Первые недели после возвращения я пахал так, будто пытался выкорчевать из себя саму память о турецком береге. Работа стала моим единственным обезболивающим. Внутренняя пустота, оставшаяся после месяцев кандалов и унижения, требовала заполнения, и я заливал её кипучей деятельностью, превращая Тихоновский из простого пограничного форпоста в настоящую машину по переработке ресурсов. Я просыпался до того, как первый луч солнца разрезал степной туман, и засыпал, когда в голове уже начинало гудеть от цифр и планов.

Ревизию гарнизона я начал с арсенала. Зашёл в пороховой погреб, вдыхая этот резкий, сухой аромат селитры и серы — запах, который для любого воина слаще французских духов. Мы с Остапом и Захаром методично пересчитали каждый пуд. Взяли ещё несколько казаков в подмогу. Я лично проверял замки у пищалей, заставляя казаков разбирать их до последнего винтика.

— Ну-ка, Ванька, подай мне ту пищаль, что слева у стены прислонена, — я протянул руку, чувствуя холод металла. — Видишь нагар на полке? Вы её что, с прошлого месяца не чистили? Или думаете, татарин будет ждать, пока кремень осечку даст?

Парень покраснел, засуетился, вытирая руки о штаны. Я вернул ему оружие, глядя прямо в глаза.

— В Тихоновском осечек не бывает, запомни это сам и братьям скажи. Казаки, все меня поняли? Оружие должно блестеть, как яйца у кота, иначе будете нужники чистить, пока к чистоте и порядку не приучитесь.

Захар, стоявший рядом и опиравшийся на свой стальной протез, коротко хохотнул. Остап же просто молча кивнул, делая пометку в своём списке. Я видел, что, хоть и были шероховатости, в целом наш угрюмый есаул в моё отсутствие вёл дела добротно. Он не пытался прыгнуть выше головы, просто сохранил то, что я заложил. Должность «особого» есаула по хозяйственной части и внешним делам, которую Максим Трофимович ввёл, по сути, специально под мои инноваторские замашки, пустовала — атаман так и не нашёл никого, кто соображал бы в логистике и «прогрессорстве» и умел бы договариваться с разными большими людьми эффективнее меня. Остап просто подхватил текучку, а Захар помогал ему с муштрой.

— Хорошо ты тут всё удержал, Остап, — сказал я позднее, когда мы закончили с проверкой провианта в амбарах, где лежали туго набитые мешки с зерном. — Бочки смолёные, зерно сухое. Даже крыс поубавилось, как я погляжу.

— Дык… — Остап поправил ус. — Острог-то всё равно наш. С тобой или без… Нам в нём жить, нам его и беречь, нам с ним хутора оберегать от врагов. Но, признаться, без твоих задумок скучновато было. Только и делали, что стены латали да коней кормили.

Я чувствовал, как по степи поползли слухи. Люди теперь смотрели на меня иначе. В их взглядах больше не было и намека на любопытство к «странному казаку». Теперь там читалось суеверное почтение. Для них я был человеком, который спустился в самое пекло, прошёл через галерный ад, где выживал один из десятков, и вернулся обратно — ещё более закалённым, уверенным и знающим. Этот ореол «воскресшего» работал на мой авторитет лучше любой грамоты от царя. Я ощущал себя кем-то вроде Гендальфа Серого, который вернулся после битвы с Балрогом в виде уже Гендальфа Белого, только вместо белого посоха у меня была трофейная сабля и план по расширению торгового оборота для нужд острога.

— Видал, как на тебя люди смотрят? — прошептала Белла вечером, когда мы сидели на крыльце, и прохладный ветерок приносил запах чабреца. — Будто ты не есаул, а святой, который по воде словно по суше из Синопа притопал.

— Скажешь тоже, святой, — я усмехнулся, притягивая её к себе и… почему-то вспомнив Вэла Килмера. — Святые в кандалах не гниют. Просто я упрямый, Белла. Воля к жизни сильна. И очень хочу, чтобы здесь была лучшая версия дома, крепости, а не просто куча брёвен в ковыле.

Я перенял «бразды правления» в проведении торжищ у нас раз в две недели, где Тихоновский превращается в центр вселенной для всех окрестных хуторов. Мы благоустроили и расширили вместительную площадку перед рвом острога, во фронтальной части, сколотили крепкие переносные прилавки из сосновых досок. Запах свежей стружки смешивался с ароматом жареного мяса и хмеля. К нам потянулись не только хуторяне, но и некоторые купцы (типа Лизы, только помельче). Слух о том, что в пределах охраны Тихоновского острога степняки не грабят и торговцы защищены казаками за разумную плату, сработал безотказно.

— Семён, смотри, — Белла ткнула пальцем в сторону дороги. — Опять Савелий со своими телегами — тот, что Лукьяна довёз. Ишь, как подкатывает, рожа масляная.

Я видел, как купцы, находясь на нашей подконтрольной территории, вели себя спокойно и расслабленно. Здесь они чувствовали себя в безопасности. Мы брали разумный сбор, но взамен давали гарантию: ни один татарский лазутчик или лихой человек не рискнёт сунуться поблизости. Тихоновский становился островком порядка в океане степного хаоса.

Главным моим нововведением была гончарная мастерская. Я выбрал место у ручья, где глина была такой жирной и податливой, что пальцы сами в неё впивались. Поставил три круга, широкий навес, чтобы солнце не сушило заготовки раньше времени (Ерофей и Ермак помогли в организации гончарни). Печь строил сам, по тому самому анатолийскому образцу. Лукьян бы оценил — кирпич к кирпичу, две камеры, правильная тяга. Да и Мехмед тоже был бы доволен (но это не точно).

Для обучения я отобрал двоих молодых смышлёных казаков — Ивашку и Михея. Оба — из десятка Митяя. Последний, кстати, благополучно вылечился после тяжёлой раны плеча во время той самой осады острога, вернулся к своим обязанностям. Раненой рукой уже не мог махать так виртуозно, но был всё ещё в деле. А Васю «Пузо», который его замещал на время восстановления в лекарне, назначили десятником в сотне Кондрата.

— Глядите сюда, оболтусы, — я бросил ком глины на круг. — Руки должны быть мокрыми, а движения — плавными. Чувствуйте её, как бабу за талию. Глина не любит грубости, она любит ласку, но и твёрдость.

Ивашка, шмыгая носом, пытался повторить мой жест. Глина визжала под его пальцами, разлетаясь брызгами, но я не ругался. Просто вспоминал, как сам начинал под навесом у Мехмеда, когда за ошибку могли и плетью перетянуть. Здесь же у нас было время.

Когда, наконец, первая партия глазурованных мисок вышла из печи, двор острога на мгновение замер. Этот винный, глубокий блеск на фоне серой степной пыли выглядел чем-то инопланетным.

— Мать честная… — прошептал Ерофей, проводя пальцем по глянцевому боку кувшина. — Семён, это ж… это ж золото, а не посуда. За такую на ярмарке любую цену дадут.

Что касается всей «бухгалтерско-канцелярской» стороны торжищ — этим традиционно занималась Белла. Она была в этом хороша. Сидя за небольшим столом, заваленным бумагой, она вела учёт каждой копейки. Да, бумагой — мы не были новомодной столицей, но чего только не делают деньги чудотворные да связи могучие. Хе-хе-хе.

Между делом, я видел, и как она торгуется с торговцами провиантом и кормом — сильно, жёстко, страстно, с прищуром, не давая спустить ни одной монеты лишней.

— Нет, почтенный, — чеканила она, глядя на очередного хитрого торговца. — За такой овёс мы больше восьми копеек за четверть не дадим. Вон там, видишь, у него уже плесень пошла? Семён такое в конюшню не пустит, а я тем более. Хочешь торговать в Тихоновском — вози только добрый товар.

Время шло, динамика торжищ становились всё бойчее. Описание одного из таких дней напоминало организованный муравейник. Крики зазывал, ржание коней, запах свежей медовухи и горячих пирогов. В центре всего этого — наши прилавки с керамикой. Люди толпились, щупали глазурь, цокали языками. Мы начали продавать не просто посуду, а статус.

Деньги текли в казну. Это позволило нам стать полностью самоокупаемыми. Я перестал ждать подачек от Москвы или воеводского жалованья. Мы закупали порох и селитру пудами, свинец — берковцами. Продовольствие запасали так, чтобы выдержать годовую осаду. Тихоновский укреплялся до зубов. Я даже начал подумывать о «серой схеме» с татарскими купцами — через надёжных людей можно было выменивать некоторые дефицитные вещи, на которые официальные власти смотрели косо.

Вскоре я нашёл выход на Хасана. Того самого турка, который помог нам сбежать. Мир тесен, а торговые пути в степи — ещё теснее. Через цепочку посредников, «друга моего друга, который знает того парня», мы наладили связь. Встреча произошла в буферной зоне, в степи, верстах в пятнадцати от нашего острога, у старого кургана — в том самом месте, где обычно совершались нелегальные сделки между казаками и степняками, а то и турками, при обеспечении последним надлежащей безопасности.

Я увидел его издалека. Хасан сидел на ковре у своего шатра, такой же настороженный, как и при первой нашей встрече. Когда я подошёл, он медленно поднялся, и в его глазах промелькнуло узнавание, смешанное с искренним изумлением. Он, конечно, ждал именно меня, такова была договорённость через посредников. Но, учитывая, через что мне пришлось пройти, ему, видимо, не верилось, что я выжил…

— Гончар из Синопа… — пробормотал он на ломанном русском. — Ты всё-таки дошёл домой…

— Из Дикмена, если точнее… Да, дошёл, Хасан. И к тебе пришёл. И, как видишь, не с пустыми руками.

Мы заключили джентльменское соглашение (при нём был переводчик). Я поставлял ему премиальную посуду, которую он перепродавал в Крыму и Турции по баснословным ценам. Взамен я получал полезную информацию военного толка и деньги, либо товар на обмен из его ассортимента, который нам был интересен. Иногда я заказывал у него и что-то эксклюзивное для острога из Турции. Хасан обязался молчать о происхождении товара — ему лишние проблемы с властями за помощь беглецам были не нужны. Мы ударили по рукам, и я чувствовал, что этот союз будет покрепче многих политических альянсов с подписями на бумаге. Безопасность Хасана на нашей стороне я гарантировал лично — любой казачий патруль знал, что «человек есаула Семёна» неприкосновенен. А для татар он вообще был почтенный эфенди.

Также я наконец добрался до того, чтобы написать личное письмо Елизавете. Перо скрипело по бумаге, выводя сухие, деловые, но и в меру тёплые строки. Я написал в общих чертах о своём возвращении, о том, что охрана её караванов в надёжных руках, всё в силе, и поблагодарил за надёжность с её стороны. Отправил через гонца.

Время летело, превращая Тихоновский в настоящий центр региона. Мы начали помогать отстраивать два ближайших хутора. Казаки, которые родом с дальних хуторов, привозили туда свои семьи. Я видел, как на пустырях поднимаются новые срубы, как расширяются огороды. Мы постепенно сливались в одно большое, процветающее поселение. Острог перерастал свои стены, становясь сердцем нового, сильного края. Глядя с вышки на колышущееся море ковыля и огни строящихся домов, я знал: это только начало. Мы больше не выживали. Мы строили будущее на этой горькой, но ставшей родной земле. Полынь пахла волей, и эта воля теперь имела вполне конкретные очертания свежих бревенчатых стен, саманных кирпичей и звонкого серебра в казне. Работа продолжалась. Всё только начиналось.

* * *

Я стоял на краю нашего обновлённого плаца, вдыхая густой, пряный настой из свежих сосновых опилок, горячей смолы и поднятой сотнями ног пыли. Солнце нещадно жарило затылок, но мне это было даже в радость. После полумрака трюма и сырых анатолийских ночей я готов был впитывать этот зной каждой порой. Тихоновский трещал по швам в самом хорошем смысле этого слова. Восточный забор в прежних границах мы снесли для расширения территории острога.

— Ермак, бесова душа! — крикнул я, прикрывая глаза ладонью от слепящего блеска свежих срезов. — Бери левее, к оврагу! Там грунт крепче, вышки не поплывут по весне. И забор ставь с нахлестом, чтоб ни одна мышь татарская щель не нашла.

Плотник, облепленный стружкой так, что походил на взъерошенного лесного духа, только махнул в ответ топором. Работа кипела. Мы захватывали степь. Новая территория Тихоновского расширилась почти в полтора раза. Там, где раньше колыхался ковыль, теперь поднимались каркасы новых куреней. Я настоял на том, чтобы мой с Беллой дом стоял отдельно. Есаульская изба. Настоящее мужское логово с женским уютом — просторный, с крепкими дверями и широким крыльцом, где можно было сидеть по вечерам, чистя саблю и слушая, как дышит Поле.

Инфраструктура… Очень уместное слово из моей прошлой жизни… Вот её мы и развивали.

Мы также улучшили и лекарню. Прохор, наш главврач, теперь ходил гоголем: я организовал ему отдельную комфортную жилую пристройку, чтобы он мог полностью сосредоточиться на высоком качестве лечения (довольный человек — и работа спорится), и сделал просторные палаты. Коек стало втрое больше, и теперь это была не просто изба для «умирающих», а настоящий госпиталь с обильными запасами средств лечения того времени (и стабильное производство спирта в нужном количестве, конечно же, как всегда). Я ещё велел сшить для него и помощников кремовые льняные кафтаны и лёгкие чепцы — ткань и пошив я заказал у местных хуторских баб. Они же и осветляли через мягкое щелочное отбеливание. Вид у лекарей сразу стал опрятный, почти праздничный, и люди к Прохору потянулись охотнее, меньше было страха перед «бывшим коновалом», больше доверия к делу.

Склады тоже росли: пузатые амбары теперь могли вместить столько зерна и боевого припаса, что любая осада казалась просто затянувшимся отпуском. Кстати, и несколько дополнительных новых пушек я тоже прикупил — две добрые сокольи с запасом ядер и ещё две турецкие литые штуки, добытые по блату через Хасана, тоже с ядрами.

* * *

Ночь в остроге — это время, когда демоны прошлого выходят на охоту. Я лежал на широкой кровати, чувствуя под боком ровное тепло Беллы, но сон не приносил покоя. Тишина казалась обманчивой, в ней мне постоянно слышался призрачный лязг кандалов и надсадный скрип галерных вёсел. Стоило векам сомкнуться, как я снова оказывался то в галере, то в вонючем подвале с мистером Крысом, который разговаривал со мной на человеческом языке… Лицо Юсуфа, искажённое злобой, всплывало перед глазами, и я кожей чувствовал свист невидимой плети.

Я резко дернулся, вырываясь из кошмара. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, а по спине стекал холодный, липкий пот. Рука сама собой, повинуясь звериному инстинкту, скользнула под подушку. Пальцы сжали холодную рукоять ножа. Дыхание было частым, рваным. Мне казалось, что мистер Крыс сейчас выскочит из угла, напоминая о днях, когда надежда имела ценность ниже гнилого сухаря.

— Тихо, тихо, Семён… — тихий, как шелест листвы, голос Беллы заставил меня вздрогнуть. — Ты дома. Слышишь? Ты в Тихоновском. Здесь только я. Никого нет. Отпусти нож, родной.

Её теплая ладонь мягко под подушкой накрыла мою руку, всё ещё сжимающую сталь. Она не пыталась вырвать оружие, просто грела мои пальцы своим спокойствием. Я медленно разжал хватку и привалился к её плечу, чувствуя, как внутри постепенно утихает этот неистовый набат.

ПТСР — в моей голове это слово светилось неоновой вывеской, но здесь, в семнадцатом веке, это называли просто «испорченной душой» или «лихом ратным пережитым». И, к сожалению, Прохор мне именно в этом никак не мог помочь.

— Опять галера? — прошептала она, прижимая мою голову к своей груди.

Я лишь молча кивнул, не в силах выдавить ни слова. Горло пересохло, а язык казался куском сухого пергамента. Белла не расспрашивала. Она просто гладила меня по лысой голове, шурша об щетину, и это было лучше любого психоаналитика. Она, конечно, знала о моих последствиях пережитого… что я просыпаюсь от каждого шороха, от каждого скрипа половицы, хватаясь за оружие. Моя гипербдительность стала её постоянным спутником, но она принимала это без тени упрёка. Пока дрожь в моих плечах не прекращалась, она не отпускала меня, шепча на ухо какие-то ласковые глупости, вытесняя тени плена своим присутствием…