Я открыл глаза и посмотрел на своих товарищей. Они были раздавлены.

— Железо новое, — тихо сказал я. — Но и мы теперь знаем, что оно не вечное — ломается. И знаем, что они — не боги. Мы живы, брат. А пока живы — игра не окончена.

Я сжал кулак. Амулет на груди снова нагрелся.

В Кафе будет рынок. Будет суша. Будет шанс. Другой, страшный, но шанс.

— Спите, мужики, — скомандовал я. — Завтра будет новый день. Силы понадобятся.

И впервые за долгое время я провалился в сон мгновенно, без сновидений и кошмаров. Сон солдата, который пережил битву и знает, что следующая будет еще нескоро. Ну, или завтра. Какая разница?

* * *

Кафа встретила нас запахом. Он отличался от привычного коктейля из гниющих водорослей и нечистот, к которому я принюхался на галере. Этот запах был гуще, сложнее. Пахло жареной бараниной, пряностями, пылью, раскалённым камнем и тысячами людей. Пахло деньгами. Грязными, кровавыми, огромными деньгами.

Мы входили в порт на рассвете. Солнце, поднимающееся из-за гор, заливало бухту золотом, но для нас этот свет не нёс тепла. Сквозь весельный порт я видел, как хищно выгибается береговая линия. Массивные башни генуэзской крепости, над которыми развевались флаги с полумесяцем, нависали над городом, словно каменные стражи, готовые раздавить любого, кто посмеет дёрнуться. Турки перестроили старые укрепления, добавили минареты, но суть осталась прежней: это была ловушка. Каменный мешок, из которого, казалось, не выбраться иначе как через кассу работорговца.

Рейд кипел жизнью. Десятки пузатых купеческих кораблей, вёрткие фелюги, рыбацкие лодочки сновали туда-сюда, как муравьи вокруг просыпанного сахара. Здесь торговали всем: шёлком, пряностями, оружием. Но главным товаром были мы.

— И-и-и-раз! — привычно выдохнул Данила, но в его голосе уже не было прежней силы. Только глухая обречённость.

Галера медленно, по-хозяйски втиснулась между двумя торговыми судами и замерла. Грохот цепей якоря прозвучал как финальный гонг. Круиз окончен, господа пассажиры. Просьба освободить каюты.

Началась выгрузка.

Нас не выводили, нас выкорчевывали из трюма, как гнилые зубы. Надсмотрщики, злые после неудавшегося морского боя, уставшие и невыспавшиеся, орали, хлестали плетьми без разбора, подгоняя замешкавшихся.

Сейчас стоит отметить вот что: так сложилось, что Лукьян всегда был поблизости, да и поладили мы с ним за время рабской гребли на галере. И он постоянно, стараясь не привлекать к себе внимания, по ходу дела переводил для меня обрывки турецкой речи. Да и сам я уже начинал выхватывать отдельные слова и смысл. Так что отныне я буду передавать их разговоры только по-русски — как понял и как услышал, без этой мешанины из заморских слов. Хотя, если по правде, многие из них умели говорить и по-нашему — но только с пленными. Между собой — никогда.

— Быстрее! Быстрее! — кричали надсмотрщики.

Когда меня отцепили от банки, ноги подогнулись. Не от слабости — мышцы за время плавания стали железными, — а от странного ощущения тверди под ногами, которая вдруг перестала качаться. Кандалы с новым кольцом, что нам наклепали в бухте, звякнули, напоминая о провале нашего дерзкого плана.

План провалился. Мы живы. Нужен новый план.

Нас выгнали на палубу. Я зажмурился — яркий свет резал глаза, выбивая слёзы. Свежий воздух ударил в лёгкие, опьяняя, заставляя голову кружиться. Данила рядом пошатнулся, схватился за мое плечо.

— Держись, — буркнул я. — Не падай. Упадешь — плетей дадут.

Мы спускались по сходням единой колонной. Гришка, Карп, Тимоха, Лукьян, грек — вся наша «гребная артель». На берегу нас встречали не хлебом-солью. Вдоль причала выстроились янычары, опираясь на мушкеты, а чуть поодаль на поводьях рвались здоровенные сторожевые псы. Псы хрипели, брызгая слюной, их налитые кровью глаза следили за каждым нашим движением. Психологическая атака. «Дернешься — сделают кусь».

Я шёл, опустив голову, но глаза мои работали как сканеры. Впитывали всё. Ширину причала — метров пять, камень, скользкий. Расстояние до ворот — шагов триста. Стража у ворот — четверо, алебарды, сабли. Стены высокие, гладкие, без выступов. Шансов уйти рывком — ноль целых, хрен десятых.

Нас погнали через портовую площадь.

Кафа гудела. Разноголосый гомон тысяч глоток, скрип колес, крики ослов. Мимо нас проезжали телеги, груженные тюками. Важные купцы в парчовых халатах брезгливо отстранялись, прижимая к носам надушенные платки — амбре от нашей колонны шло такое, что мухи дохли на подлёте.

Я видел лица прохожих. Равнодушие. Любопытство. Презрение. Никакой жалости. Здесь рабы были такой же обыденностью, как в нашем остроге — дрова. Расходный материал. Топливо для империи.

Нас загнали в огромный каменный двор, огороженный высокой стеной с битым стеклом поверху. «Предпродажный загон», — окрестил я про себя это место. Здесь уже бурлило людское море. Сотни людей. Черкесы в изодранной одежде, гордые, с орлиными взглядами. Поляки, сбившиеся в кучу и шепчущие молитвы. Угрюмые московиты. Смуглые грузины. Вавилон скорби.

— Раздевайся! — рявкнул надсмотрщик, тыча плетью в сторону огромных каменных корыт, наполненных водой.

Вода. Не солёная, не тухлая. Пресная.

Это было похоже на издевку. Нас заставляли мыться. Сдирать с себя корку грязи, пота, дерьма и крови, которую мы растили неделями. Я погрузил руки в воду, и по телу прошла дрожь наслаждения. Смывать с себя галеру было приятно, но мозг сверлила циничная мысль: это не забота. Просто подготовка к продаже. Грязный товар стоит дешевле. Нас начищали, как медный таз перед ярмаркой.

Рядом какие-то служки сбривали бороды и стригли колтуны тем, кто совсем зарос. Меня эта участь тоже постигла.

— Одеваться!

Вместо наших лохмотьев, которые тут же сгребли в кучу и поволокли к огромному костру за стеной, нам выдали штаны и рубахи. Простая, грубая льняная ткань, но целая. И чистая.

Я натянул рубаху, чувствуя себя странно. Словно сменил кожу. Но кандалы, этот неизменный аксессуар сезона, остались на месте. «Shackles are the new black», мать его, если вы понимаете, о чём я.

Их просто перецепили, дав чуть больше свободы ногам.

А потом нас повели жрать.

Не есть. Именно жрать.

Длинные деревянные столы ломились от еды. Огромные котлы с густой похлёбкой, где плавали куски настоящей баранины. Горы лепёшек, пахнущих тандыром. Чаны с варёным рисом, лоснящимся от жира. Даже корзины с какими-то свежими фруктами.

У многих, кто ещё не понял правил игры, глаза полезли на лоб. Они набрасывались на еду, давились, глотали не жуя.

— Не торопись, Данила, — тихо сказал я, макая лепешку в жирный бульон. — Жуй тщательно. Желудок встанет — сдохнешь от заворота кишок.

— Откуда столько щедрости, есаул? — прошамкал Тимоха, набивая рот рисом так, что щеки раздулись, как у хомяка. — Праздник у них какой?

— Ага, в честь нашего прибытия. Знак уважения, — усмехнулся я саркастически, отправляя в рот кусок мяса. — Не праздник, Тимоха — в порядок приводят. Чтобы морда не серая, чтобы глаза не тухлые, чтобы на ногах стояли, а не валились. Голодный раб — дохлый на вид. Дохлый на вид — дешёвый. Понял?

Тимоха поперхнулся, но жевать не перестал. Голод был сильнее гордости.

Я ел методично, стараясь получить максимум калорий. Моему мозгу нужна глюкоза. Моим мышцам нужен белок. Если я хочу выбраться из этой задницы, мне нужно, чтобы это тело работало как часы, а не как развалина. Я ел и смотрел на высокие стены двора. Четыре метра кладки. По углам вышки. На вышках лучники. Ворота дубовые, окованы железом.

Заперто наглухо.

Жепа.

Вечером нас загнали в бараки. После сырых досок галеры соломенная подстилка показалась пуховой периной. Я лежал с соломинкой в зубах, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, где сквозь щели пробивались звезды. Словно мечтательный романтик после свидания с девушкой.

Лукьян подполз ближе. Он весь день вертелся у ворот, слушал разговоры стражи, впитывал сплетни как губка.

— Слышь, Семён, — зашептал он, озираясь. — Четыре дня.

— Чего четыре дня?

— До большого торга. Говорят, купцы съезжаются со всего света. Из Стамбула, из Синопа, даже из самого Египта гости будут. Ждут большой навоз… тьфу ты, завоз. Торг будет знатный.

— Значит, у нас есть четыре дня, чтобы придумать, как не сдохнуть на очередных галерах, — я повернулся на бок.

— А как тут придумаешь? — тоскливо вздохнул Данила с другой стороны. — Стены каменные, стража злая. Мы как куры в ощипе.

— Прямо отсюда не сбежим, — признал я. — Это факт. Охрана лютует, город чужой. Даже если перемахнем стену — далеко в кандалах не уйдешь.

Я помолчал, обдумывая следующую мысль. Она была горькой, как полынь, и унизительной, как пощечина. Но это был единственный путь.

— Значит, стратегия меняется, братцы. Мы должны продаться.

Гришка аж подпрыгнул на соломе.

— Продаться⁈ Ты чего несешь, есаул? Совсем рехнулся? Мы же не девки гулящие!

— Остынь, горячая голова, — осадил я его. — Слушай сюда. Если нас купят на галеры или в каменоломни — пиши пропало. Там срок жизни год-два. Сгорим. А вот если попасть в нормальное хозяйство… В ремесленный квартал, к купцу богатому или на стройку… Там порядки другие. Там руки развязаны, инструменты есть. Там можно осмотреться, язык подучить, связи завести. И уйти.

— И как ты угадаешь, куда тебя купят? — буркнул Карп. — На лбу ж не написано.

— А мы напишем, — я сел, глаза мои блеснули в темноте. — Лукьян, что там говорят — на кого спрос?

— Ну… — Лукьян почесал затылок. — Говорят, здоровых лбов, вроде нас, чаще всего перекупщики берут. Оптом. На галеры или на рудники. Это самый ходовой товар. А вот мастеров… Плотников, кожевников, гончаров — этих ценят. Этих штучно берут, в дома.

Я кивнул. Бинго.

— Вот оно. Никто из нас не должен выглядеть как воин. Мы теперь — артель мастеров.

— Я в кожевенном деле малость понимаю, — неуверенно начал Тимоха. — Отец шорником был…

— Отлично. Вспоминай всё. Как дубить, как кроить. Лукьян, ты у нас по языкам и счёту. Будешь толмачом прикидываться. Данила… ты в плотницком деле как?

— Да избу срубить могу, — пожал он плечами. — Топор в руках держу.

— Значит, плотник. Причём не простой, а тонкой работы. Скажешь, резьбу умеешь делать.

— Врать-то зачем? — удивился Данила.

— Затем, что резчика в руду не пошлют! — рявкнул я шепотом. — А я…

Я задумался. Кем мне прикинуться? Я ведь тоже в кожевенном ремесле понимаю. Особенно, после «закрепления» с Лизой, так сказать. Но надо ли мне оно? Хмм… Строительство зданий из саманных кирпичей? Хмм… Возможно… Лекарем? Опасно. Спросят, кто учил, или заставят лечить козу какого-нибудь паши — а она сдохнет, голову отрубят.

Я зажмурился на мгновение, потом открыл глаза и повёл взглядом в пустоту, будто пытаясь нащупать в голове нужную картинку. Заставил себя вспоминать не словами, а образами — вытаскивать из памяти куски, складывать их в одно. И вдруг пошло. В памяти всплыли ролики с YouTube, которые я смотрел в другой жизни. «Примитивные технологии». Строительство печей. Гончарный круг. Обжиг кирпича.

— А я буду гончаром и печником, — решил я. — Скажу, что умею печи класть такие, что дров жрут мало, а греют сильно. И с глиной работать.

Внутри всё клокотало от ярости. Я, есаул Семён, боевой офицер, должен стоять на помосте и расхваливать себя, как дешевую проститутку, чтобы меня купил какой-нибудь толстопузый турок. Стыд жёг лицо. Но я потушил этот огонь холодной водой прагматизма.

Гордость — это роскошь для свободных. У рабов есть только цель. И моя цель — выжить и вырваться. Если для этого надо стать лучшим горшечником в Кафе — я им стану. А потом, когда руки будут свободны, я этот горшок надену хозяину на голову. И пну подсрачника.

— Четыре дня, — повторил я. — Жрем, спим, набираемся сил. И готовим легенды. Никаких «битва при Хельмовой Пади», никаких «славных походов». Мы — мирные трудяги, которых злые татары с поля умыкнули. Поняли?

Мужики молчали. Я видел, как тяжело им дается это решение. Ломать себя через колено труднее, чем врага.

— Добро, — наконец выдохнул Карп. — Печник так печник. А я, пожалуй, кузнецом назовусь. Подкову разогнуть могу, молот держать умею.

— Вот и ладно, — я снова лег на солому.

Четыре дня откорма. А потом — базар.

Я закрыл глаза, представляя себе этот рынок. Шум, гам, крики зазывал. И я, стоящий на возвышении.

«Продается Семён! Отличный экземпляр! Умеет убивать, командовать, любить женщин, класть печи и парить в бане! Начальная цена — две жизни!»

Нет, так не пойдет.

«Продается Семён. Тихий, скромный мастер. Руки золотые, нрав покладистый. Купите, не пожалеете».

А вот это уже ближе к делу. Купите, суки. Купите себе троянского коня.

* * *

Четыре дня в карантинном бараке пролетели как хмельной угар — только пьянели мы не от вина, а от еды и сна. Турки вкладывались в предпродажную подготовку основательно. Пайка была жирной, вода — чистой, а солома под боком — сухой и мягкой. И сеансы помывки, конечно. Мой организм, измученный галерой, впитывал эти блага с жадностью губки, брошенной в ведро. Мышцы наливались силой, кожа переставала напоминать обгаженный пергамент, даже мысли в голове стали ворочаться бодрее, избавившись от тупой обречённости.

Мы практически не разговаривали. Только занимались безделием и разминали затекшие конечности, стараясь не привлекать внимания охраны. Я заставлял парней делать приседания и отжимания в углу, пока никто не видит. Не ради спорта, а чтобы разогнать кровь и проверить, как ведут себя тела после недель статики. Нога моя почти не беспокоила, шрам затянулся розовой, молодой кожей.

Это было странное время. Затишье перед бурей. Мы были как гладиаторы перед выходом на арену, только вместо мечей нам предстояло вооружиться ложью и смиренным видом.

День торга навалился на нас с первыми лучами солнца.

Ворота загона распахнулись с противным скрежетом, и внутрь ворвались надсмотрщики. Плети свистели в воздухе, поднимая нас с соломы.

— Встать! На выход! — кричали они.

Нас выгнали на огромную, вымощенную белым камнем площадь перед торговыми рядами. Солнце, едва показавшись из-за зубцов крепостной стены, тут же принялось жарить немилосердно. Камни под босыми ногами нагревались с пугающей скоростью. Воздух был пропитан запахом пыли, конского навоза и человеческого страха.

И мухи. Господи, сколько же здесь было мух. Жирные, зелёные, наглые твари вились тучами над нашими головами, садились на потные лица, лезли в глаза и нос, ползали по ссадинам. Отмахиваться было бесполезно — на место одной прилетало десять новых.

Нас выстроили длинными шеренгами. Сортировали по росту, возрасту и, кажется, степени упитанности. Вокруг суетились оценщики с каламами (тростниковыми перьями) и листами бумаги, что-то помечая в своих записях.

Покупатели подтягивались неспешно, с достоинством людей, у которых кошельки туго набиты золотом. Это был пёстрый парад. Важные купцы в шелках и парче, чьи чалмы напоминали пышные клумбы, лениво перебирали янтарные чётки. Представители знатных пашей выступали, задрав носы, сопровождаемые свитой слуг с опахалами. Попадались и реисы галер — при оружии, в добротных кафтанах и широких кушаках, высматривающие новых гребцов. Мелькали посредники — юркие типы с беспокойными глазами, сжимающие подмышкой дефтеры

Процедура была отлажена веками. Торговля людьми здесь была не преступлением, а индустрией, скучным и обыденным бизнесом.

Рабов выводили на невысокий деревянный помост группами по пять-шесть человек. Местный продавец, горластый мужик, начинал расхваливать лот.

— Смотрите, правоверные! Молодые, крепкие! Из земель ляшских! Спины как у быков, зубы крепкие! Работать будут от зари до зари!

Покупатели подходили ближе. Щупали.

Это было самое омерзительное. Нас трогали, как скот. Пальцы впивались в бицепсы, проверяя плотность мяса. Чужие потные ладони хлопали по бёдрам, оценивая, выдержат ли ноги долгие переходы. Нам бесцеремонно лезли в рот, оттягивая губы, чтобы глянуть на зубы — целы ли. Заставляли приседать, нагибаться, стоять на одной ноге, поднимать с земли камни.