Ночь в этих проклятых горах не опускалась — она рухнула сверху, словно на нас набросили рогожу, вымоченную в дегте. Еще мгновение назад верхушки сосен золотились в предсмертных лучах солнца, а в следующую секунду мир превратился в одну сплошную чернильную кляксу. В двадцать первом веке я и не подозревал, что бывает такая абсолютная, лишенная малейшего фотона света тьма. Это не городские сумерки, где всегда есть отсвет фонаря или зарево горизонта; здесь тьма имела плотность, она лезла в глаза, в рот, мешала дышать. Даже растущая луна висела низко, повернув тонкий серп набок и почти не давая света.

Мы брели почти на ощупь, превратившись в двух слепых кротов. Единственным ориентиром служил приглушенный рокот ручья где-то по правую руку — вязкий, монотонный звук, обещавший выход к предгорьям. Я задрал голову вверх: там, между черными зубцами крон, виднелась едва различимая, тусклая полоска неба, усеянная колючими искрами звезд. Этот узкий просвет был нашей картой, не давая окончательно сбиться с курса и начать кружить на одном месте.

Каждый шаг превращался в лотерею со смертью. Я прощупывал почву посохом, чувствуя, как под ногами шевелится прелая листва, скрывающая коварные провалы. Ноги гудели, суставы ныли, а мозг, перегруженный попытками вычленить хоть какие-то контуры в этом ничто, начал подсовывать галлюцинации. Мне казалось, что деревья шевелятся, преграждая путь, что за каждым стволом затаился Юсуф с обнаженным ятаганом.

Лукьян шел сзади, и его дыхание — хриплое, с присвистом — было единственным, что связывало меня с реальностью. Посадский держался за край моей рубахи, боясь потеряться в этом океане мрака. Его шаги были неуверенными, шаркающими; я слышал, как он то и дело спотыкается, чертыхаясь под нос на смеси русского и турецкого.

Корни старых деревьев выныривали из земли, словно костлявые пальцы мертвецов, расставляя невидимые капканы. Я старался идти плавно, но и мои рефлексы давали сбой. В какой-то момент Лукьян зацепился носком за выступающий корень и с коротким, испуганным вскриком полетел вперед. Звук его падения — глухой, сочный хлопок тела о камни — заставил меня мгновенно развернуться, выставив перед собой посох.

— Твою ж на колено! — прошипел я, приседая рядом с ним.

В тишине, наступившей после падения, раздался отчетливый, леденящий душу хруст. Звук лопающейся под давлением керамики. Лукьян лежал ничком, не шевелясь, и только мелко вздрагивал. Я нащупал его плечо, помогая перевернуться, а затем мои пальцы скользнули по его мешку. Под холстиной прощупывались острые, как бритва, края. Похоже, одна из наших лучших плошек, в которую я вложил столько сил, превратилась в бесполезный мусор.

— Есаул… — просипел Лукьян, и в его голосе я услышал слёзы. — Она… я чувствую… разбилась.

— Заткнись, — отрезал я, не давая ему скатиться в самобичевание. — Оставь осколки. Просто забудь. Нам сейчас не черепки считать надо, а шкуру беречь. Вставай, если ноги целы. Двигай за мной, живо!

Я буквально рывком поднял его на ноги. Потеря одной миски была обидной, но на фоне перспективы вернуться на дыбу к Мехмеду — это была статистическая погрешность. Мы возобновили марш, но теперь я шел еще жестче, не давая напарнику времени на рефлексию. Тьма продолжала давить, а лес вокруг, казалось, стал еще гуще, словно пытаясь переварить нас в своем нутре.

Около полуночи я замер, приподняв руку. Звук пришел не сразу — сначала это была лишь слабая, едва уловимая вибрация воздуха, которую я принял за шум ветра в верхушках сосен. Но через мгновение она оформилась в нечто конкретное и до жути знакомое. Далекий, протяжный, прерывистый лай.

Я почувствовал, как по позвоночнику пробежала ледяная волна, мгновенно вытеснив усталость. Это не были волки. У волков вой чистый, тоскливый, а этот звук был полон агрессии и дисциплинированного азарта. Собаки. Те самые натасканные псы Мехмеда, которых я видел в усадьбе. Мои мысли материализовались, будь они неладны.

Ветер, сменивший направление, донес их лай сверху, со стороны перевала. Погоня не просто шла по пятам — они уже перевалили через хребет и теперь спускались по нашему следу.

— Псы, — выдохнул Лукьян, и я почувствовал, как его рука на моей спине задрожала так сильно, что зубы у него начали выбивать дробь. — Семён, они нас найдут. Они нас сожрут…

— Не ори, — я обернулся и встряхнул его за плечи, заглядывая в расширенные зрачки. — Они еще далеко. Километра два, не меньше, если судить по эху. Но они идут быстро.

Расстояние в горах — штука обманчивая, но судя по тому, как чётко доносился лай, Мехмед не жалел ни людей, ни мулов. Они шли по тропе, по нашим свежим следам, и псы чувствовали запах нашего пота и страха, оставленный на камнях и кустах. У нас было преимущество в знании леса, но у них была скорость и нюх.

— Бегом! — скомандовал я, хватая Лукьяна за предплечье.

Мы сорвались с места, больше не заботясь о тишине. Сейчас важнее было разорвать дистанцию. Мы летели вниз по склону, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, оставляя саднящие полосы, колючки ежевики рвали рубаху, впиваясь в кожу. Пару раз я едва не сорвался в овраг, но в последний момент инстинкты заставляли меня цепляться за кусты.

Я чувствовал, как по рассеченной щеке подтекает что-то теплое и липкое — кровь. Но боли не было, был только чистый, дистиллированный адреналин, который превратил мои мышцы в стальные жгуты. Страх — отличный допинг, если уметь его правильно дозировать. Лукьян бежал рядом, спотыкаясь и всхлипывая, движимый единственным желанием — не остаться одному в этой темноте.

Мы вылетели на небольшую открытую поляну, залитую холодным, мертвенным светом луны, которая наконец пробилась сквозь облака. Я резко затормозил, едва не сбив Лукьяна с ног. Впереди, метрах в двадцати, из темноты проступили контуры чего-то рукотворного. Это была каменная стена — полуразрушенный, древний загон для скота, заброшенный пастухами еще в прошлом веке.

— Сюда, живо! — я дернул напарника за собой.

Мы перемахнули через невысокую, осыпающуюся кладку и буквально рухнули в густую полынь внутри загона. Камни были холодными и скользкими от росы, но они давали иллюзию защиты. Я затащил Лукьяна в самый темный угол, за выступ стены, и прижал его к мокрой траве.

Лукьян дышал так тяжело и громко, что казалось — его лёгкие работают как кузнечные мехи. В ночной тишине этот звук разносился на версту вокруг. Я накрыл его рот ладонью, чувствуя, как его горячее дыхание обжигает кожу.

— Дыши через нос, — процедил я ему прямо в ухо, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Медленно. Глубоко. Задерживай выдох. Если они услышат тебя — нам конец. Один лишний звук, и мы трупы. Понял?

Лукьян судорожно закивал, и я почувствовал, как он делает усилие, подавляя панику. Мы замерли. Трава под нами была ледяной, влага моментально пропитала одежду, но я не обращал на это внимания. Мой слух был настроен на лес.

Лай собак нарастал, превращаясь в сплошной, захлебывающийся рев. Теперь я различал и другие звуки, от которых волосы на затылке зашевелились. Топот копыт по каменистой тропе, лязг сбруи и гортанные голоса, переговаривающиеся на турецком. Отблески факелов заплясали между деревьями на склоне выше нас, выхватывая из тьмы то искривленный ствол сосны, то серый бок валуна.

Преследователи шли по тропе — той самой, с которой мы сошли всего десять минут назад. Факельный свет приближался, рыжие языки пламени жадно лизали темноту. Я видел, как тени от деревьев удлиняются и мечутся по поляне, словно живые существа.

Лукьян, прижатый к земле, замер. Его глаза были широко распахнуты, в них отражались далекие огни факелов. Он зашептал одними губами, едва слышно, переводя долетавшие до нас обрывки фраз:

— Двое верхом… один пеший с собаками… Псы на коротком поводке. Ругаются… говорят, тропа слишком крутая, мулы ноги сломают. Один кричит — может, гяуры свернули к реке?

Я почувствовал, как внутри все сжалось. Если они решат прочесать лес в сторону ручья, они неизбежно наткнутся на этот загон. Моя рука сама собой скользнула к поясу, нащупывая рукоять своего самодельного ножа. Оружие смехотворное, но это было все, что у меня осталось.

Собаки тянули поводки, их рычание стало низким, утробным. Один из псов (силуэт) — массивный зверь с широкой грудью и мощными челюстями — вдруг остановился на краю поляны. Он задрал голову, его ноздри затрепетали, ловя запах, который ночной бриз донес со стороны загона. Пёс развернулся, глядя прямо в нашу сторону.

Я перестал дышать. Время остановилось. В этот момент я не был бравым есаулом — я был добычей, затаившейся в норе. Мои пальцы до посинения сжали тряпичную рукоять ножа. Между мной и псом было не больше десяти шагов. Я видел блеск его глаз в лунном свете — холодный, хищный блеск. Собака сделала шаг вперед, потом еще один. Она стояла у пролома в стене, отделенная от нас только пучком высокой, пахнущей горечью полыни.

Один прыжок, один короткий лай — и всё будет кончено. Я видел, как пёс припал к земле, готовясь к прыжку или лаю. В моей голове пронеслась шальная мысль: «Ударить первым. Прямо в горло, пока не успел издать звук». Мышцы напряглись, я был готов к рывку.

Лукьян рядом лежал как мертвец. Он зажал зубами край своего рукава, и я видел, как по его виску катится крупная капля пота. Тишина стала такой плотной, что я слышал удары собственного сердца — тяжёлые, ритмичные удары пудового молота. Секунды растягивались, превращаясь в вечность.

Пеший охранник, ведущий собак, грубо дернул поводок. Его окрик разорвал тишину:

— Куда тебя несет, шайтаново отродье! Назад! Опять на дохлую козу стойку сделал? Не отвлекайся, гяуры где-то впереди, псы должны след держать, а не на падаль лаять!

Он хлестнул собаку концом поводка. Пёс обиженно скулил, упирался, его когти скребли по камням, но хозяин был неумолим. Он буквально перетянул зверя обратно на тропу. Второй пёс, послушнее, даже не повернул головы, увлеченно нюхая след на камнях тропинки.

Рыжие пятна факелов начали смещаться. Голоса удалялись вниз по склону, становясь всё тише и неразборчивее. Преследователи продолжали путь по основной тропе, решив, что мы, ведомые страхом, не рискнули бы сойти в лесную чащу и побежали кратчайшим путем к долине.

Я не шевелился. Я лежал неподвижно еще добрых десять минут после того, как последний отблеск факела исчез за густыми лапами елей. Мои мышцы одеревенели, став твердыми как камень, челюсть была сведена так сильно, что зубы ныли. Пальцы, сжимавшие нож, онемели и не слушались. Только когда эхо собачьего лая окончательно растворилось в ночных шумах леса, я позволил себе разжать хватку.

Я медленно перекатился на спину, глядя в беззвездное небо. Холодный воздух обжег легкие.

— Ушли, — выдохнул я, и мой собственный голос показался мне чужим. — Они прошли мимо, Лукьян. Слышишь? Собака нас учуяла, но этот идиот решил, что это просто старая падаль. Нам дико повезло. Но на везении мы до берега не дотянем.

Я поднялся на локтях, чувствуя, как во всем теле разливается свинцовая тяжесть.

— В следующий раз вряд ли фортуна будет к нам настолько благосклонна. Мехмед не дурак, он поймет, что след на тропе обрывается. Поэтому мы сейчас меняем маршрут. Никаких троп. Уходим в самую чащу, режем напрямую через лес к ручью. Пойдем по воде. Собаки теряют след в ручье, вода смывает запах. Пойдем по руслу до самых предгорий. Это будет адски тяжело, ноги в лед превратим, но это наш единственный шанс.

Лукьян начал подниматься. Его шатало, колени подгибались, как у новорожденного телёнка. Он дополз до каменной кладки, уткнулся лбом в шершавый, холодный гранит и замер на несколько секунд. Его плечи мелко дрожали — то ли от холода, то ли от пережитого ужаса. Затем он глубоко вздохнул, выпрямился и посмотрел на меня. В лунном свете его лицо казалось белой маской, но взгляд был твердым.

— Веди, есаул, — сказал он тихо, и в его голосе больше не было той жалкой дрожи. — Веди. Я за тобой теперь хоть в саму преисподнюю пойду, хоть к черту на рога. Лишь бы подальше от этих цепей.

Я молча подобрал свой мешок, проверил, плотно ли сидит нож за поясом. Мы выбрались из загона и нырнули в густую тень леса, уходя прочь от тропы, в сторону нарастающего шума воды. Впереди была долгая ночь, ледяная вода и сотни вёрст чужой, враждебной земли, но первый бой за жизнь мы сегодня выиграли.

* * *

Ледяная вода горного ручья не просто обжигала — она вгрызалась в голени тысячами мелких, зазубренных игл. Каждый шаг по скользкому, словно намыленное стекло, дну превращался в отдельную битву за равновесие. Ступни, истёртые в кровь из-за тонкой и дырявой обуви за время горного перехода, онемели через десять минут, превратившись в два чужеродных куска мёрзлого мяса. Да, не Dr. Martens, к сожалению. Увы. Я чувствовал, как камни перекатываются под подошвами, но боли уже не было — только глухие, колыхающиеся толчки, отдававшиеся в самом основании черепа.

Я шел впереди, посохом прощупывая глубину и направление. Сзади, едва слышно за рокотом воды, сопел и спотыкался Лукьян. Его пальцы мертвой хваткой вцепились в мою рубаху на спине, и каждый раз, когда он поскальзывался, я чувствовал, как ткань натягивается, готовая лопнуть. Тьма вокруг стояла плотная, хоть глаз выколи, только белесые барашки пены на перекатах давали призрачные ориентиры.

— Семён… — донесся до меня его прерывистый шепот, едва различимый за плеском. — Я… я больше не чую ног. Будто по воздуху плыву, есаул.

Я не оборачивался. Сжал челюсти так, что зубы скрипнули, и сильнее сжал рукоять посоха. Память услужливо вытащила из своих закромов весло турецкой галеры. Тот адский ритм, когда спина превращается в сплошной очаг боли, а надсмотрщик считает удары по твоим ребрам. По сравнению с тем кошмаром, ледяной ручей Анатолии казался лишь затянувшейся прогулкой в парке.

— Двигайся, посадский, — бросил я через плечо, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Если встанешь — вода тебя выпьет. Грейся злостью, Лукьян. Злись на Мехмеда, на цепи, на этот проклятый берег. Пока злишься — ты живешь.

К рассвету горы начали неохотно расступаться. Ручей, напитавшийся влагой ночных туманов, расширился, превращаясь в неглубокую речушку. Песчаное дно под ногами стало мягким, но от этого идти было не легче — ноги проваливались в зыбкую массу, заставляя тратить последние крохи сил. Небо над головой подернулось жемчужной, едва заметной дымкой, стирая колючие звезды и окрашивая мир в серые, призрачные тона.

Я остановился и медленно, через силу, повернул голову назад. Горы, которые мы штурмовали всю ночь, высились за спиной колоссальной, непроницаемой стеной. Зубчатые гребни, еще вчера казавшиеся недостижимыми, теперь тонули в утреннем мареве. От осознания того, какое расстояние мы пролетели на одном лишь упрямстве и страхе, у меня на секунду предательски подогнулись колени. Это был не страх — это был чистый, незамутненный шок организма, осознавшего масштаб содеянного.

— Гляди-ка, — выдохнул Лукьян, едва не упав мне на плечо. — Мы… мы это сделали, есаул? Мы их перешли?

Я молча кивнул, не доверяя собственному голосу. Мы выбрались из воды на каменистый берег, и я тут же рухнул на прибрежную гальку, не заботясь о том, насколько она холодная. Ступни под подобием обуви выглядели жутко: белые, сморщенные, с глубокими бороздами от воды и множеством мелких, кровоточащих порезов. Вид был такой, будто ноги пролежали в морге неделю, а потом решили прогуляться по битому стеклу.

— Снимай тряпьё, — скомандовал я, выуживая из мешка относительно сухую ветошь. — Растирай докрасна, пока кровь не побежит. Мокрые ноги сейчас — это наш смертный приговор. Начнет гнить — и пиши пропало.

Лукьян послушно принялся тереть свои конечности, сняв такую же «обувь», морщась от боли и тихо скуля. Я действовал жестче, вгрызаясь тканью в кожу, пока та не начала гореть. Самочувствие было паршивым, но контроль над телом возвращался. Растирание стертых ступней на марше — процедура столь же обязательная, сколь и мучительная, но без нее мы бы не прошли и версты.

Неподалёку, среди камней, я приметил пучки подорожника и горько пахнущий чабрец — в этих местах его было в достатке. Мы наскоро сорвали листья, размяли их в ладонях до сока и приложили к ранам, стараясь закрыть самые глубокие порезы. Сверху туго обмотали ступни тонкой тряпицей, чтобы не слетело на ходу, и лишь потом натянули обратно своё жалкое «обутьё». Жгло так, что хотелось выть, но это было живое, правильное жжение — лучшее из того, на что мы могли рассчитывать.