— Стой! — лениво командовал он, слезая с мула.

Нам разрешали сесть прямо на обочине. Подручные Мехмеда раздавали лепёшки и давали напиться из кожаных бурдюков. Вода была тёплой, но пили мы её как нектар.

Я присматривался к охране. Это была моя профессиональная деформация — оценивать угрозу, даже если руки скованы.

Парни эти были никакие не воины. Не янычары, не левенды, не степные налётчики. Обычные деревенские увальни, которым дали в руки оружие. У одного за поясом торчал кривой нож с потёртой рукоятью, у другого за спиной болтался лук, тетива которого, кажется, видела лучшие времена ещё при султане Сулеймане. Держались они неуверенно, поглядывали на нас с опаской, а не с хозяйской наглостью. В настоящей свалке толку от них было бы как от козла молока.

«Будь мы сейчас без железа, да с Данилой и Тимохой… — мелькнула шальная мысль. — Мы бы этих пастухов раскатали за минуту. Связали бы, забрали мулов и ушли в лес».

Но Данилы не было. Тимохи не было. А на ногах висели «пудовые гири». Так что я просто жевал пресную лепёшку, запивал водой и копил наблюдения.

К вечеру мы добрались до какого-то строения, прилепившегося к скале, словно ласточкино гнездо. Караван-сарай. Громкое название для каменной коробки с плоской крышей и заплёванным внутренним двором.

— Внутрь! Живее! — скомандовал один из парней, подталкивая меня древком лука.

Нас загнали не в людские покои, разумеется. Нам отвели хлев. Просторное помещение с земляным полом, где уже стояли, пофыркивая, наши ослики и мул хозяина.

Пахло здесь густо, тепло и животно. Навозом, сеном, пареным овсом.

Лукьян брезгливо сморщил нос, устраиваясь на охапке соломы, но я лишь глубоко вздохнул, устраиваясь поудобнее у стены. После галерной клоаки, где под ногами хлюпала человеческая дрянь, запах конского навоза казался мне ароматом дорогих духов. Он напоминал об остроге. О конюшне, где стоял мой Гнедой. О степи. О нормальной, мужской работе, а не о рабском унижении.

Странно устроена человеческая память: стоит почуять знакомый дух, и картинки прошлого встают перед глазами так ярко, что хоть рукой трогай.

Мехмед о чём-то переговаривался с хозяином постоялого двора у входа. Лукьян насторожил уши, вытянул шею.

— Чего там? — спросил я шёпотом, когда хозяин ушёл, звякнув ключами.

— О делах толкуют, — прошептал толмач, придвигаясь ближе. — Мехмед жалуется, что год сухой был, но сейчас дожди пошли вовремя. Говорит: «Лоза силу взяла, ягода наливается. Рук не хватает, чтобы собрать, пока не погнило».

— Лоза? — переспросил я. — Виноград, значит?

— Ага. Всё так.

Я откинулся затылком на каменную кладку. Значит, точно виноградники. Отлично.

Во-первых, это работа под открытым небом. Не нора, не штрек, не трюм. Солнце, воздух. Можно дышать, можно смотреть по сторонам. Во-вторых, сезонная работа. Сейчас сбор, давильня — значит, будут кормить, чтобы мы ноги таскали. А зимой? Зимой работы меньше.

— Виноград — это хорошо, — сказал я задумчиво. — Там, где лоза, там горы. Там холмы. Значит, местность пересечённая. Не голая степь, где тебя за версту видно.

— Только бежать-то куда, есаул? — тоскливо вздохнул Лукьян. — Мы ж от моря ушли. Вглубь идём. В самое нутро басурманское.

— Посмотрим, — уклончиво ответил я. — Спи. Завтра ноги снова бить.

Второй день пути стал испытанием на прочность. Тропа вилась вдоль горной реки, бурлящей в ущелье. Вода в ней была такая прозрачная, что казалось, её и нет вовсе — только камни на дне дрожат.

Спуск к воде был пологим, и Мехмед разрешил привал у самого берега.

«Разрешил»… Как же мерзко это звучит. Словно мы не люди, а скот, которому позволили что-то там сделать. Но так оно и было. И от этого внутри что-то тихо скрипело и ломалось…

Я упал на колени, опустил лицо в ледяной поток. Вода обожгла кожу, свела зубы, но я пил и пил, чувствуя, как она вливается в меня, вымывая остатки морской соли, дорожную пыль и горечь расставания. Это была живая вода. И живительная.

Вдоль тропы то и дело попадались дикие деревья. Груши-дички, мелкие, жёсткие, как дробь. Яблони с кислыми, вяжущими плодами.

Мехмед не запрещал рвать. Я срывал всё, до чего мог дотянуться. Грыз мелкие зелёные яблоки, чувствуя, как сводит скулы от кислоты, но проглатывал всё — мякоть, кожуру, огрызки с косточками. Витамины. Организм, изголодавшийся по свежему, всасывал эту кислятину с благодарностью. Цинга здесь мне не подруга.

К вечеру мы ещё не дошли до жилья и заночевали прямо в лесу, на поляне.

Костёр развели большой, трескучий. Мехмед сидел у огня на войлочной подстилке, скрестив ноги. Перед ним стоял маленький медный чайник на углях.

Я лежал в полутьме, пожёвывая очередную дичку, и наблюдал за хозяином.

В свете пламени его лицо казалось ещё более усталым. Глубокие складки у рта, морщины на лбу. Он не выглядел как жестокий плантатор из фильмов про рабыню Изауру. Скорее, как замордованный жизнью хозяин, у которого дела идут наперекосяк и заботы не отпускают ни на день. Он смотрел на огонь, прихлёбывал чай из маленького стаканчика и, казалось, вообще забыл про нас.

Человек. Просто человек с проблемами. Это открытие для меня было важнее, чем полная миска каши. С человеком можно договориться. Или обмануть. Или найти подход. Это не безликая машина подавления, как на галере.

— Лукьян, — шепнул я. — Спроси у него воды. Только вежливо.

Толмач замялся, но всё же приподнялся:

— Efendi… Su ver, lütfen…

Мехмед вздрогнул, выходя из оцепенения. Посмотрел на нас. Кивнул одному из охранников. Тот, без лишней злобы, кинул нам бурдюк.

На третий день мы вышли на перевал.

Лес вдруг расступился, и мы оказались на лысой вершине хребта. Ветер здесь гулял вольно, трепал остатки моих волос и рубаху.

Я остановился и замер.

Внизу, в огромной чаше, окруженной горами, лежала долина. Сочная, изумрудно-зелёная, она казалась раем земным на фоне суровых скал. И вся эта долина была расчерчена аккуратными линиями. Террасы сбегали по склонам ступенями, и на каждой ступени, ровными рядами, стояли виноградные лозы. Тысячи, десятки тысяч кустов.

Это было не просто поле. Это было сложное инженерное сооружение. Каменные подпорные стенки, каналы для отвода воды, грамотно спланированные дороги.

В центре долины, у реки, белели домики деревни. Плоские крыши, глинобитные стены, над ними возвышался тонкий, игольчатый минарет. А чуть в стороне, за каменным забором, виднелась усадьба побогаче — двухэтажная, с черепичной крышей и садом.

— Дикмен, — произнёс Мехмед, подъезжая к краю обрыва. В его голосе прозвучала гордость.

Он повернулся к нам, и впервые за дорогу я увидел подобие улыбки на его лице.

— Вот ваш новый дом, — сказал он. — Виноград ждёт. Работайте хорошо — будете есть мясо и спать в тепле. Будете лениться — будете грызть камни. Бить я не люблю, работник от побоев портится. Но за воровство или побег — шкуру спущу.

Окинув нас всех, «новобранцев», взором, он добавил:

— Здесь не темница. Но горы вокруг — дикие. Уйдёте — волки сожрут или разбойники прирежут. А у меня… у меня порядок.

Я смотрел вниз, на эту зелёную идиллию. Красиво. Сытно. Безопасно, по сравнению с морем.

Но ещё я видел другое. Горы смыкались кольцом. До моря — три дня пути пешком по перевалам. Мы забрались в такую глушь, откуда выбраться будет посложнее, чем сигануть с борта в воду.

«Золотая клетка, — подумал я. — Или, вернее, зелёная. Но клетка».

— Веди, эфенди, — я звякнул цепью, делая шаг вперёд.

Мы начали спуск в долину, и с каждым шагом я чувствовал, как расстояние до острога Тихоновского, до Беллы, до моей прошлой жизни увеличивается. Теперь нас разделяли не только вёрсты, но и эти проклятые горы.

* * *

Усадьба нашего нового владельца, Мехмеда-эфенди, оказалась местом двойственным. С одной стороны — идиллия с открытки: беленые стены хозяйского дома, черепичная крыша, увитая плющом терраса, где, вероятно, так приятно пить чай, глядя на закат. С другой — это был хорошо отлаженный агропромышленный комплекс XVII века, где роль тракторов и комбайнов выполняли мы.

Комплекс огораживала каменная стена — не крепостная, штурмом её брать не пришлось бы, но перемахнуть с кандалами на ногах проблематично. За воротами располагались хозяйственные постройки: сараи для инвентаря, конюшня и сердце всего предприятия — давильня. Я успел заметить массивный каменный пресс с огромным деревянным винтом, похожий на средневековое пыточное устройство, только предназначенное для винограда, а не для еретиков. Рядом темнели дубовые двери, ведущие, должно быть, в святая святых — винные подвалы, где созревал тот самый «харам», приносивший Мехмеду доход.

Нас же повели мимо всей этой красоты, прямиком к длинному приземистому строению, наполовину врытому в землю.

— Хлев, — буркнул Лукьян, косясь на узкие окна-бойницы под самой крышей.

Внутри пахло землёй, соломой и немытыми мужскими телами. Но, по сравнению с трюмом галеры, воздух здесь казался чуть ли не альпийским. Вдоль стен тянулись деревянные нары, застеленные тростниковыми циновками. Земляной пол был утрамбован до состояния бетона.

Нас встретил местный староста — коренастый грек лет пятидесяти с лицом, напоминающим дублёную кожу старого сапога. Звали его Никос. Он окинул нас цепким взглядом, задержавшись на моих широких плечах, и кивнул каким-то своим мыслям.

— Русс? — спросил он с жутким акцентом, коверкая слова так, что узнать родную речь можно было только по интонации. — Я немного понимаю. Жил в Кафе долго.

— Русс, — подтвердил я. — И этот тоже.

Никос сплюнул в угол, но без злости, скорее для порядка.

— Здесь порядки простые, — начал он инструктаж, загибая пальцы, похожие на корневища. — Встаём, когда солнце только думает вылезать. Работаем, пока оно не упадёт за гору. Днём — еда. Большая миска. Вечером — похлёбка. Если работаешь как ишак — хозяин добрый. Если ленишься или дуришь — плеть и палки.

Он помолчал, разглядывая нас, потом добавил весомо:

— Удары здесь бывают редко. Мехмед не любит портить шкуру. Но если доведёт кто — дерёт до кости. Усёк?

— Усёк, — кивнул я. — Жить можно.

Нас повели на хоздвор. Там, у каменного желоба с проточной водой, нам велели раздеться. На этот раз это была не предпродажная подготовка, а санитарная обработка. Нам выдали куски грубого мыла, пахнущего золой и жиром, и велели драить себя и свои новые портки.

Вода была ледяной — прямо с горного ручья, но какое же это было блаженство. Смывать дорожную пыль, чувствовать, как кожа начинает дышать. Нам выдали по два комплекта одежды: широкие штаны из неокрашенного льна и такие же рубахи. Просторные, не стесняющие движений. Для работы на жаре — самое то.

А потом пришёл местный кузнец.

Процедура смены кандалов стала уже привычной рутиной. С моих ног сбили массивные дорожные оковы и наклепали новые.

— Облегчённые? — хмыкнул я, взвесив цепь на руке.

Звенья были тоньше, а сама цепь между ногами — длиннее. Сантиметров семьдесят, не меньше. Можно было ходить нормальным шагом, приседать, даже бежать трусцой, если приспичит. Но вот рвануть спринт или перепрыгнуть канаву уже не выйдет.

— Лукьян, — окликнул я толмача, которому тоже меняли «украшение». — Вот нас и расцепили.

Теперь каждый был сам по себе. Никаких парных связок. Это радовало. Таскать за собой щуплого, вечно спотыкающегося напарника было тем ещё удовольствием.

Никос, наблюдавший за процессом, пояснил:

— Месяц. Один месяц работаете покорно, голову не поднимаете, на охрану волком не смотрите — снимут железо днём. На ночь всё одно цеплять будут к стене, но днём ноги свободны.

Месяц. Испытательный срок. Стандартная корпоративная практика, чтоб её.

— А если не покорно? — спросил я, разминая затёкшие лодыжки.

— Тогда каменоломня, — коротко ответил грек и отвернулся.

Аргумент был железный. Во всех смыслах.

* * *

Первое рабочее утро началось ещё в сумерках. Нас подняли пинками, сунули в зубы по куску чёрствой лепёшки и выгнали на склон.

Увидев фронт работ при дневном свете, я присвистнул.

Это были не просто грядки. Это были ступени гигантской лестницы, вырубленной в горе. Террасы, укреплённые камнем, уходили вверх, к самым скалам. И на каждой такой ступени, ровными, как солдаты на параде, рядами стояли лозы. Они были подвязаны к крепким деревянным кольям, листья уже начали желтеть по краям, а гроздья наливались тёмным соком.

Деревья давали тень, но здесь, на открытом склоне, спрятаться было негде.

Почва под ногами — красноватая, сухая, сплошь усеянная мелкими камнями.

— Вода, — скомандовал надсмотрщик, лениво махнув рукой в сторону ручья, протекающего внизу, у подножья холма. — Каждый куст должен пить.

Работа оказалась простой по сути и убийственной по исполнению.

Нужно было спуститься к ручью (метров двести вниз по каменистой тропе), набрать воды в глиняный кувшин с узким горлом, взвалить его на плечо и переть обратно наверх.

Я поднял кувшин. Пустой он весил килограмма три-четыре. Полный — под пятнадцать, не меньше.

— Ну, Семён, хотел фитнес — получай, — пробормотал я, закидывая ношу на плечо.

Первые две ходки дались легко. Мышцы, разбуженные на галере, работали исправно. Но всё же гребля — это однообразная тяга спиной и руками. Здесь же включилось всё тело. Ноги скользили по осыпи, приходилось балансировать, чтобы не навернуться и, чего доброго, не разбить ценную тару. Спина ныла от перекоса, плечо, на котором лежал кувшин, начало натирать уже через полчаса.

Солнце встало над горой и тут же принялось за дело. К полудню рубаха прилипла к телу, став второй кожей. Пот заливал глаза едкой солью.

Подъём. Полив. Спуск.

Подъём. Полив. Спуск.

— Адская круговерть, — выдохнул Лукьян, проходя мимо меня на тропе. Лицо у него было багровым, дыхание с хрипом вырывалось из груди. — Сдохну я тут, есаул. Сердце лопнет.

— Не лопнет, — ободрил я его, перехватывая кувшин поудобнее. — Дыши носом, выдыхай ртом. Не суетись. Иди в своём темпе.

Я старался не гнать. Набрал ритм и держал его, превратившись в машину. Шаг, вдох. Шаг, выдох. Мысли отключились. Осталась только тропа, камни под ногами и бульканье воды в кувшине.

Я рассматривал местные лозы. Крепкие, узловатые. Видно, что ухоженные. Ни одного лишнего побега, всё подрезано грамотно. Мехмед и правда знал своё дело. Здешняя земля, каменистая и бедная на вид, для винограда была самым лакомым куском. Корни уходили глубоко, вытягивая всё то полезное, что могла дать эта земля, отчего вино потом получалось терпким и насыщенным.

К вечеру, когда солнце наконец заползло за хребет, я не чувствовал ног. Икры горели так, будто с них сняли кожу. Плечо, на котором я таскал кувшины, опухло и пульсировало.

Но странное дело — я не чувствовал той чёрной, беспросветной тоски, что на галере. Там работа была бессмысленной, ведущей в никуда. Здесь я видел результат. Влажная земля у корней. Живые растения. Это была созидательная работа, пусть и рабская. Мой внутренний прагматик кивнул, одобряя.

* * *

Дни потянулись чередой, похожие один на другой, как ягоды в грозди.

Полив сменялся прополкой. Нам выдали короткие мотыги и отправили рыхлить почву между рядами. Это было легче физически, но нуднее. Нужно было ползать на коленях или стоять согнувшись в три погибели, выдирая каждый, даже самый мелкий сорняк.

— Земля должна быть чистой, как совесть праведника, — любил повторять Никос, прохаживаясь вдоль рядов.

Тело постепенно привыкало. Боль в мышцах стала фоновой, привычной. Я заметил, что начинаю раздаваться в плечах ещё больше. Питание было простым, но регулярным. Чечевица, бобы, овощи, грубый хлеб. Иногда, по праздникам, в котёл кидали бараньи кости с остатками мяса. Воздух — чистый, горный, будто сам вычищает грудь изнутри. Если отбросить кандалы и статус имущества, то это был неплохой санаторий с усиленной трудотерапией…