Второй головорез уже подпёр ворота бревном, отрезая путь назад. Третий встал у калитки, развернувшись спиной к двору. Я видел всё происходящее через «глазок» и щели в досках. К воротам подошла какая-то баба с вёдрами, хотела зайти, но страж что-то буркнул ей, и она, испуганно ойкнув, засеменила прочь.

«Перерыв. Порох сегодня не продаётся», — с мрачной иронией подумал я.

Нас заперли.

Я лихорадочно огляделся. Сарай — тупик. Единственный выход — дверь, перед которой они уже топчутся. Оконце узкое, мне не пролезть, разве что голову без шапки протиснуть.

— Ну, где ты там, старый хрыч? — «рыжий» пнул прикрытую дверь сарая, где мы находились, сапогом. Доски жалобно треснули.

Фома затрясся, губы побелели.

— Не троньте ничего! — запищал он, кидаясь к двери. — Я сейчас! Я сам!

— Стой, дурак! — я попытался схватить его за шиворот, но старик в панике оказался юрким, как уж.

Он подбежал к двери.

— Чего надобно, люди добрые? — заблеял он, кланяясь.

«Рыжий» даже не посмотрел на него. Просто отмахнулся, как от надоедливой мошки. Выкинул Фому за шкирку в сугроб рядом с сараем.

— А теперь ты, казак, — ухмыльнулся «рыжий», глядя в полутьму сарая. — Выходи. Барин велел передать привет. Пламенный.

Я шагнул на свет, держа руки на виду, но пружиня ногами. В голове билась одна мысль: «Бугай. Где, чёрт возьми, Бугай⁈»

— Какой ещё барин? — спросил я спокойно, оценивая дистанцию. До «рыжего» — три шага. До тех троих, что за ним — пять. Ещё двое у ворот.

— А тот самый, которому ты, пёс, дорогу перешёл, — сплюнул «рыжий». — Взять его! Только не до смерти сразу. Помять его велено. Сильно.

Они рванули ко мне разом.

Драка в пространстве сарая, когда на тебя прут четверо лбов с дубьём — это не уморительный боевик с Джеки Чаном. Никаких красивых вертушек. Ничего смешного. Всё грязно, больно, сурово и быстро.

Первого я встретил прямым ударом сапога в колено. Хрустнуло, он взвыл, складываясь. Но тут же сбоку прилетело что-то твёрдое. Дубина скользнула по плечу, суша руку. Я охнул, отшатнулся, врезался спиной в косяк.

Попытался выхватить нож, но мне не дали. Сразу двое навалились, повисли на руках. Массивные. Воняют потом, перегаром, чесноком и навозом.

— Держи его, Гнутый! Вали!

Удар кулаком под рёбра выбил из меня дух. Я согнулся, хватая ртом прохладный воздух сарая. Ещё удар — в скулу. Мир перед глазами качнулся и поплыл красными пятнами.

Они выволокли меня наружу и повалили меня в снег, перемешанный с опилками и угольной крошкой. Били ногами. Молча, деловито. В бок, в живот, по бёдрам. Я пытался закрыть голову, сжаться в комок, но удары сыпались со всех сторон.

— Хватит! — рявкнул «рыжий».

Пинки прекратились. Я лежал на спине, глядя в серое московское небо. Во рту был вкус железа. Левый глаз заплывал, правый бок горел огнём — похоже, ребро всё-таки треснуло.

«Рыжий» навис надо мной. Лицо у него было равнодушное, как у мясника, разделывающего тушу.

— Крепкий ты, есаул, — покачал он головой. — Но глупый. Сказано было — сиди тихо. Не понял. Ну, теперь не обессудь.

Он медленно, со смаком, потянул из ножен саблю. Клинок, кривой, щербатый, тускло блеснул.

Кровь стучала в висках молотом. Я попытался дёрнуться, но двое держали меня за руки, разведя их в стороны и прижимая к земле. Третий наступил коленом на грудь.

Всё. Конец. Глупо. У сарая, в грязи, как собаку. И даже не в бою с турками, а от руки наёмной рвани.

Рыжий поднял саблю. Но он не собирался убивать, ведь ему было велено «вразумить». Он нацелил острие мне в плечо. Чтобы навсегда. Чтобы мучительно.

— Прощайся с правой рукой, пёс, — усмехнулся он, перехватывая рукоять двумя руками для удара.

Я зажмурился, сжав зубы до скрипа.

И тут ворота подворья с грохотом содрогнулись.

Бух!

Ещё раз. Треск.

Калитка слетела с петель, будто в неё ударило стенобитное орудие. А ею уже накрыло и припечатало к земле мощным ударом того, что преграждал путь у входа с самого начала. Послышался хруст костей.

В проёме, в клубах снежной пыли, выросла фигура.

Бугай.

Он был без шапки, тулуп распахнут. Лицо — маска первобытной, звериной ярости. Он увидел меня на земле, увидел занесённую саблю. И из его груди вырвался такой рык, что, казалось, вороны с деревьев посыпались мёртвыми.

— Р-р-рааа!!!

Пришествие Кинг-Конга.

Второй, стоявший рядом с лежащим Фомой, чтобы тот не дёргался, оставил старика и выхватил нож. Бугай снёс его на бегу, как локомотив сносит телегу. Просто ударил его плечом так, что тот отлетел на несколько метров и впечатался в стену сарая. Мужик сполз по стене вниз, пуская пузыри.

«Рыжий» с саблей обернулся. В его глазах метнулся страх. Он забыл про меня, попытался выставить клинок перед собой.

Но Бугай уже бежал напролом в мою сторону, и оружие «рыжего» смотрелось как зубочистка против пушечного ядра.

Это было нечеловечески быстро для такой горы мышц. Он схватил одного из тех, кто держал меня, за шиворот и пояс. Рывок! Мужик взмыл в воздух, пролетел словно птица и с влажным чавканьем впечатался в стену сарая, рядом с предыдущим. Казалось, что от таких ударов в стене появится пролом, но она была крепкая.

Второго он просто смёл ударом ноги, отшвырнув его спиной в стоящую телегу — послышался хруст, когда тот ударился о втулку колеса. Он взвыл от боли, изгибаясь.

Я, воспользовавшись суматохой, откатился в сторону, сплёвывая кровь.

Остались двое — «рыжий» с саблей и ещё один рядом.

Бугай шагнул к «рыжему». В его руках не было оружия. Ему оно было не нужно. Он сам был оружием.

«Рыжий» взвизгнул и рубанул наотмашь. Бугай ловко увернулся, сбивая удар в сторону, и тут же сгрёб вооружённую руку, выкручивая её с хрустом до перелома. Сабля упала на снег.

Следующим движением десятник схватил «рыжего» за грудки, поднял над землёй и швырнул его в оставшегося подельника. Оба покатились кубарем в сугроб.

Увидев, что шансов нет, бандиты, скуля от ужаса, боли и переломов, заковыляли к единственному спасению — проёму выбитой калитки, по пути поднимая друг друга. Однако с тем, кто первым оказался на пути у Бугая и сторожил калитку, вышла небольшая неувязка.

С внутренней стороны калитка была украшена кованым узором. Среди завитков торчали железные штырьки. Когда головорезы попытались приподнять калитку со своего подельника, она сначала потянула за собой и его голову, которая тут же безвольно упала на землю.

Оказалось, один из штырьков пробил бедолаге череп с затылка. На белом снегу уже расплывалась лужа крови, но сразу её было не заметить — сверху лежала та самая калитка.

С ним было покончено. Не знаю, почему, но, наблюдая за этой сценой одним глазом я непроизвольно немного рассмеялся, тут же закашляв с каплями крови.

Бугай двинулся было за ними, подхватив с земли чью-то оброненную дубину. Его глаза были налиты кровью, ноздри раздувались. Он хотел догнать. Хотел добить. Разорвать на куски.

— Стой… — прохрипел я, пытаясь приподняться на локте. Боль в боку прострелила всё тело раскалённой спицей. — Бугай… оставь…

Десятник замер. Медленно, словно нехотя, обернулся. Увидел меня — лежащего в грязном снегу, с разбитым лицом, держащегося за бок.

Ярость сползла с его лица, как маска, уступив место испугу. Он бросил дубину и кинулся ко мне.

— Батя! Ты как? Живой?

Его огромные руки, только что крушившие кости и ломавшие калитку, теперь касались меня с осторожностью, достойной лучшей сиделки. Он подхватил меня на руки, легко, как ребёнка, принёс в сарай и усадил на лавку у стены.

— Гляди на меня, — он заглянул мне в глаза (точнее, в глаз). — Видишь меня?

— Вижу… вроде, — просипел я, щурясь здоровым глазом. Левый заплыл окончательно. — И морда у тебя всё та же.

— Рад, что ты всё ещё можешь шутить, — выдохнул он, отирая пот со лба. — Я уж думал, всё… Опоздал.

Он начал ощупывать мои рёбра. Ловко, со знанием дела.

— Тут больно? А тут?

Я шипел и морщился.

— Видать, ребро треснуло. Или два. Вот же гады! — констатировал он мрачно. — И рыло тебе знатно разбили. Эх, батя… Говорил же я, не разделяться.

Я откинулся головой на брёвна стены. Боевая горячка отпускала, и тело начало накрывать ватной, свинцовой усталостью.

— Ладно, Бугай… — прошептал я. — Главное — порох цел. И мы целы. Почти. Давай, тащи Фому, он же там в сугробе валяется. И валим отсюда. Пока эти упыри подмогу не привели.

Десятник кивнул.

— Сейчас, батя. Сейчас. Фоме помогу. Потерпи. Домой поедем. Я тебя сам на руках донесу, если надо будет.

Я смотрел на него снизу вверх своим единственным видящим глазом, и думал, что если и есть в этом проклятом веке что-то настоящее, стоящее того, чтобы за него драться, — так это вот такая верность. Верность бурого медведя, который порвёт за тебя любого. Даже чёрта лысого.

* * *

— Терпи, батя. Сейчас прижжём, а опосля замотаем.

Голос Бугая рокотал где-то над ухом, будто камнепад в горах. Я лежал на спине у нас во флигеле в усадьбе фон Визина, глядя в потолок. Рёбра при каждом вдохе напоминали о себе так, словно туда загнали раскалённый гвоздь и проворачивали его на пол-оборота.

— Давай уже, садист, — прошипел я сквозь зубы. — Только не лей спирт без меры. Бережно, по чуть-чуть.

Десятник хмыкнул, откупорил мою флягу. Следующие несколько секунд я был занят тем, что изобретал новые матерные конструкции, сочетая казачий диалект с бранью двадцать первого века.

Бугай промывал водой и очищал чистым лоскутом со спиртом все мои ссадины и ушибы. Жгло адски. Казалось, с меня заживо снимают шкуру, причём вместе с мясом.

— Ну вот, привели в порядок, — с фальшивой бодростью заявил Бугай, отставляя флягу. — Теперь вязать будем.

Он разорвал на ленты какую-то чистую рубаху, добытую у перепуганного Генриха. Руки у моего десятника огромные, созданные ломать хребты и гнуть подковы, но сейчас он старался действовать аккуратно. Старался. Получалось примерно так же, как если бы медведь пытался вдеть нитку в иголку.

Он затянул узел на груди с такой силой, что я едва не выплюнул лёгкие.

— Эй! Ты меня задушить решил, чтоб не мучился? — прохрипел я, ловя ртом воздух.

— Кости стянуть надо, батя. Чтоб срослось крепко. Не дёргайся.

Дверь скрипнула, впуская клуб морозного пара. Бугай моментально крутанулся на месте, выхватывая нож, но тут же опустил руку.

На пороге стояла Елизавета.

Она была бледна, губы сжаты в тонкую нитку. Шуба распахнута, на волосах снег — видать, спешила так, что забыла про приличия и степенность. За её спиной маячили двое её дворовых с дубинами.

Увидев меня — лежащего, распластанного, с лицом, похожим на перезревшую сливу, и перемотанного тряпками, — она замерла. Я ждал бабьего визга, слез, причитаний а-ля «на кого ж ты нас покинул».

Ничего подобного.

Она молча скинула шубу на лавку у входа, подошла и села рядом со мной. Её пальцы коснулись моего лба — прохладные, уверенные. Потом скользнули по повязке на рёбрах.

— Боюсь, не пошла ли кровь внутри, — сказала она ровно, глядя на Бугая. — Кашлял кровью?

— Плевался, — буркнул десятник, глядя на неё с уважением. — Но то с губы разбитой, вроде.

Она кивнула. Закатала рукава дорогого платья, не заботясь о том, что испачкает бархат в крови и грязи.

— Льда чистого принеси, — скомандовала она Бугаю тоном, не терпящим возражений. — И тряпицу мягкую. Будем отёк сгонять.

Десятник метнулся исполнять. Елизавета достала из поясного мешочка какой-то пузырёк, выдернула пробку. Пахнуло горькой полынью и мятой.

— Я знаю, что случилось. Пей, — она поднесла пузырёк к моим разбитым губам. — Боль снимет, кровь успокоит. Старый рецепт.

Я послушно глотнул. Жидкость была вязкой, горьковатой, но по телу сразу разлилось онемение, притупляя острые углы в рёбрах.

Когда Бугай притащил лёд, она завернула его в тряпицу и приложила к моему заплывшему глазу.

— Елизавета Дмитриевна, — пробормотал я, пытаясь улыбнуться половиной лица (вышло, наверное, жутко). — Если бы вы так кожу выделывали, как раны латаете, вашим изделиям цены бы не было. Сносу нет…

— Молчи, казак, — фыркнула она, но я заметил, как дрогнули уголки её губ. — Язвит он. Значит, жить будет. Молчи и лежи смирно. Тебе сейчас болтать вредно, грудь тревожить.

Она работала быстро, ловко. Никакой суеты. Поменяла повязку на груди на новую, более грамотную, перетянула так, чтобы дышать можно было, но рёбра не гуляли. Её руки, привыкшие считать монету и щупать товар, оказались на удивление чуткими к чужой боли.

Час спустя, когда отвар подействовал и боль немного отступила, превратившись в тупое нытьё где-то на задворках сознания, мы остались одни. Бугай стоял снаружи, разговаривая с дворовыми Елизаветы. Обмен боевым опытом, так сказать.

Во флигеле пахло травами и воском. Елизавета сидела рядом, держа меня за руку.

— Это Засекин, — сказала она тихо. Не вопрос — утверждение.

— Знаю, — я смотрел в потолок. — Его уши торчат. Наёмники подтвердили, хоть имени и не назвали.

— Мои люди видели, — продолжила она, понизив голос, — как его доверенный человек, стряпчий, встречался с ватагой на Воробьёвых горах третьего дня. Деньги передавал.

— Ага. Классика, — усмехнулся я криво. — Чужими руками жар загребать.

— Но есть кое-что ещё, Семён. — Елизавета сжала мою ладонь чуть крепче. — Среди людей боярина, что крутились возле кабака, где тех головорезов собирали, мои люди приметили одного… странного. Не московский он. Говор у него южный, степной.

Я напрягся, игнорируя протест рёбер.

— Какой из себя?

— Крепкий, жилистый. Лицо всё в оспинах, рябое, будто дробью битое. И сильно шепелявит — нескольких зубов нет.

Мир качнулся. Сердце пропустило удар, потом забилось гулко, отдаваясь в висках.

Рябой. Шепелявый.

Картинка всплыла в памяти мгновенно. Острог. Навозная куча, в которую я его кинул. Дуэль с Захаром. Выбивание зубов. Тот взгляд, полный ненависти, когда мы выгнали его на все четыре стороны из Тихоновского вслед за Орловским.

Григорий.

Сукин сын добрался до Москвы. И не просто добрался, а нашёл себе хозяина по зубам.

— Он спрашивал про тебя, — добавила Елизавета шёпотом. — По имени. И про привычки твои, про то, где бываешь. Змей.

— Гришка… — выдохнул я. Имя вылетело вместе с рычанием.

Ярость, холодная и расчётливая, начала подниматься со дна души, затапливая боль. Я совершил ошибку. Классическую ошибку героя боевика, который оставляет злодея в живых из благородства. «Мы не убийцы», ага. Надо было позволить Захару его прикончить тогда, во дворе. Или самому тихонько придушить ночью, пока никто не видел. Или ликвидировать в осаде, в той неразберихе.

— Ты его знаешь? — спросила Лиза, глядя на меня.

— Знаю. Бывший казак нашего острога. Враг. Нездоровый на голову. Гнида, каких свет не видывал. Я его жалел каждый раз. А после осады турками мы его выгнали. Я думал, что он сдохнет в степи или прибьётся к кому попроще. А он, видишь, как высоко взлетел. К боярину под крыло.

Это была катастрофа. Засекин сам по себе опасен — у него деньги и влияние. Но он не знает нашей тактики, не знает толком меня и Бугая. А Григорий знает многое. Он знает наши слабые места. И теперь у него есть ресурсы Засекина.

Это уже не просто атака за торговые пути. Это ещё и личная война на уничтожение.

— Не вставай, — Елизавета положила руку мне на грудь, удерживая от попытки сесть. — Куда ты собрался? Ты сейчас как мешок с костями. Шагу не ступишь — упадёшь.

— Я должен…

— Ничего ты сейчас не должен, кроме как выжить, — отрезала она. Глаза её сверкнули сталью. — Я здесь. Мои люди здесь. Бугай. Люди ротмистра. Мы разберёмся.

Я посмотрел на неё. В таком качестве она казалась ещё привлекательнее, чем когда-либо прежде. Собранная. Решительная. Женщина, которая не заламывает руки, а строит оборону. Она стала стеной между мной и смертью.

— Спасибо, Лиза, — прошептал я.

Она ничего не ответила, только поправила одеяло, укрывая меня.

Постепенно меня накрыл мутный сон. Травы продолжали действовать.

Мне снилось, что я стою на холме, посреди степи. Ветер рвёт одежду. С юга, со стены острога, на меня смотрит Белла. Она молчит, просто ждёт, сжимая в руках мой берестяной дневник — тот, что я сжёг. А с севера, из заснеженной Москвы, на меня смотрит Елизавета. В руках у неё весы. И я стою между ними, и чувствую, как меня разрывает пополам, словно я привязан к двум коням, скачущим в разные стороны…