Вечером я заглянул в мастерские. Сначала в плотницкую — Ермака там не нашёл. Затем направился к «повелителю металла». Ерофей в кузнице колдовал над каким-то хитроумным запором. Искры летели снопами, озаряя его закопчённое лицо.

— Гляди, Семён, — он протянул мне стальную накладку, украшенную тонким гравированным узором в виде степных трав. — Ермак шкатулки режет из морёного дуба, а я вот оправы лажу. Заезжий купец из Воронежа увидел, глаза как плошки стали. Говорит, в городе за такую работу тройную цену дадут.

Ермак, сидевший рядом, согласно кивнул, обдувая опилки с изящной крышки.

— Семён, мы тут подумали… Раз керамика твоя так хорошо пошла, может, нам общий промысел завести? Разную бытовую утварь делать, для богатых домов и не только. Из глины, дерева, железа. Вещицы-то выходят — залюбуешься. Казак ведь тоже красоту любит, не только саблей махать. Тебе ли не знать.

Я вертел в руках холодную сталь, любуясь игрой света на узоре. Это была уже не просто кустарщина. Это был бренд «Тихоновский».

— Делайте, братцы, — я одобрительно хлопнул Ерофея по плечу. — Хасану заодно передам образцы. Мехмед, помню, любил скупать красивые безделушки для дома. Уверен, туркам это по душе придётся. Да и татарам тоже, с ними Хасан тоже дела имеет.

Жизнь шла в контролируемой колее. Неделя за неделей. Я старался изо всех сил привыкать к мысли, что больше не нужно бежать и вздрагивать от каждого шороха за дверью. Хаоса больше нет, есть только работа, планы и люди, за которых я в ответе. ПТСР, конечно, никуда не делся, периодически ночью я всё ещё вскидывался, хватая рукой нож, но я постоянно ощущал фибрами души, что рядом есть Белла, а за стеной — мой острог, мой дом. И это было чертовски приятное, успокаивающее чувство.

* * *

Утро выдалось на удивление спокойным. Я стоял у коновязи, наблюдая, как Игнат, уже бывалый разведчик, натаскивает новобранца на правильную посадку в седле. Рыжий парень теперь сам был тем, кто гонял молодых так, как я когда-то гонял его самого (до столичной поездки) — с матерком, подзатыльниками и редкими, но меткими похвалами. Круг замкнулся, и это доставляло мне тихое удовлетворение наставника. Я попивал из глиняной кружки горячий взвар на травах — Прохор настаивал, чтоб я пил это пойло каждое утро, «для укрепления нутра», — и жмурился от мягкого осеннего солнца, которое уже не жгло, а просто грело, по-отцовски, без надрыва.

И тут дозорный на южной вышке гаркнул так, что воробьи с крыш куреней брызнули в стороны.

— Конный одиночный! Рейтар, похоже!

— Ворота открыть! — крикнул я наверх. — Встречайте по-человечески.

Минут через двадцать гонец ввалился в ворота острога. Молодой парень в рейтарской кирасе, припорошённой дорожной пылью так густо, что под серым слоем едва угадывался черненый металл. Лицо его было в таких же серых разводах, только вокруг глаз — белёсые круги: он щурился на солнце и ветер. Конь под ним фыркал, роняя с удил пену.

Парень сполз с седла, и я увидел, как у него дрожат колени — отсидел, видать, не одни сутки. Он сделал два неуверенных шага, выпрямился, одёрнул кирасу и чётко, по-уставному, гаркнул:

— Есаул Тихоновского острога Семён Прокофьевич кто будет?

— Я буду, — я шагнул вперёд, отставляя кружку на приступку. — С чем пожаловал, служивый?

Он вытянулся ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда, сунул руку за пазуху и извлёк свёрток с грамотой (на нескольких листах), увесистый, с двумя сургучными печатями, перевязанный навощённым шнуром. Сургуч был тёмный, почти чёрный, и даже с десяти шагов я узнал оттиск — двуглавый орёл со скипетром. Разрядный приказ. У меня под рёбрами что-то неприятно дрогнуло, будто кто-то тихонько ткнул кулаком.

— От государевой канцелярии, — доложил гонец. — Велено вручить лично в руки, под роспись, и ждать, ежели будет ответ или распоряжения.

Я принял свёрток, покрутил его, проверил печати — целые, нетронутые.

— Ванька! — крикнул я молодому казаку, который как раз не спеша ковылял через двор с охапкой сена. — Парня — в харчевню: напои и накорми, коня — в конюшню, пусть конюх осмотрит, овса дай вволю. Гонец у нас гость, обращайтесь с почтением.

Рейтар благодарно кивнул и ушёл.

Я стоял посреди двора, держа в руках этот свёрток. Мда-а… Бумага вроде и лёгкая, но давило, как будто ядро чугунное.

Максим Трофимович, Остап, Захар и Кондрат расположились на широких дубовых лавках возле атаманской избы, обсуждая дела насущные; я направился к ним.

Атаман крякнул, отставляя кружку с квасом в сторону, и подался вперед. Остальные тоже подобрались, мгновенно утратив свою расслабленность. В их глазах заплясало жгучее любопытство, которое они даже и не пытались скрывать.

Я сломал печати. Воск хрустнул под ногтями, осыпаясь мелкой крошкой. Развязал шнур, достал листы. Почерк был канцелярский, безупречно ровный, с чёткими буквами, которые словно чеканили шаг по плотному полю документа. Первую страницу я прочитал быстро, выхватывая лишь официальные обращения и титулы, но на середине второго листа взгляд зацепился за суть.

Государев указ, присланный из Разрядного приказа, гласил: за заслуги в обороне и развитии Тихоновского острога и иные службы государевы, а также по челобитью и поручной записи майора Карла Ивановича фон Визина и стольника Бориса Андреевича Голицына велено мне быть наказным атаманом нового острога на три сотни казаков, который надлежит поставить на юго-восточном рубеже. Острожий порядок учинить, имя дать, людей набрать и дело устроить — по моему усмотрению, дабы служба неслась ратно и исправно. Сдать все текущие дела в Тихоновском и прибыть на новое место службы к десятому дню после получения указа.

Строчки поплыли перед глазами. Государь не предлагал, а велел. Новый острог. Вот это поворот… В чистом поле, где сейчас только ковыль да волчьи тропы. Три сотни под началом и полная личная ответственность за дело государственной важности.

Кстати, выходит, моего боевого брата фон Визина уже до майора подняли. Шикарно.

Я молча передал бумаги Максиму Трофимовичу. Атаман принял их бережно, словно хрупкую святыню, и с остальными погрузился в чтение. В тишине было слышно только, как Кондрат нетерпеливо постукивает пальцами по лавке. Максим дочитал, медленно сложил листы и посмотрел на меня. В его взгляде не было зависти — только какая-то мудрая, отеческая усталость, смешанная с гордостью.

— Ну вот, есаул, — он тяжело выдохнул, и в этом звуке чувствовалась одновременно и сдержанная радость, и печаль. — Дослужился. Своя крепость теперь у тебя будет. Три сотни сабель под началом! Заметили тебя в белокаменной, оценили по достоинству. Ты ведь к этому и шёл, Семён, признайся? Да и человеку твоего полёта уже, наверное, тесно стало в моих стенах.

Я сложил бумаги и убрал их в карман зипуна, чувствуя, как ладони стали влажными. Ответственность навалилась на плечи таким грузом, что захотелось на мгновение зажмуриться и представить, что это всё — какая-то шутка. Но… всё было очень даже реально.

— Не в тесноте дело, Максим Трофимович, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сам знаешь, служба — она как река: куда несёт, туда и плывёшь. Но острог с нуля… это ведь не кувшины из глины вертеть и не курени из самана строить. Хотя… весь мой опыт с Тихоновского острога на новом месте придётся очень кстати.

Захар встал, потянулся и хлопнул меня по плечу по-братски. Его лицо, часто непроницаемое, сейчас светилось какой-то горькой радостью.

— Наказной… — выдохнул он, и в его глазах блеснуло что-то похожее на искру в кузнечном горне. — Это ж надо, братцы. Семён наш — целый атаман теперь. Радостно мне за тебя, есаул. Честно говорю — заслужил как никто другой.

Кондрат кивнул, соглашаясь, но я поймал в его взгляде тень печали. Мы только-только сработались, только начали понимать друг друга с полуслова.

Остап же, верный своей угрюмой манере, долго молчал, глядя в землю. А потом поднял голову и произнес то, от чего у меня окончательно пересохло в горле:

— Заслужил. Хоть и наказной от государя, а для нас — как избранный кругом. Только вот острог без тебя… — он замолчал, потирая свой рубец на щеке. — Справимся, чего уж там. Ты нас хорошо выучил, Семён. По-твоему теперь всё тут вертится. Справимся. Но без тебя скучно будет. Мы только-только снова тебя обрели и вот…

Я поднялся, чувствуя необходимость уйти из-под этих пристальных, любящих и одновременно давящих взглядов. Кивнул им всем — небрежно, по-казачьи, скрывая за этой маской полную неразбериху в мыслях… и направился к воротам. Мне нужно было увидеть степь. Снова.

Встал у самой кромки вала, глядя на то, как ковыль уходит волнами к самому горизонту. Мысли метались в голове, словно испуганные лошади в горящей конюшне, не давая зацепиться ни за одну толком. Три сотни людей. Мои люди. Где их взять? Кого из Тихоновского можно забрать с собой, не обескровив при этом Максима Трофимовича? Нужно будет переговорить с Ерофеем и Ермаком — без кузнеца и плотника новый острог будет просто свалкой мусора, местом хаоса. Хотя… я ведь тоже… саманные кирпичи, баня, гончарная мастерская… Нет, опытные кузнец и плотник мне нужны однозначно. Пусть дадут лучших из своих подмастерьев, если Трофимыч не против. А хозяйство? А весь этот переезд, обозы, первичные припасы — как всё это грамотно устроить?

Я понимал, что это мой главный вызов. Больше не будет возможности спрятаться за спину опытного атамана в случае чего. Теперь я и закон, и судья, и единственный ответчик за каждую жизнь. План за планом уже начал выстраиваться в голове: сначала разведка места, потом заготовка леса, потом первые землянки.

Да?

Нет?

Нужно сделать всё так, чтобы преемственность тихоновского порядка не прервалась, чтобы мои новшества (медицина, гигиена, тренировки, мастерские кирпича и керамики и многое другое) проросли и на новом месте. Я не собирался прыгать выше головы Максима, я хотел ему помочь перед отъездом.

Что-то я не на шутку засуетился, как молодая доярка, которая впервые увидела, как корова рожает. Семён, тебе нужно собраться!

Когда я зашел в нашу избу. Белла занималась какими-то расчетами, связанными с казной острога (да, атаман вверил ей и это), сосредоточенно хмуря брови и покусывая кончик пера. Когда я положил перед ней государев указ, она прочитала его медленно, не пропуская ни одного знака препинания. Я был готов к чему угодно: протесты из-за привычки в Тихоновскому, страха перед неизвестностью, или ещё что… Но она лишь подняла на меня глаза, и в них была такая спокойная, стальная уверенность, что у меня отлегло от сердца.

— Ожидаемо, — произнесла она, откладывая лист бумаги в сторону. — После всего, что ты тут настроил, Семён, и как из Турции вырвался — странно было бы, если бы тебя не заметили. Молва о тебе повсюду — купцы постоянно толкуют. Это высокая честь. Сам государь Михаил Фёдорович теперь тебя знает.

Она встала, подошла ко мне и положила руки на мои плечи.

— Куда ты — туда и я. Ты это и сам знаешь. Не впервой нам в пустом поле дело ставить. Торги новые заведём, купцов приманим. Из нынешних, глядишь, кто и сам потянется для расширения торговли. Хасан только с тобой дело держит — за тобой и пойдёт. С соседними хуторами договоримся, а со временем и новые поставим. Будет и звонкая монета в казне, и мне не скучно. Скука — вот чего я не терплю, ха-ха-ха!

Я прижал её к себе, вдыхая запах её волос. Впереди была неизвестность. Пыльные дороги, топоры плотников, молоты кузнецов, навоз лошадей, пот новобранцев и лихая степная воля. Наказной атаман. Звучало непривычно, статусно, и в этом слове теперь была вся моя жизнь. Я знал, что справлюсь. Иначе и быть не могло. Глядя в темноту за окном, я уже видел очертания своих новых стен.

Опять проект с чистого листа.

Вечер опустился на Тихоновский густой, прохладный и пахнущий не только полынью, но и близким переменами. Я сидел на крыльце нашего с Беллой дома, привалившись спиной к шершавому дубовому брусу. В голове роились мысли, такие же назойливые и кусачие, как степная мошкара. Триста сабель. Триста живых душ, за каждую из которых я теперь отвечаю перед государем, казачьим сообществом и собственной совестью, будь она неладна.

Я понимал, что не могу просто выгрести из Тихоновского всех, с кем сроднился за это время. Нельзя забрать Захара — он сердце своей сотни, её стальной кулак, да и важная опора в ратных делах для атамана. Нельзя увести Остапа — на нём держится весь строевой уклад, всё, что мы выстраивали, пока я пропадал в заморских краях. Забрать их — значит оставить Максима Трофимовича с голыми стенами и необученным молодняком. А я не для того возвращался из небытия, чтобы разрушать то, во что вложил душу.

Да уж… Дилемма…

По-хорошему, никого из опытных забирать нельзя. Особенно если учесть, что Максим и так лишается одного из самых надёжных, проверенных и деятельных людей — меня. Но всё же мне нужен был казак для нового дела. Кто-то, кому я доверяю полностью.

Белла вышла из дома неслышно, словно тень. Она опустилась на ступеньку рядом, прижалась плечом к моему колену.

— Всё думу думаешь, атаман? — тихо спросила она, накрывая мою ладонь своей. — Лоб так наморщил, что скоро треснет.

— Думаю, Белла. Триста человек — это тебе не кувшины в печь ставить. Это триста ртов, триста характеров и одна общая цель, которую я им должен в головы вбить. Мне нужен человек рядом. Такой, чтобы как скала. Чтобы я мог спину подставить и не оглядываться. Но и чтобы не выбивать землю из-под ног у Трофимыча.

Она промолчала, давая мне выговориться. Она догадывалась, к чему я веду.

— Бугая хочу забрать, — выдохнул я, глядя на то, как яркая звезда проклюнулась в темнеющей выси. — Мы с ним столько вёрст пыль глотали, столько жепы вместе повидали. Он — верность, которую не купишь. К тому же он не из числа старших в остроге. Здесь десятник, а у меня есаулом станет. Хм… Максим поймёт. Должен понять.

Белла сжала мои пальцы.

— Поймёт. Он тебя как младшего брата любит, хоть и ворчит иной раз. А Бугай… Бугай за тобой и в самую преисподнюю пойдёт, если ты там решишь острог поставить. Только ты его не просто зови, а по чести, при всех. Чтобы он чувствовал, что он не тень твоя, а опора.

— Верно молвишь, Белла, — задумчиво согласился я. — Есаул Бугай… Нет, для такого высокого чина не солидно. Надо по имени: есаул Гаврила Игнатьевич.

* * *

На следующее утро я, по предварительной договорённости, пришёл в атаманскую избу вместе с Бугаем. Там было накурено так, что глаза щипало с порога. Максим Трофимович сидел во главе стола, поглаживая густую бороду. Рядом расположились Прохор, Захар, Кондрат, Ерофей и Ермак. Остап стоял у окна, привалившись к косяку, ковыряясь щепкой в зубах. Обстановка была в большей степени непринуждённая, чем строго деловая.

Мой исполин был притихшим, сосредоточенным, словно чувствовал важность момента. Его огромные кулачища покоились на поясе.

Сначала я обратился к Максиму Трофимовичу. Я объяснил ему всё: и про ответственность, и про то, что мне нужен проверенный в делах казак на должность есаула. Атаман молчал, внимательно слушая и обдумывая.

Затем я продолжил говорить, обращаясь уже ко всем присутствующим.

— Братья, — молвил я уверенно, по-командирски. — Государь возложил на меня ношу великую. Острог в чистом поле — дело лихое. И мне нужен человек, который будет моей правой рукой, который строй удержит, когда земля под ногами гореть начнёт. Бугай, — я повернулся к нему, глядя прямо в глаза, — пойдёшь со мной? Пойдёшь ко мне есаулом, Гаврила Игнатьевич? Будем вместе стены ставить и степь к порядку приводить.

В избе повисла тишина. Слышно было, как за стеной проскрипела телега. Бугай медленно перевёл взгляд с меня на Максима Трофимовича. Атаман едва заметно кивнул.

Мой верный гигант облегчённо выдохнул.

— С тобой, батя, хоть на край света, хоть за край, — прогудел он, и в его басе я услышал такую искреннюю радость, что у самого на душе потеплело. — Коль атаман дозволит и ты доверяешь — не подведу. Будем строить. Будем биться.

— Ладно, — Максим Трофимович хлопнул ладонью по столу. — Быть по сему. Бугай едет с тобой, Семён, атаман.

Мы втроём пожали друг другу руки.

— Максим Трофимович, с твоего позволения, — продолжил я и повернулся к Ерофею и Ермаку.

— Ерофей, Ермак… Без мастеров я там как без рук буду. Прошу вас, выделите мне лучших своих подмастерьев. Тех, у кого руки из правильного места растут, кто к труду привычен. Мне кузница нужна будет и плотницкий двор с первого дня.

Ерофей и Ермак переглянулись, затем оба посмотрели на Максима Трофимовича. Тот молча кивнул.

— Да, конечно, дадим по одному, лучших, — сказал Ерофей, а Ермак согласно кивнул.

— Прохор, забрал бы и тебя, да боюсь, атаман не одобрит мне такой наглости, — съязвил я с улыбкой, глядя то на Прохора, то на Максима. — Тебя с нуля научил, научу и другого казака. Но кое-какие лекарские дела всё же обсудим перед моим отбытием. Мне пригодятся твои знакомства, которыми ты обзавёлся за последнее время.

Прохор с улыбкой кивнул.

Я выдохнул. Костяк был собран. Опора есть, мастера есть, благословение атамана получено. Теперь оставалось самое важное — дать имя тому, чего ещё нет в реальности, но что уже жило в моих мыслях.

* * *

Ночью мы с Беллой долго не гасили свечу. Я лежал, закинув руки за голову, и слушал, как за окном шумит степной ветер. Он доносил запахи далеких трав и какой-то тревожной свободы.

— Придумал название? — Белла приподнялась на локте, глядя на меня.

Я помедлил, пробуя слово на вкус.

— Знаешь, родная… Назову я его Лукьяновским, — сказал я негромко. — В честь Лукьяна, посадского нашего.

Белла замерла, её брови удивленно поползли вверх.

— Отчего так, Семён? Он же… ну, ты сам говорил — просто посадский. Из-под Белгорода, торговый человек. Не герой степных боёв, не старший по казачьему чину. Да и вроде как не казак… Почему в его честь?

Я повернулся к ней, поймал её взгляд.

— Так-то оно так, Белла. Посадский. И на первый взгляд у него вид… не самый… наводящий ужас, так сказать. Но в этом и суть. И казачество его приняло тепло, форму выдали. Смотри, в чём тут моя мысль… Лукьян — не богатырь из древних былин. Он не силач, он с саблей в обнимку по ночам не спит и врагов пачками не косит. Мал человек, неприметен. Из тех, кого в большой истории обычно в счёт не ставят, а то и вовсе посмеиваются — мол, что с него взять, торгаш неказистый.

Я сел на кровати, чувствуя, как внутри разгорается упрямое пламя.

— А я видел его в деле, Белла. Видел на галере. Там люди вдвое больше и крепче его ломались, как соломинка. Здоровяки сникали, духом падали, когда тростины свистели. Погибали. А он — грёб. Тихо так, без лишних слов, без показного геройства. И потом, на виноградниках, получая плеть за плетью, стоял и терпел. И выстоял ведь, преодолел всю ту жепу. Сквозь всю турецкую неволю прошёл и человеком остался, закалился.

Сделал паузу, вспоминая, как Лукьян шёл по горам, ледяным рекам, камням, солончакам, сбивая ноги в кровь, но не выдавая ни стона.

— В нём ведь не стать важна, не удаль лихая, а упорство. Жилка такая внутренняя, которую ни один янычар перекусить не смог. Воля такая, что не согнёшь. С виду — клопик, невзрачный совсем, а внутри — крепче всякого железа. Вот таким я и хочу видеть свой острог. Не крикливым, не напоказ сильным, не в золоте и кружевах, а надёжным. Чтобы стоял при любых бурях. Чтобы держался зубами за землю, когда всё вокруг ломают.

Я взял Беллу за руки, чувствуя её тепло.

— Пусть казаки мои на новом месте, глядя на название, помнят: не в росте дело и не в силе кулака. Коль дух у тебя крепок — выстоит человек, победит любую вражину. А значит, и острог наш выстоит. Потому и будет он — Лукьяновский. В память о тихой силе, которая горы сворачивает.

Белла долго молчала, а потом мягко прижалась лбом к моему плечу.

— Красиво сказал, Семён. Правильно. Я согласна. Лукьяновский острог… Звучит как оплот стойкости и надёжности.

Я закрыл глаза. В темноте мне виделись новые стены, звон наковальни, Бугай, муштрующий сотни, и это имя над воротами. Мой острог. Мой очередной вызов Дикому Полю. Я понимал: Лукьян, если узнает, только смущённо шмыгнёт носом и скажет, что я опять всё преувеличиваю. Но мне было все равно. В этом названии был самый верный, глубинный смысл.

Тихоновская жизнь для меня завершалась, чтобы ярко вспыхнуть новой эпохой… новой стройкой, новыми тревогами и новыми победами. Впереди лежал новый рубеж Дикого Поля — неизведанный, необузданный, суровый. И мы шли туда наводить порядок.