Резкий, сухой щелчок в районе правой лодыжки.

Не звон, не лязг. А именно щелчок, похожий на звук лопнувшего ореха, только металлический.

Напряжение, стягивающее ногу, исчезло.

Кольцо. То самое кольцо, которое я с маниакальным упорством пилил ночами, слюнявя пальцы и стирая ногти. Ослабленное, истончённое до предела, оно не выдержало рывка при ударе. Оно лопнуло.

Общая цепь, тяжёлая, ржавая змея, освободила меня из своих цепких объятий рабства. Кандалы остались, но к галере меня больше не приковывали.

Данила, сидевший рядом, вжался в банку, побелев как полотно. Он замер, боясь пошевелиться. Его глаза, круглые от шока, встретились с моими.

Я увидел, как он медленно, осторожно, словно боясь спугнуть удачу, шевелит ногой. Свободно. Его кольцо тоже не выдержало казачьего натиска.

«Укротитель мумий» на краю — тоже.

Мы переглянулись. В трюме, периодически озаряемом яркими вспышками выстрелов снаружи, повисла немая сцена. В глазах мужиков читалась дикая смесь ликования, животного ужаса и вопроса: «Что теперь⁈».

Инстинкт орал: «Беги! Вставай! Рви глотку надсмотрщикам, прыгай за борт! Свобода!»

Но разум, холодный, циничный разум Семёна, включился мгновенно.

Вокруг творился хаос. Турки бегали по помосту, орали, размахивали саблями. Левенды готовились отражать абордаж, рубя топорами «кошки», летящие с чайки. Надсмотрщики, обезумевшие от страха, молотили тростинами и плетьми всех, кто смел поднять голову или бросить весло. Они были на взводе. Любое резкое движение, любой намёк на бунт сейчас — и нас просто изрубят в капусту. Не разбираясь. Плевать на ценность раба, когда твоя собственная жизнь висит на волоске.

Встать сейчас — значит сесть обратно, но уже больше никогда не встать.

Я резко протянул руку и схватил крепко Данилу за запястье.

— Сидеть! — прошипел я, вкладывая в этот шёпот всю волю, что у меня осталась. — Не сейчас! Сидеть, чертяка!

Данила дёрнулся, порываясь вскочить, но мой взгляд пригвоздил его к месту.

— Убьют! — добавил я одними губами, кивнув на бегающего по мостику агу с пистолем в руке.

Тимоха, увидев нас, тоже замер, втянув голову в плечи. Он судорожно схватился за весло, делая вид, что готов грести дальше.

Наше судно, скрипя всем корпусом, отлепилось от казачьей чайки. Реис, воспользовавшись суматохой, отдал приказ рулевому и людям у кормы экстренно налечь на рулевые вёсла. Галера, потеряв некоторую часть вёсел по левому борту, оставляя за собой шлейф из обломков и щепок, нырнула в спасительную тень скал.

Мы проскочили.

Две скалы, похожие на клыки дракона, сомкнулись за кормой, отрезая нас от открытого моря и от погони. Бухта. Укрытие.

Крики казаков начали удаляться, стихать, перекрываемые шумом прибоя, разбивающегося о камни. Они не рискнули лезть в узкое горло следом за нами, опасаясь неминуемой засады в узком горле.

Галера шла по инерции, замедляясь. В трюме стоял болезненный, неутихающий гул — стоны раненых, крики покалеченных, хриплое дыхание гребцов… и ругань турков.

Я сидел, сгорбившись над веслом. Моё сердце колотилось где-то в горле. По ноге, освобождённой от натяжения цепи, бежали мурашки. Я чувствовал холодный металл разорванного кольца, касающийся кожи.

Мы были свободны. Но мы всё ещё сидели в центре вражеского лагеря, окружённые вооружённой охраной, посреди чужого моря.

И это было только начало.

* * *

Гонка закончилась так же внезапно, как и началась.

Галера доковыляла до бухты, и море здесь было иным, скажу я вам. Не синим и пенным, а каким-то маслянисто-зелёным, густым, похожим на застоявшийся суп. Водоросли длинными, склизкими лентами тянулись вдоль бортов, словно пальцы утопленников, пытающихся ухватиться за обшивку.

Мы обвисли на вёслах, как тряпичные куклы, у которых перерезали ниточки. Кто-то с передних банок просто рухнул лицом на рукоять, не заботясь о том, что дерево разбивает губы и выбивает последние зубы. Люди превратились в пустые оболочки. Резерв был вычерпан до дна, до сухой грязи.

Я сидел, вцепившись одеревеневшими пальцами в валёк, и старался просто дышать. Вдох. Выдох. Воздух казался густым, пропитанным гарью и нашим собственным потом. Пот этот тёк ручьями — жгучий, солёный, смешанный с сажей и, кажется, кровью из лопнувших мозолей. Он заливал глаза, щипал ссадины, стекал по хребту прямо в то, что условно можно назвать штанами, заставляя ещё больше ёрзать на мерзкой липкой доске.

Под ложечкой сосало от пережитого ужаса, но где-то глубже, под свинцовой усталостью, билась мысль. Острая, как игла.

Я осторожно, стараясь не звенеть, пошевелил правой ногой.

Металл цепи отозвался приглушённым скрежетом. Данила, Тихон и я были свободны. Технически.

Но ни эйфории, ни радости не было. Только вязкий, ледяной страх в груди. И лёгкий тремор. Мы сидели посреди вражеского корабля, набитого вооружёнными до зубов, разозлёнными и напуганными турками, а наш «билет на волю» превратился в смертельный приговор, если кто-то решит проверить наши кандалы.

Сверху, с помоста и палубы, донеслись отрывистые, лающие команды.

— Hasar raporu! — голос реиса срывался на визг.

Там, на палубе, царила суета. Топот ног, шуршание канатов. Лукьян, сидевший сзади, зашептал, переводя обрывки фраз, долетавшие до нас:

— Доклад о повреждениях требует… Пробоина левого борта — практически у самой ватерлинии… Вода идёт, но не хлещет… Трое левендов готовы — Аллах их прибрал… Ещё один совсем плох, кишки наружу… Трое вёсел в щепки…

Ага, помогая реису, орал, распределяя людей: кого на помпы, кого латать борт, кого готовить мертвецов к сбросу. Ему было не до нас. Пока что.

Томительно тянулись минуты. Я считал удары сердца, пытаясь успокоить пульс. Но вдруг турки направились к нам в трюм — первой возникла физиономия помощника аги. За ним следовали двое матросов. У одного в руках болталось что-то вроде аптечки и масляный фонарь, отбрасывая рваные тени по стенам, у другого — был увесистый молоток и кожаная сумка с инструментом.

У меня перехватило горло. Инструмент. Они идут не просто смотреть. Они идут чинить. А чинить на галере после боя можно только две вещи: корпус и рабский инвентарь.

— Проверить ряды! — бросил помощник (в переводе от Лукьяна), брезгливо морщась от вони, которая стояла стеной. — Кто сдох или почти — за борт. Кто цел — проверить кандалы и цепи.

Я почувствовал пронизывающую неминуемость судьбы — наверное, ту, когда у парашютиста не раскрываются оба парашюта… Вот и всё, Семён. Доигрался в Монте-Кристо и Энди Дюфрейна в «одном флаконе». Сейчас они пройдут, увидят наши сломанные кольца… и даже самые тупые сообразят, что металл сам собой так ровно не перетирается.

Не только себя, дурака, сгубил, но ещё и мужиков своей авантюрой под рубящую сталь подставил… Берни Медофф хренов.

Помощник двинулся от носа к корме. Матрос с фонарём шёл следом, освещая лица гребцов. Свет выхватывал искаженные гримасами рожи, выпученные глаза, пену на губах.

Они остановились у третьей банки. Помощник ткнул носком сапога в обмякшее окровавленное тело какого-то бедолаги с оторванной рукой и обломком дерева в шее.

— Эй!

Тишина. Тело качнулось, как мешок с тряпьем.

— Дохлятина, — равнодушно бросил турок с акцентом.

Матросы споро отцепили мертвеца — у них были ключи от замков. Тело поволокли к выходу, руку тоже нашли рядом и прихватили. Рутина. Просто списание испорченного имущества.

Таким образом, они вынесли из трюма шестерых — погибших и изувеченных, тех, кто уже доживал последние минуты. Тех же, у кого были лишь неглубокие открытые раны, полили какой-то, по всей видимости, спиртной жидкостью и наспех перевязали. Не из милосердия, а чтобы сохранить товар в рабочем состоянии и не терять в цене. После того как закончили с этим подобием медицинского осмотра, они приступили к проверке цепей и кандалов.

Шарк-шарк.

Шаги приближались.

Молоток тревожно постукивал о бедро матроса.

— Сюда свети, — буркнул второй матрос, подходя к нашему ряду.

Свет фонаря ударил мне в глаза, ослепляя. Я сощурился, стараясь придать лицу выражение тупой покорности. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра сейчас треснут.

Матрос нагнулся.

Он посветил на ноги Гришке, сидевшему перед нами. Гришка вжал голову в плечи. Турок нахмурился, что-то буркнул, присел на корточки.

— Kırık, — сказал он, трогая кольцо на ноге казака.

(Сломано).

У Карпа и грека кольца были погнуты, вывернуты, держались на честном слове. До излома оставалось всего ничего — ещё бы один хороший рывок, и они бы тоже освободились. У Гришки кольцо, да, было сломано.

Матрос поднял голову, посмотрел Гришке в глаза. Взгляд был подозрительный, недобрый. Он медленно перевёл свет фонаря дальше. На меня.

Луч скользнул по моим ногам. Уперся в разорванное кольцо. Потом на ногу Данилы. Потом на Тимоху.

Три сломанных кольца подряд. Ровный ряд.

Турок поднял глаза на меня. Наши взгляды встретились. В его глазах я увидел, как зарождается дикое подозрение. Он открыл рот, набирая воздух, чтобы крикнуть аге.

Я напрягся, готовый… к чему? Броситься на него? Вцепиться зубами в глотку? Глупо. Бессмысленно. Но тело само готовилось к последней драке. В голове пронеслись изуверские варианты предстоящей казни. Но, конечно, было очевидно, что просто зарубят на месте, как бешеных псов, да и всё. Даже свинец и ценный порох не станут тратить на раба.

Матрос медлил.

Секунда растянулась в вечность…

А потом он вдруг принял задумчивый вид и отвернулся.

Повернул фонарь к соседней банке, через проход, у противоположного борта. Присел там. Посветил. Потрогал цепи.

— Burası da aynı… — начал он кричать помощнику аги, выпрямляясь.

(Здесь то же самое…)

Его голос звучал не угрожающе, а… устало. Раздражённо.

Лукьян за моей спиной судорожно втянул воздух и зашептал, давясь словами:

— Семён… Он говорит… говорит, что железо дрянь. Говорит, много где поломки колец. Удар был сильный, когда сцепились… всё полетело к чёрту.

Я моргнул, не веря своим ушам; проследил осторожно взглядом за ним.

Матрос прошёл ещё пару шагов, проверяя выборочно другие ряды. И периодически находил то же самое — либо сломанные, либо существенно деформированные кольца.

Моя теория о паршивом качестве турецкого металла оказалась не просто верной — она стала нашим спасательным кругом. У того матроса в голове не укладывалось, что можно перетереть кольца вручную. Зато он прекрасно знал, сколько казна крадёт на закупках железа, и как эти дешевые поковки лопаются от хорошего удара. Для него это было не диверсией. Это была производственная авария. Масштабная поломка инвентаря.

Он вернулся к помощнику аги, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу у трапа.

— Эфенди, тут половина кандалов полетела, — доложил матрос (в переводе от Лукьяна), сплюнув на палубу. — Железо старое, ржавое. А тряхнуло нас знатно. Надо всё менять.

Помощник аги скривился, как будто съел лимон. Я видел его лицо в свете лампы. Никакого подозрения. Только злость бюрократа, которому подкинули лишней работы в конце смены.

— Шайтан бы вас побрал с вашим железом! — рявкнул он. — Борт течёт, люди дохнут, а вы тут с кандалами возитесь!

Он махнул рукой, отгоняя проблему, как назойливую муху.

— Потом! Сейчас всё бросай, идите к борту, к пробоине. Сначала дыру залатаем, а то потонем к гуриям. Эти никуда не денутся, бухта закрытая. Работайте тут, как закончим с корпусом.

Он развернулся и пошёл прочь из трюма. Матросы, подхватив свои инструменты, фонари и аптечку, поспешили следом. Им тоже не улыбалось возиться в вонючем трюме, когда решался вопрос плавучести судна.

Я выдохнул. Воздух вышел из лёгких с таким свистом, будто прокололи кузнечный мех. Лихорадочное напряжение, державшее меня в тонусе, схлынуло, оставив после себя пустоту и слабость.

Рядом, в этой тишине, не считая постанывания раненых, раздался звук. Громкий, раскатистый, неприличный звук.

Тих-х-х-х-пфффррр!

Данила дернулся. Я обернулся. Тимоха, наш «гроза мумий», сидел с пунцовым лицом, глядя в пространство остекленевшим взглядом. Его организм, сжатый стрессом в пружину, расслабился самым естественным образом.

Кто-то сзади хрюкнул. Потом засмеялся — нервно, истерично.

— Ну ты даёшь, брат. Дал ветру, словно из кулеврины выстрелил, — просипел Карп с передней скамьи и, не удержавшись, отвесил Гришке, который начал было хихикать слишком громко, звонкий подзатыльник. — Цыц! А ну тихо! Услышат!

— Пронесло… — прошептал Данила.

Я не понял, про Тимоху он или про нашу ситуацию, но кивнул.

— Пронесло.

Мы сидели тусклом свете, слушая, как снаружи стучат топоры, и понимали: мы получили отсрочку. Смерть прошла мимо, обдав нас своим смрадным дыханием, и пошла дальше.

Но радость была недолгой.

Часа через два, когда суматоха с пробоиной поутихла, в трюм снова пожаловали.

На этот раз пришёл другой персонаж. Грузный, потный турок в кожаном фартуке на полуголое тело. Корабельный кузнец. За ним двое подручных тащили небольшую переносную наковальню, ведро с углями (к счастью, уже раздутыми наверху, чтобы не угореть), клещи и связки новых соединительных звеньев.

Они не торопились. Работа предстояла долгая и нудная.

Кузнец деловито расставил свои принадлежности в проходе.

— Давай, по рядам, — буркнул он помощникам (как перевёл Лукьян). — Снимаем старьё, ставим новое.

Процесс пошёл.

Они подходили к каждой банке. Один подручный выбивал остатки сломанных или погнутых колец зубилом. Второй подавал новые заготовки. Кузнец, ловко орудуя клещами и молотком, продевал общую цепь через новые кольца, замыкал их и несколькими мощными ударами расклепывал штифт.

Дзынь! Дзынь! Дзынь!

Этот звук был похож на забивание гвоздей в крышку гроба. Нашего гроба.

Они дошли до нас. Я покорно вытянул ногу. Кузнец даже не глянул на меня. Для него моя нога была просто деталью, к которой нужно прикрепить «инвентарный номер». Он сбил остатки моего старого, истонченного кольца, отшвырнул их в сторону. Взял новое звено. Блестящее, жирное от смазки, толстое.

Дзынь! Дзынь!

Закончив, он перешел к Даниле. Потом к Тимохе.

Через час они закончили наш сектор и двинулись дальше.

Я сидел и смотрел на свои кандалы. Новое кольцо тускло поблескивало в полумраке. Я потрогал его пальцем. Гладкое. Без единой царапины. Толщиной в хороший палец взрослого мужика. Качественная ковка. Не чета тому пористому хламу, что был раньше.

Отчаяние накрыло меня с головой. Дни работы. Бессонные ночи. Риск. Страх. Всё пошло прахом. Мы вернулись в исходную точку, только теперь у нас было железо, которое хрен перетрёшь и за полгода, а до Кафы оставались считанные дни.

— Вот и всё, есаул, — глухо проронил Данила, глядя в пол. В его голосе не было упрёка, только бескрайняя, чёрная тоска. — Отвоевались.

— Но мы попытались, и это что-то да значит, — спокойно ответил я.

Я закрыл глаза, прислонившись виском к шершавому дереву борта. На самом деле мне хотелось заорать истошно. Хотелось биться головой о весло впереди меня. Хотелось просто сдохнуть прямо сейчас, чтобы не видеть этого краха и не чувствовать собственного бессилия.

Но потом… потом в голове что-то щёлкнуло.

Я вспомнил чайки. Вспомнил горящую галеру. Вспомнил вопли заживо сгоревших рабов, которые так и не смогли выбраться. Могло ведь быть и так с нами.

Или если бы мы попытались сбежать… Если бы мы прыгнули за борт в той суматохе… Нас бы перестреляли как уток. Или мы бы захлебнулись в волнах, не в силах доплыть.

Но мы живы. Мы здесь, в тихой бухте. Галера почти цела. Нас не убили. Цепи новые, да. Крепкие.

Но и мы не те, что были месяц назад.

«Всё, что ни делается — к лучшему», — подумал я философски. Мысль была банальной, затёртой до дыр, но почему-то именно сейчас она показалась мне единственно верной опорой.