Проснулся я утром следующего дня, когда солнечные лучи пытались пробиться через мутноватые слюдяные окна нашего флигеля.

Елизаветы рядом уже не было. На лавке у входа сидел Бугай. Он спал, привалившись к стене, на коленях у него лежал обнажённый клевец.

Рядом с Бугаем на лавке молчаливо бодрствовал человек Елизаветы, один из её дворовых, с которыми они приходила накануне. Он был оставлен в охранение.

Я осторожно вдохнул. Больно, но терпимо. Жить буду.

Григорий и Засекин.

Они думают, что побили меня. Думают, что я испугаюсь и забьюсь в щель.

Зря.

Я — охотник, а не добыча. У меня есть Бугай. У меня есть Лиза с её ресурсами. И теперь у меня есть предельная ясность: пощады больше не будет.

* * *

Пять дней я пролежал пластом, изображая недвижимость. Хотя… Почему «изображая»?

Скука — страшная вещь, похуже зубной боли. Особенно когда ты привык носиться как ужаленный, решая вопросы снабжения, а теперь твой максимум — это героический поход до ведра в углу.

Рёбра срастались неохотно. Каждый вздох отдавался в боку так, будто там поселился злобный ёж и ворочался при малейшем движении. Зато время, проведённое в вынужденном безделье, прочистило мозги лучше любого нашатыря. Я лежал, сверлил взглядом потолочные балки и думал.

Ситуация складывалась паскудная.

Попытка меня убить провалилась, но заказчик остался. И исполнитель воли — тоже. Григорий. Мой личный, персональный демон, которого я по собственной глупости не придушил в колыбели, то бишь в остроге.

Первый порыв был простым, как удар оглоблей: найти гада и прирезать. Тихо, без шума и пыли. Где-нибудь в подворотне. Руки чесались так, что я невольно сжимал кулаки, забывая про боль в корпусе. Это было бы справедливо. Это было бы приятно. Это было бы очень душевно.

Но это было бы непроходимой тупостью.

Убийство в Москве — это не степная разборка. Тут есть Разбойный приказ, есть сыскари, есть, в конце концов, закон. Найдут труп с перерезанным горлом — начнут копать. А я сейчас на виду. Снабжение, порох, государственные интересы. Если от меня потянется кровавый след, Шереметев первый велит меня в кандалы заковать, чтобы не позорил его ведомство. И прощай, порох. Прощай, острог. Прощай, Белла.

Вариант второй — Голицын. Пойти к стольнику, упасть в ноги: «Борис Андреевич, спасите-помогите, хулиганы зрения лишают!»

Я поморщился. Голицын и так сделал для меня больше, чем я мог рассчитывать. Он продавил решение через руководство Разрядного приказа. Если я сейчас приду к нему с нытьём о том, что меня побили наёмники Засекина, он решит, что связался с проблемным активом. Несмотря на высокое положение, его ресурс не безграничен.

Оставался третий путь. Самый сложный, самый муторный, но единственный верный.

Бюрократия. Если нельзя ударить врага саблей, ударь его пергаментом с гербовой печатью.

Нужно было доказать, что нападение на меня — это не пьяная драка, а спланированная акция против государева человека, находящегося при исполнении. Я ведь есаул? Есаул. Грамота есть? Есть. Порох я проверял для казённых нужд? Для них. Значит, кто на меня руку поднял — тот на интересы государя покусился. А это уже, простите, совсем другая статья.

Ведь я прав?

Дверь скрипнула, прерывая мои стратегические размышления.

На пороге появилась Елизавета. Вид у неё был деловой, собранный, никакого сочувствия во взгляде — только холодный расчёт. Мне это нравилось. Жалость сейчас была бы как лишний груз в дырявой лодке.

— Оклемался, вояка? — спросила она, проходя к столу и ставя крынку с каким-то варевом.

— Вашими молитвами, Елизавета Дмитриевна. Кости целы, мясо нарастёт.

— Мясо — дело наживное. А вот вести у меня есть. И вести интересные.

Она присела на край лавки, поправила складки летника.

— Мои люди нашли одного из тех, кто вас у Фомы прижал. Как я поняла, того, которому твой медведь ключицу переломил, ударив его плечом так, что тот отлетел в стену. Лежал он на постоялом дворе, выл от боли и страха.

— И? — я приподнялся на локте, игнорируя протест рёбер.

— И зацепил его мой человек. Предложил выбор: либо мы его сейчас сдадим стрельцам как татя, и он на дыбу пойдёт, либо мы ему денег дадим на лечение и дорогу и забудем, как звали. Но взамен он должен спеть песню.

— Спел?

— Соловьём заливался. — Елизавета усмехнулась. — Говорит, нанял их тот самый рябой, шепелявый. Григорий — ты вроде так его назвал. И этот рябой обмолвился, что действует от имени большого человека. Боярина. Имя не назвал, побоялся, но намекнул прозрачно: терем высокий, ворота дубовые, торговля южная, где казаки мешают его интересам, как назойливые мухи.

Я откинулся обратно на подушку.

Григорий — это рука. Засекин — голова. Но голова осторожная, прячется в панцирь. А вот рука… рука грязная. И трусливая.

Гришка — гнида. Он верностью не отличается. Если его прижать, если надавить правильно — он сдаст своего благодетеля быстрее, чем успеет штаны подтянуть. Он ведь думает, что поймал бога за бороду, присосавшись к боярину. Но для Засекина он — расходный материал. Инструмент. Сломался — выбросил.

— Надо действовать, — сказал я, глядя в потолок.

— Знаю, — кивнула Лиза. — Только как лучше поступить сейчас?

— Мы будем действовать по уму, — отчеканил я уверенно. Зайдём с тыла. Бумажного. С такими, как Засекин и его псы — это верный способ.

* * *

На следующий день работа закипела.

Если я не могу махать саблей, я буду махать пером.

Вместе с Елизаветой мы составили документ. Извет — доносное челобитье, официальное письменное обвинение, которое подавали властям о преступлении или измене. Это был шедевр бюрократической казуистики. Я диктовал, вспоминая формулировки из своего времени и адаптируя их под местный слог, а дворовый писец Лизы, Гаврила, которого она прихватила с собой, скрипя зубами от усердия, переносил это на бумагу вязью.

«Извет в государев приказ о злодейском нападении на служилого человека, шедшего по государеву делу…»

Звучало грозно.

Мы расписали всё. Как я, есаул Семён, проверял пороховой припас, купленный по указу Разряда для Тихоновского острога. Как на меня напали тати, коих опознали свидетели. Как наёмник (имя, прозвище, приметы) показал на заказчика.

Особенно тщательно я выписывал роль Григория. Не просто «какой-то случайный мужик», а «беглый вор и клятвопреступник; вероятно, укрываемый в доме боярина Засекина». С упоминанием Засекина я пытался обрисовать информацию настолько ювелирно, чтобы у нас не было голословных обвинений, которые мы не сможем обосновать.

— Свидетелей нужно прикрепить, — сказал Гаврила, посыпая чернила песком. — Без свидетелей бумага — труха.

— Будут свидетели, — заверила Елизавета. — Бабу, что с вёдрами в день нападения приходила — нашли. Сам Фома — ему тоже сильно досталось, он зол. Ещё и калитку пришлось ремонтировать за свой счёт. И тот тать, что со сломанной ключицей, тоже. Ну и ты, есаул.

Собрав полный пакет документов, мы получили настоящую бомбу. Не фугас, конечно, но хорошую такую гранату с выдернутой чекой.

Передавать её решил через Голицына. Он фигура нейтральная, но заинтересованная и очень влиятельная.

Бугай любезно отнёс пакет в усадьбу стольника. Вернулся через час, довольный.

— У ворот привратник позвал приказчика. Я ему и передал. Сказал: «От есаула Семёна, срочно и тайно». Тот аж побелел от важности.

Теперь оставалось ждать.

Я понимал расклад. Голицын увидит в этом шанс щёлкнуть Засекина по носу. Он сам отнесёт извет в Разбойный приказ. Для Засекина это будет шок. Одно дело — интриги под ковром, и совсем другое — когда твоё имя полощут в деле о нападении на государственных служащих.

Посадят его? Хммм… Вряд ли. Бояре и знать своих не сдают — откупится, связями прикроется. Скажет, что холоп Григорий оговорил, что он знать не знал.

Но вот Григорию конец. Засекин его сольёт мгновенно, чтобы отмыться самому. Вышвырнет, как использованную тряпку. А может, и сам придушит по-тихому, чтобы лишнего не болтал.

В любом случае, альянс распадётся. Засекину станет не до меня — ему придётся репутацию спасать, перед царем оправдываться, взятки разносить. А это время. То самое время, которое мне нужно.

* * *

Прошло пару недель.

Моё лицо потихоньку приобретало человеческий вид. Фиолетовая слива под глазом сменилась благородной зеленью, потом пожелтела, напоминая старый пергамент. Рёбра всё еще ныли, напоминая о себе при резких поворотах, но дышать глубоко я уже мог.

Я стоял перед зеркалом в доме Елизаветы, настоящим венецианским стеклом, редкой и дорогой диковиной в даже в знатных домах того времени, и рассматривал своё отражение. Шрам на скуле, кривоватый нос — видать, всё-таки хрящ задели, но Бугай вправил, как умел. Красавец, ничего не скажешь.

— Ну что, есаул, — сказал я своему отражению. — Похож ты на битую собаку. Но зубы целы. И хватка на месте.

За окном капала оттепель, ложная, но пахнущая переменами. Скоро настоящий мороз ударит с новой силой, скуёт реки, укрепит наст. И тогда — в путь.

Голицын молчал. Разбойный приказ молчал. Но по Москве поползли слухи. Говорили, что людей боярина Засекина таскают в приказ на расспрос. Что дворовых его трясут. Что сам он ходит чернее тучи и в Думе на всех волком смотрит.

Сработало. Шестерёнки закрутились.

Я улыбнулся — криво, болезненно, но искренне.

Засекин занят. Григорий, скорее всего, сейчас прячется по щелям, как таракан, на которого посветили факелом, замахиваясь тапком.

До весны я доживу. А там — степь, воля и три подводы, гружённые смертью для моих врагов.

Жизнь продолжалась. И, чёрт возьми, она мне начинала снова нравиться.

Разбойный приказ встретил нас запахом сырости, плесени, скисших щей и застарелого страха, въевшегося в дубовые панели. Место это в Москве не любили, обходили десятой дорогой, крестясь и сплёвывая через левое плечо. Здесь судьбы ломались с сухим хрустом, а правда часто тонула в чернильницах или выбивалась кнутом на дыбе.

Мы с Бугаем переступили порог. Вид у нас был соответственный моменту: никаких цветных кушаков или лихо заломленных шапок. Строгие тёмные кафтаны, застёгнутые на все пуговицы, лица — кирпичом. Я шёл не как проситель, а как обвинитель, за которым стоит буква закона. Бугай же изображал монументальное подтверждение моих слов — живую скалу, о которую разбиваются любые сомнения.

Нас принял подьячий, сидевший за отдельным столом в углу большой, гулкой палаты. Назвался Феофаном. Но глаза у него были такие, что имя «Лис» подошло бы куда больше. Мелкие, цепкие, бегающие глазки, которые ощупывали собеседника, словно карманник на ярмарке. Я присел напротив него, Бугай разместился на скамейке у стены. Феофан макнул перо в чернильницу, скрипнул стулом и уставился на меня.

— Есаул Семён Прокофьевич? — голос у него был спокойный, вкрадчивый. — С делом я уже знаком, а теперь хочу послушать из первых уст. Извольте сказывать по делу и как всё было в тот день, как учинилось нападение. Ничего не утай. Время государево дорого.

Я кивнул. Воды не будет. Будет чистый ядрёный спирт фактов.

— Сказываю: будучи на проверке порохового припаса, который Разрядный приказ выделил на нужды моего острога, поручив беречь как зеницу ока, подвергся нападению, — начал я ровно, стараясь, чтобы каждое слово падало весомо, как золотой на прилавок. — Дело было на подворье купца Фомы за Яузой. Нападавших шестеро. Вооружены дубинами, ножами, один саблей.

Подьячий быстро заскрипел пером, не поднимая головы.

— По тому видно, что пришли не ради грабежа, а со злым умыслом, — продолжал я. — Денег не требовали. Товаром не интересовались. Били жестоко, хотели увечить служилого человека. И руку мне отсечь по плечо хотели, да спас десятник мой, тот, что сидит у стены.

Я сделал паузу, коснувшись своего бока, где под кафтаном всё ещё ныли рёбра.

— Главарь их, мужик в рыжем треухе, перед тем как его… «успокоили», сболтнул лишнего. Сказал дословно: «Барин передаёт привет пламенный. Тот самый, которому ты, пёс, дорогу перешёл. Помять тебя велено. Сильно».

Перо подьячего замерло. Он поднял на меня взгляд. В глубине его зрачков мелькнул интерес хищника, почуявшего запах крови, но смешанный с осторожностью.

— Барин, говоришь? — переспросил он, постукивая кончиком пера по зубам. — Барин — понятие растяжимое. На Москве бояр и дворян, что собак нерезаных. Кому ты, казак, сапог оттоптал?

— Верно, их много, — согласился я. — Только вот я в Москве не на балах пляшу, а делами острога занимаюсь. Круг моих знакомств узок, а врагов — и того меньше. Но есть один, чьи торговые интересы на юге вдруг стали поперёк государевой службы по охране границы. Имя его вслух называть не стану пока, но слухи ходят разные. И про беззубого шепелявого человека из его свиты, что искал лихих людей, и про то, как этот барин недоволен усилением нашего казачьего войска — что мешает его делам с татарами.

В воздухе повисла тишина. Неловкая, продолжительная. Имя Засекина никто не произнёс, но оно отчётливо для всех проявилось в этой комнате, будто написанное невидимыми чернилами над нашими головами.

Феофан отложил перо. Откинулся на спинку стула, сцепив пальцы в замок.

— Боярин… — протянул он задумчиво, глядя куда-то сквозь меня. — Боярин — великого роду. Знатный. На него так, с одним словом разбойничьим, не попрёшь. Тут доказательства нужны железные, а не слова битого татя.

— Знаю, — кивнул я. — Потому и не требую плахи для него прямо сейчас. Но извет подан. Нападение на государева человека было. Мимо такого пройти нельзя. А если делу ход дать, хоть малый, пусть просто вопросы задать неудобные да слово в дело записать… Глядишь, спесь-то и поубавится.

Подьячий усмехнулся. Криво так, одним уголком рта.

— Спесь… — буркнул он себе под нос. — Это верно. Спеси у иных бояр столько, что в ворота Кремля не проходят, шапкой цепляют. Хамство барское нынче в чести, а правда — в загоне.

Он вдруг подался вперёд, понизив голос, и в глазках его блеснуло что-то человеческое. Злое, но человеческое.

— Не люблю я его, — шепнул он, словно признавался в грехе. — Высокомерен больно. Смотрит на нас, приказных, как на вошей. Будто мы тут не дело государево ведём, а так, место занимаем. Думают, раз в парче ходят, так им всё дозволено.

Я едва заметно улыбнулся. Вот оно. Личный мотив. Бюрократ тоже человек, и у него есть своё самолюбие.

Хммм… В этот момент, глядя на озлобленного подьячего, я вспомнил одну историю из прошлой жизни. Той самой, где были офисы, планы продаж и внутрикорпоративные войны. Эту историю у нас все знали, месяц о ней непрерывно говорили по всей региональной сети с усмешкой.

В общем, был у нас тогда начальник департамента продаж из головного офиса по региону. Звали его Пётр… фамилию точно не помню, что-то молдавское, или румынское на «-ариу» заканчивалось. Здоровый мужик, ростом под два метра, хотя и худощавый. Редкостный говнюк, лет пятидесяти. Любил выпить водку и унижать подчиненных. Приехал он как-то с проверкой в филиал нашей сети в провинциальном городе. Местные руководители, как водится, решили его умаслить, повезли в день приезда на шикарный банкет вечером в хорошее кафе. Стол накрыли — скатерть-самобранка отдыхает.

А Петруня вышел из машины, глянул на вывеску, зашёл внутрь и скривился, будто лимон проглотил. Подошёл к столу и давай сильно кулаком стучать. Орал на директора филиала, брызгал слюной: «Ты куда меня привёз? Это что за забегаловка „У Ашота“? Ты что, мой уровень запамятовал⁈ Я ресторан хочу премиальный, а не эту тошниловку!» И всё это при персонале, при других сотрудниках. Директор филиала стоял красный как рак, пытался что-то объяснить, но того несло.

Тогда директор тихо так говорит: «Пётр Васильевич, будьте добры, выйдем на воздух. Я вам там объясню, почему других ресторанов нет».

Вышли. Свидетели тех событий в окно смотрели. Директор филиала, мужик некрупный, но жилистый, размахнулся и без лишних слов пробил этому шкафу «двоечку». Сначала под дых, потом по печени. Он согнулся. А следом прилетел и третий мощный удар кулаком прямо в рыло. Петруня рухнул с грохотом, как подкошенный дуб. Директор постоял над ним, молча харкнул ему на лицо, развернулся и пошёл обратно в кафе. Всё начали гулять

Минут через пятнадцать вернулся и Пётр. Уже успел посетить туалет (для умывальника). Тихий, смирный, скромный, грязь с рукава отряхивает. Сел за стол с краю, вилочку взял, начал есть. «Очень, — говорит, — вкусно у вас тут, душевно, по-домашнему». И проверку филиал прошёл на «отлично». А Петруня уехал с фингалом и репутацией человека, который знает своё место.

Все эти «Петры Засекины» страшны только до первого удара в рыло. Пока им кланяешься — они звереют. А стоит показать зубы — сразу вспоминают про манеры.