К самому началу следующих суток, когда я уже начал терять связь с реальностью, погружаясь в полудрему-полубреждение, звуки снаружи изменились.

Топот на палубе стал частым, суматошным. Сверху донеслись зычные крики.

— Спустить паруса! — заорал кто-то так, что слышно было даже через доски.

Корабль вздрогнул, замедляя ход. Качка стала плавной, ленивой. Мы вошли в спокойную воду. Похоже, что бухта.

А потом раздался звук, который для моряка (да и для раба в трюме) слаще музыки небесных сфер.

Грохот якорной цепи, срывающейся в клюз.

Р-р-р-рах!

Судно дернулось, как привязанный конь, и замерло.

Приехали. Конечная.

Прошло, наверное, с полчаса. Мы сидели в тишине, прислушиваясь. А потом люк в наши «хоромы» со скрежетом отъехал в сторону.

Свет.

Он хлынул в трюм густым, ослепительным потоком. Я зажмурился, закрывая лицо руками. После нескольких дней в кротовьей норе это было больно.

Вместе со светом ворвался воздух.

Боже, какой это был воздух! Совсем не тот, что стоял внизу — пропитанный мочой, калом и гнилью. Этот пах хвоей, нагретым камнем, солёной водой и… цитрусами? Я жадно втянул его ноздрями, будто боялся, что сейчас отнимут, чувствуя, как голова идёт кругом от переизбытка кислорода и резкой свободы в груди.

— Приготовься, шайтаново отродье! — гаркнул кто-то сверху, перекрывая шум воды и скрип снастей.

Нас отцепили. Я встал, пошатываясь. Долго стоять согнувшись во время пути не хотелось — всё ещё не отошёл как следует после галеры, вот ноги и затекли, колени дрожали, будто чужие. Я на мгновение замер, проверяя, держат ли.

Выбираться на палубу пришлось аккуратно, щурясь от солнца, которое резало глаза после полумрака, как ножом. Когда я встал у фальшборта и протёр слезящиеся глаза, у меня перехватило дыхание. Я даже на секунду забыл, где я и кто я теперь.

Это была не степь. И не выжженные холмы Крыма. Перед нами, раскинувшись амфитеатром у синей бухты, лежал город. Синоп.

Он был красив, чертяка. Крепостные стены, зубчатые, мощные, сбегали с высоких холмов прямо к морю, охватывая город каменным поясом. Над крышами домов — черепичными, красными, как капли крови — торчали острые иглы минаретов, тонкие и чужие глазу.

Но главное было не это.

Горы.

За городом, уходя в дымку, вздымались настоящие горы. И они были зелёными — непривычно, густо, почти сплошным ковром. Тёмный лес покрывал их склоны. Сосны. Кипарисы. И оттуда, казалось, тянуло прохладой и тенью, даже сюда, к морю.

Я смотрел на этот лес, и внутри меня зашевелился червячок надежды.

В Кафе вокруг была голая степь да скалы — не спрячешься. А здесь… Здесь была «зеленка». Настоящая, густая чаща, где можно затеряться, где есть вода, где можно уйти от погони.

— Лес… — прошептал Лукьян, стоявший рядом и тоже таращивший глаза.

— Он самый, — кивнул я. — И горы.

Побег в горах — задача не из легких. Но это шанс, проще запутать следы.

Нас толкнули в спины.

— Шевелись! На выход!

Нас погнали к сходням. Я шел, жадно рассматривая окрестности, фиксируя каждую деталь: расположение ворот, высоту стен, дороги, уходящие вверх.

«Мехмед-винодел, значит. Ну что ж, веди в свои виноградники», — подумал я, и моё выражение лица на секунду стало загадочным, как в том самом меме про Фродо «Ладно уж, храни свои секреты». — «Посмотрим, какое вино ты из нас выжмешь. И не поперхнёшься ли».

* * *

Синоп оказался теснее, выше и запутаннее Кафы. Если крымский рынок напоминал огромный, гудящий муравейник, распластанный на плоскости, то этот город карабкался по холмам, цепляясь домами друг за друга, словно пьяные гости на свадьбе.

Нас, двенадцать рабов, гнали вверх по узким, мощёным улицам. Камень под ногами был отполирован до блеска веками шарканья тысяч подошв — и свободных, и таких же, как у нас, казённых. Звон кандалов здесь звучал иначе. Он отражался от стен домов, нависающих над головой, метался в переулках и возвращался обратно, ударяя по ушам назойливым, ритмичным лязгом.

Местных жителей было много. Они не спешили уступать дорогу. Наоборот, толпа обтекала нас, как река обтекает гнилую корягу. Нас рассматривали. Не со злостью, нет. С тем ленивым, бытовым любопытством, с которым домохозяйка, идущая за хлебом, скользит взглядом по витрине с новой коллекцией платьев. Для них мы были просто фоном, деталью пейзажа, движимым имуществом, которое кто-то перегоняет из точки А в точку Б.

Я поймал на себе взгляд какого-то толстяка с подносом сладостей. Он жевал что-то липкое, глядя на мои цепи, и в его глазах читалась лишь прикидка: «Крепкий гяур, такого кормить накладно будет».

— Семён, — шепнул Лукьян, семенящий рядом и то и дело спотыкающийся о неровную брусчатку. — Куда он нас ведёт сейчас? Как думаешь?

— Понятия не имею, — буркнул я, стараясь держать спину прямо.

Мы вынырнули на небольшую площадь, зажатую между глухими стенами складов и лавок. Здесь не было того размаха, что в порту. Всё компактнее, строже, но оттого и злее. Каменные скамьи для товара, высокие деревянные помосты, чтобы видно было издалека, и ни единого деревца. Навесы из грубой ткани давали тень только уважаемым людям — покупателям и продавцам. Товар же должен был жариться на солнцепёке, демонстрируя свою выносливость.

Наш новый владелец, Мехмед, шёл впереди. Двигался он неспешно, с достоинством человека, который знает цену себе и своему времени. В его походке не было суеты. Он плыл сквозь толпу, как ледокол сквозь весеннюю шугу, и люди расступались. Одет он был просто, но чисто — добротный кафтан неброского цвета, аккуратная чалма. Образ типичного буржуа средней руки, как мне показалось, который считает каждую монету, но не опустится до базарной ругани из-за медяка.

Он подвёл нас всех к краю площади, где в тени стены жались другие группы невольников, и жестом велел остановиться.

— Ждать тут? — спросил Лукьян больше у воздуха, чем у меня.

Мехмед отдал указания своим подручным, и те остались караулить нас, лениво опершись на посохи. Сам хозяин нырнул в гущу торгов, но смотрел он не на людей. Он приценивался к мешкам с зерном, щупал ткани, нюхал какие-то склянки.

Мы уже были куплены, но всё ещё стояли на базаре (пусть и другом), как товар, который забыли убрать с торга.

Я привалился плечом к тёплому камню стены и стал наблюдать. Прямо перед нами, метрах в двадцати, шёл торг. Группу молодых парней, судя по обличию — валахов или молдаван, продавали «с молотка».

— Гляди, как зубы смотрят, — прошипел Лукьян. — Прямо как коням.

Покупатель, жилистый турок в кожаном фартуке, бесцеремонно оттянул губу одному из парней, заглядывая в рот. Потом с размаху ударил его кулаком в грудь. Парень пошатнулся, закашлялся, но устоял. Турок довольно кивнул.

— Крепкий, — прокомментировал я. — Видимо, лёгкие проверяют. Если после удара не согнулся и кровью не харкнул — годен для пыльной работы.

Рядом, перекрывая гул толпы, надрывался продавец, расхваливая другого раба.

— Что говорят? — толкнул я толмача локтем.

Лукьян вытянул шею, прислушиваясь. Уши у него шевелились, как у зайца.

— Ох, есаул… Сетуют, что цены нынче кусаются. Ещё… эмм… за здорового мужика, чтоб камни ворочать, просят столько, сколько за двух добрых коней. А вон тот, рыжий, что смирно стоит, — за него, гляди, все три. Говорят, грамоте и счёту обучен.

Я хмыкнул. Всё просто: кто сильнее — тот дороже. Кто образованнее и умнее — тот ещё дороже. Людей здесь мерили, как скот: на вес, на выносливость и на пользу.

Вдруг толпа качнулась. Люди подались в стороны, освобождая проход. Даже крикливые зазывалы притихли.

По площади шёл человек.

Он выделялся из серой массы торговцев и ремесленников, как волк в отаре овец. Высокий, загорелый до черноты, с лицом, словно вырубленным из морёного дуба. В ухе у него тускло поблёскивала массивная золотая серьга в виде полумесяца. Одет он был богато, но небрежно — шёлк распахнут на груди, за широким кушаком — рукояти кинжалов, усыпанные камнями.

Он шёл, и пространство вокруг него сжималось.

Этот человек искал не зерно и не ткани. Он скользил взглядом по рядам рабов, и там, где останавливался его взор, люди невольно вжимали головы в плечи. Он словно отлично знал этот товар.

— Кто это? — спросил я.

— Вроде как… что-то про галеры слышно. Реис или старший из реисов, — сосредоточенно ответил Лукьян.

Этот человек знал, сколько живёт гребец, знал, как быстро ломаются спины и гниют лёгкие. Ему не нужны были умные или умелые. Ему нужны были двужильные.

И тут его взгляд переметнулся на нас. Точнее, на меня.

Я попытался сделать лицо попроще, сгорбиться, изобразить немощность. Но, видимо, школа Станиславского в моём исполнении дала сбой. Или просто мои плечи, раздавшиеся после недель гребли, говорили сами за себя.

Реис остановился. Он неспешно повернул голову, разглядывая меня, как мясник разглядывает отличный окорок. Потом перевёл взгляд на Лукьяна, скривился, и снова вернулся ко мне.

У меня пересохло в горле. Галера. Опять. Этот запах тухлого дерьма, этот бесконечный скрип, удары плетью… Нет. Только не туда. Ведь мы же уже проданы для виноградников.

Реис крикнул и сделал жест рукой, подзывая кого-то. К нам тут же из торговых рядов вынырнул наш хозяин, Мехмед. Он явно знал этого человека — поклонился низко, но без раболепия, скорее с уважением к статусу.

Начался разговор.

Они стояли в пяти шагах от нас. Реис говорил отрывисто, рубя слова ладонью. Мехмед слушал, поглаживая бороду, и отрицательно качал головой.

— Лукьян, — процедил я сквозь зубы. — Ну что там?

Толмач, бледный как полотно, зашептал:

— Тот, с серьгой… говорит: «Хороший материал. Готовый гребец». Спрашивает сидел ли уже на весле и цену.

— А наш?

— Наш… наш говорит: «Не продаётся. Самому нужен». Врёт, что ты мастер по дереву, каких свет не видывал.

Реис рассмеялся. Громко, лающе. Он подошёл ко мне вплотную. От него пахло дорогим табаком. Он протянул руку и бесцеремонно сжал моё плечо, проверяя мышцу. Я заставил себя стоять смирно, хотя кулаки сжались сами собой.

— «Какой к шайтану мастер по дереву? У него руки весло помнят. Отдай, Мехмед. Дам хорошую цену».

— Сколько? — спросил Мехмед. В его голосе прорезался торгашеский интерес.

Они начали торговаться.

— Реис предлагает… мало, — продолжал шептать мне Лукьян. — Говорит, шрамов много на спине, товар порченый. Просит уступить.

Мехмед изменился в лице. Улыбка исчезла, брови сошлись на переносице. Оскорбился. Не за меня, конечно. За себя. Ему предложили гроши, как какому-то нищему старьёвщику.

Наш хозяин выпрямился, убрал руки за спину и заговорил быстро, с жаром, тыча пальцем в небо.

— Ругается? — догадался я.

— Ага, — Лукьян едва заметно выдохнул. — Говорит, за такие деньги и говорить не о чем. Говорит, он лучше тебя в море утопит, чем за бесценок отдаст. Гордый…

Реис презрительно сплюнул под ноги Мехмеду. Бросил короткую фразу, развернулся на каблуках и пошёл прочь, даже не оглянувшись.

Мехмед смотрел ему вслед, красный от гнева, что-то бормоча под нос. Потом резко повернулся к нам и рявкнул на подручных:

— Уводите! Хватит здесь торчать!

Я прикрыл глаза. Ноги стали ватными. Пронесло. Обыкновенная человеческая жадность и уязвлённое самолюбие спасли меня от возвращения в ад. Спасибо тебе, Мехмед, за твою скаредность. Пусть она цветёт и пахнет.

Мы двинулись к выходу с площади. Толпа снова сомкнулась вокруг нас, густая, потная, шумная.

Мы уже почти вышли к воротам, ведущим в нижний город, когда я увидел его.

Впереди, метрах в пятидесяти, поток людей разделился, пропуская колонну рабов, которых гнали в сторону порта. Их было человек двадцать. Одинаковые серые рубахи, одинаковые опущенные плечи.

Но одну спину и походку я узнал бы из тысячи. Он тоже оказался здесь, к моему удивлению.

— Данила… — вырвалось у меня.

Голос утонул в шуме базара, но, клянусь, он почувствовал. Или просто совпадение?

Человек в колонне повернул голову. Медленно, с усилием, будто шея заржавела.

Наши взгляды встретились.

Между нами гудела толпа, орали ослы, торговались купцы. А мы смотрели друг на друга через этот людской океан, как два корабля, которые расходятся курсами навсегда.

Его лицо осунулось ещё больше, скулы обтянуты пожелтевшей кожей, глаза запали. Но в них не было страха. Была пустота. Та страшная, спокойная пустота человека, который уже всё понял и всё принял.

Он увидел меня. Увидел, что меня уводят в город, вверх, прочь от моря.

Уголки его губ дрогнули. Не улыбка, нет. Тень мысли.

Он дёрнул связанными руками вверх, насколько позволила веревка. Короткий жест. «Бывай, брат». Или «Не забывай».

Надсмотрщик тут же огрел его древком копья по спине. Данила пошатнулся, но не упал. Он отвернулся и побрёл дальше, в сторону серых, качающихся на воде силуэтов галер.

Я стоял как вкопанный, пока Лукьян не дёрнул меня за цепь.

— Есаул… Идти надо. Они уже злятся.

Я сжал зубы так, что они чуть не треснули. Внутри клокотала ярость — горячая, бессмысленная, едкая. Хотелось рвать цепи, крушить этот проклятый город, жечь эти корабли. Но я сделал шаг. Потом другой.

— Держись, Семён, — тихо буркнул Лукьян, прижимаясь плечом к моему плечу. — Главное — живы. Не потеряй себя. Ты ж кремень.

Я кивнул, не глядя на него. Кремень. Только об этот кремень жизнь высекает искры боли.

Мехмед, закончив свои дела и выпустив пар после неудачного торга, ждал нас у окраины базара. Здесь уже стояли наготове три навьюченных ослика, флегматично жующих колючки.

— В связку! — скомандовал подручный Мехмеда.

Нас всех сковали попарно, меня, ожидаемо, пристегнули к Лукьяну. Щелчок замка прозвучал почти по-домашнему. Мы посмотрели друг на друга и криво усмехнулись.

— Ну, толмач, не отставай, — сказал я, проверяя надёжность цепи. — Путь неблизкий.

Мехмед легко вскочил в седло лошади, которую ему подвели слуги. Ослики, нагруженные мешками с зерном, солью и какими-то бочонками, понуро двинулись следом. Нам транспорта не полагалось. Наш транспорт — собственные ноги.

Мы вышли из города, когда солнце уже касалось вершин гор. Дорога, пыльная и каменистая, змеёй ползла вверх, в зелёное чрево леса.

Я оглянулся назад, на Синоп, лежащий у моря, на порт, где серыми жуками застыли галеры. Где-то там, в одном из этих жуков, сейчас приковывали к веслу Данилу.

Я отвернулся к горам. Впереди была неизвестность, труд и рабство. Но там не было вёсел. И это уже было началом чего-то нового.

* * *

Дорога от побережья сразу взяла круто вверх, словно решила проверить, чего стоят наши «галерные» ноги. Это был даже не тракт, а каменистая тропа, пробитая в склоне столетиями копыт и сандалий. Камни, нагретые за день, дышали жаром, но стоило нам подняться выше, как воздух начал меняться.

Влажная, липкая духота приморского города осталась внизу. Здесь, в предгорьях, пахло иначе. Пахло прелой листвой, сырой землёй и смолой. Вековые дубы и каштаны нависали над тропой зелёным шатром, закрывая небо.

Мои лёгкие, привыкшие за последние недели фильтровать миазмы трюма, поначалу даже не могли насытиться. Я вдыхал этот густой, вкусный воздух жадно, до головокружения, чувствуя, как кислород ударяет в голову похлеще крепкой браги. Казалось, можно жевать этот эфир, настоянный на хвое и горном ветре.

Но тело бунтовало. Мышцы, заточенные под однообразную греблю, под рывок спиной и упор ногами, теперь выли от непривычной нагрузки. Икры забились уже через час, начиная с той, что была ранена. Кандалы, хоть и удлинённые для ходьбы, на каждом шаге били железом по кости, стирая кожу на щиколотках в кровь.

— Не отставай, толмач, — буркнул я Лукьяну, который начал спотыкаться на каждом втором корне. — Упадёшь — потащат волоком. Кожа нынче дорога, своей не напасёшься.

Мехмед ехал впереди на муле, покачиваясь в седле. И, надо отдать ему должное, зверем он не был. Другой бы гнал купленный скот до пены изо рта, лишь бы быстрее добраться до места. Этот же осаживал караван каждые пару часов.