения обрели ту самую глубину, которую не купишь за золото. Это была связь двух людей, которые видели дно и решили, что больше туда не вернутся.

* * *

Мысль о венчании пришла ко мне внезапно, когда я наблюдал, как в лучах заходящего солнца Белла развешивает бельё. Раньше, в моей прошлой жизни, я бы только хмыкнул на предложение связать себя узами брака официально. «Просто штамп в паспорте и ничего более. Хотя нет, не просто. Хуже, чем просто. Многие Наташки двадцать первого века, вступая в брак, уже с самого начала думают, как будут делить имущество своего мужа в случае развода. Думают и делятся этим в Говнограме, пытаясь промывать мозги более молодому женскому поколению. Так что однозначно — нет!» — сказал бы я уверенно. Но здесь, среди конского навоза, сабель, пушек, бесконечной степи, всей этой искренности бытия, всё ощущалось иначе. Здесь в людях было гораздо меньше фальши, а ритуалы имели особый смысл. Мне хотелось, чтобы она была моей не только перед людьми и собой, но и перед этим суровым донским небом.

Я подошёл к ней, обнял сзади за талию. Она откинула голову мне на плечо, пахнущая приятной свежестью.

— Белла, я тут подумал… — начал я, чувствуя себя странно неловким. — Может, нам обвенчаться пора? Чтобы всё по уму, по закону казачьему. Чтобы дед Матвей нас в церкви благословил.

Она замерла на мгновение, потом медленно повернулась в моих руках. В её глазах не было удивления — только какая-то бездонная, тихая нежность.

— Я давно твоя, Семён, — ответила она просто, поправляя ворот моей рубахи. — Запись в бумаге или венец не изменят того, что у меня в сердце. Но если ты этого хочешь… если тебе так будет спокойнее — я буду рада. Буду самой счастливой есаульской женщиной в Диком Поле.

Я прижал её к себе нежно. Венчание. Это казалось единственно правильным и логичным продолжением нашей одиссеи, единственно верным началом новой главы. В Тихоновском остроге строилась новая жизнь, которую я теперь ценил ещё больше, чем до столичного «путешествия». И за эту жизнь я был готов драться до последнего грамма пороха, до последнего вздоха.

* * *

Солнце только-только начало припекать, выгоняя остатки ночной прохлады из щелей бревенчатых стен, когда на горизонте показалось облачко пыли. Дозорные на вышках зашевелились, звякнуло железо пищалей, но тревогу поднимать не стали — скакал одиночка и не враг, судя по всему.

Через полчаса во двор Тихоновского, тяжело дыша и едва не задевая плечом створку ворот, влетел запылённый гонец. Коняга под ним была в мыле, бока ходили ходуном, а сам парень выглядел так, будто его три дня жевали и наконец выплюнули.

Я стоял у конюшен, обсуждая с Ермаком ремонт одной из телег. Гонец, спросив у встречающего казака про есаула Семёна, неловко сполз с седла и, припадая на одну ногу, направился прямиком ко мне. Рука его судорожно шарила в кожаной сумке на боку.

— Есаул Семён Прокофьевич? — прохрипел он, вытирая лицо грязным рукавом, отчего по щеке размазалась серая полоса. — Тебе пакет. Из самой Москвы. Наказывали лично в руки отдать.

Я принял увесистый свёрток, запечатанный тёмным воском с оттиском… знакомого перстня. Бумага была плотной, дорогой, и даже сквозь дорожную пыль и фоновый душок навоза я уловил едва заметный, призрачный аромат лаванды. Лиза? Сердце в груди предательски ёкнуло, напоминая о тех жгучих московских ночах, когда мир казался чуть менее кровавым и куда более предсказуемым. Лиза. Я кивнул гонцу, велел ребятам накормить его и коня, а сам ушёл в избу, в свою рабочую комнату, сел за стол, чувствуя, как пальцы едва заметно подрагивают, когда я ломал печать.

Внутри оказалось длинное письмо, исписанное ровным, летящим почерком Елизаветы Дмитриевны. Она не тратила времени на пустые причитания, сразу переходила к делу. Задумка расширить торговлю была расписана с такой дотошностью, что любой толковый счетовод позавидовал бы. Она предлагала задействовать новые склады в Воронеже, пустить обозы по более восточным дорогам и, что самое важное, увеличить поставки моей фирменной глазурованной керамики (да, она тоже стала моим крупным покупателем, а я, в свою очередь, расширил артель гончаров). Но в самом конце, под плотными строчками расчётов и дорожных прикидок, я нашёл краткую, сдержанную приписку: «Рада, что жив. Береги себя».

Я прочитал эти последние слова дважды, чувствуя, как в горле встаёт сухой ком. В них не было пафоса или надрыва, только тихая, горьковатая благодарность женщины, которая, вероятно, оплакивала меня и теперь пыталась осознать, что я снова дышу этой полынной степью. Я вспомнил её лицо в полумраке московской усадьбы — сосредоточенное, волевое и в то же время удивительно беззащитное. Вины я не чувствовал, нет. Между нами всегда была честность… насколько вообще уместно здесь использовать это слово.

— Семён? Ты чего там застыл, как истукан каменный? — голос Беллы, вошедшей в комнату, заставил меня вздрогнуть.

Я быстро сложил письмо, пряча его в ладонь. Белла подошла ближе, заглядывая мне в лицо своим цепким, всё понимающим взглядом. Она почуяла этот чужой запах дорогой бумаги раньше, чем я успел что-то сказать. Её ноздри едва заметно дрогнули.

— Из Москвы весточка? — она приподняла бровь, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что я невольно усмехнулся.

— Из Москвы, — подтвердил я, доставая чистый лист бумаги. — Дела, Белла… Елизавета Дмитриевна хочет больше товара. Степь требует оборота, а острог — звонкой монеты. Сама же знаешь, пушки на голом энтузиазме не стреляют, так сказать.

Я принялся писать ответ. Перо скрипело по бумаге, выплескивая мои мысли. Я не стал отделываться лишь формальностями. Расписал ей встречное предложение: увеличить объём ещё больше, чем она предложила, и гнать часть её товара (дорогие кожи, меха, тонкое сукно) дополнительно через моего нового турецкого партнёра. Человек надёжный, обкатанный. Грех было не воспользоваться таким инструментом для увеличения прибыли.

В конце письма я замер, глядя, как капля чернил медленно подсыхает на кончике пера. Нужно было что-то добавить. Что-то личное, но не переходящее грань.

«Добро всегда помню, Лиза. Если понадобится помощь — знаешь, где найти», — вывел я, чувствуя, что это самое честное, что я могу ей предложить.

Но гонец привёз не один пакет. Вторая депеша была запечатана тёмным сургучом с оттиском печати. Я вскрыл её и хмыкнул — ротмистр фон Визин оставался верен себе. Сухой военный слог, никакой воды, только факты, приправленные его специфическим прусским юмором.

«Семён, ты либо заговорённый, либо чёрт тебя хранит в своём кармане. Рад знать, что ты снова на ногах, в строю, а не кормишь червей в Анатолии. Есть дело, требующее твоего специфического взгляда на мир. Подробности при встрече. Свидимся в скором будущем», — писал Карл Иванович.

Я представил его выправку, справедливый взгляд, отеческую улыбку и безупречные усы. «Дело» у фон Визина… хм… могло означать либо большую драку, либо тонкую политическую интригу, от которой за версту несло жареным. Похоже, в Москве или на границах заваривалась каша, в которой мои навыки «Рэя Донована» могли оказаться решающими.

Но и это было не всё. Следом за письмом ротмистра шёл небольшой свиток от стольника Голицына. Тот писал куда более витиевато, рассыпаясь в комплиментах моим «невероятным талантам», которым любая невзгода — как слону дробина. Намёки на «возможное продвижение по службе» и настойчивая просьба прибыть в Москву в обозримом будущем читались между строк как приказ, завуалированный под приглашение на бал. Голицын был игроком крупного калибра, и если он начал прощупывать почву под моими ногами, значит, в Кремле про Тихоновский острог теперь знали не только как о «непонятной избушке» в степи. Сначала мой приезд в столицу, где я навёл шороху в Разрядном приказе, потом моя «погибель», потом чудесное «воскрешение» — гордо, статно, верхом на коне, а затем подъём хозяйства острога и ближайших хуторов. Оно и понятно… Хе-хе-хе.

Yeah, boy!

Я медленно сложил все письма, чувствуя, как в комнате стало тесно от этих столичных амбиций. Ларец щёлкнул замком, пряча в себе бумажные свидетельства моей «другой» жизни. Москва — это коварное искушение. Хмм… Москва — это и большие возможности.

Но сейчас я смотрел на свои руки, покрытые свежими мозолями от сельской работы, и понимал, что не готов менять этот свободный степной воздух на столичную духоту.

— В Москву? — Белла стояла за спиной, положив руки мне на плечи. Её пальцы мягко массировали напряжённые мышцы.

— Не сейчас, — ответил я, накрывая её ладонь своей. — Звучит заманчиво, но всему своё время. В Москву нужно ехать с позиции сильного, а не просителем. Мы ещё не всё здесь доделали.

Вместо сборов в дорогу я отправился на плац. Степной ветер тут же выдул из головы остатки московских интриг, заменив их приятной острожной рутиной, по которой я так скучал в плену. А точнее, свободным процессом созидания (созидание кувшинов у Мехмеда не в счёт, свободой там и не пахло).

Остап гонял молодняк, и зрелище это было не для слабонервных.

— Ноги! Ноги держи, салага! — рявкал есаул, его физиономия становилась пунцовой от напряжения. — Ты пику держишь или девку за подол лапаешь? Упор должен быть такой, чтоб тебя конь с ног не сбил!

Я пристроился рядом, наблюдая, как пара десятков молодых парней пытается синхронно работать в строю. Координация — беда. Каждый сам по себе, каждый — герой-одиночка, а в настоящей сече это верная смерть.

— Остап, позволишь? — я шагнул в круг. — Ребята, внимание на меня! Вы сейчас — не одиночные люди. Вы — звенья одной цепи. Если одно звено лопнет — вся цепь в мусор. Ну-ка, как там тебя… Федька, попытайся меня ткнуть. Не бойся, есаул не сахарный, не растает.

Парень замахнулся, но я легким движением ушёл с линии атаки, перехватил древко и мягко, но убедительно приложил его плечом о землю. Пыль взметнулась облачком.

— Скорость — это хорошо, — сказал я, помогая ему подняться. — Но равновесие важнее. В степи тебя не один татарин атаковать будет, а трое или даже четверо. И если ты после первого выпада на ногах не устоишь — всё, пиши пропало. Давайте еще раз, медленно. Раз — выпад, два — щит к щиту, три — шаг назад. Синхронно! Как сердце стучит, так и вы ходить должны!

Мы работали до седьмого пота. Я чувствовал, как ПТСР, этот мрачный вечный спутник, потихоньку отступает под натиском физической усталости. Когда мышцы горят, а лёгкие качают сухой воздух, для галерных призраков просто не остается места. Остап довольно крякал, глядя, как парни потихоньку начинают чувствовать плечо соседа. Это была настоящая работа. Чистая, понятная, сплочённая, мужская, братская.