Дверь кормовых кают распахнулась с треском. На помост вылетел наш реис, ага, его заместитель. Кушак ага застёгивал на ходу, тюрбан съехал набок, а лицо… О, это лицо стоило того, чтобы его запомнить. Вся его обычная надменная невозмутимость, вся эта маска хозяина жизни слетела, как шелуха. Под ней остался голый, липкий страх. Реис, судя по его жестам, эмоционально отдал приказ аге, чтобы мы поднажали.

— Р-р-работать! Собаки! Гяуры! Грести! — заорал он, срывая голос.

Его помощники заметались по проходу. Плети засвистели в воздухе, но теперь они били не прицельно, не в наказание за ошибку, а веером, вслепую, просто чтобы вогнать в нас ужас и заставить двигаться быстрее мысли.

Я вцепился в рукоять весла. Вода рванулась навстречу лопасти.

— И-и-и-раз!

Рядом со мной Данила и Тимоха, даже не сговариваясь, рванули валёк на себя с такой силой, что дерево заскрипело. Трюм наполнился рёвом. Девяносто глоток хрипели, выдыхая воздух при гребке. Девяносто спин сгибались и разгибались в едином порыве.

Галера вздрогнула всем корпусом. Я почувствовал эту вибрацию задницей, позвоночником, зубами. Огромное деревянное корыто, инертное и ленивое, вдруг ожило, стряхивая с себя оцепенение. Вода за бортом закипела, превращаясь в белую пену. Вёсла входили в море с такой яростью, что отдача била в плечи, как удар кувалдой по наковальне, но мы не останавливались.

Сквозь порт я снова глянул на море. Картина менялась с калейдоскопической быстротой.

Наш караван рассыпался. Семь галер, которые ещё вчера шли гордым строем, теперь напоминали стайку тараканов, застигнутых вспышкой света и занесённым для удара тапком на кухне ночью.

Три судна, что шли замыкающими, начали неуклюжий разворот, выстраивая линию бортами к наступающим чайкам. Смертники. Их задача была ясна даже мне, сухопутной крысе: принять бой, задержать, дать время остальным.

А наша галера и ещё три счастливчика рванули к берегу. Наш реис выбрал единственно верное решение для спасения своей шкуры и дорогого груза. Бежать. Бросить товарищей и бежать.

— Навались! — прохрипел я, чувствуя, как пот заливает глаза едкой солёной плёнкой. — Быстрее, мужики! Сейчас будет жарко!

Барабанщик на носу, кажется, впал в транс. Его руки мелькали так быстро, что их было не разглядеть. Темп стал убийственным. В обычном режиме мы бы сдохли через десять минут такой гонки, лёгкие просто разорвало бы, а сердце выскочило через глотку. Но адреналин, мобилизующий силы, — лучшее топливо. Мышцы горели, в глазах плыли красные круги, но тело работало, работало, работало.

Грохнуло.

Глухо, раскатисто. Первый залп.

Я скосил глаза назад. Три турецкие галеры окутались клубами дыма. Белые фонтаны воды взметнулись среди казачьего строя. Одна из передовых чаек, получив прямое попадание ядром, резко клюнула носом и завалилась на бок. Крошечные фигурки людей посыпались в воду, как горох.

Но остальные даже не сбавили ход. Они рассыпались веером, как горсть ртути на стекле, обтекая зону обстрела. Манёвр был выполнен с пугающей, завораживающей синхронностью.

С верхней палубы донеслись истеричные вопли:

— Sağdan! Sağdan geliyorlar!

— Справа! Справа заходят! — любезно перевёл Лукьян за спиной.

Я увидел это сам. Несколько чаек, самых быстрых и наглых, проигнорировали заслон из трёх галер. Они просто обошли их по широкой дуге, предоставив разбираться с замыкающими своим товарищам, а сами устремились в погоню за нами. Казаки — народ ушлый. Они прекрасно понимали: те, кто драпает, везут самое ценное. Или просто не хотят драться. А значит — они добыча.

Расстояние сокращалось. Ещё полчаса назад это были точки на горизонте. Теперь я мог различить отдельные фигуры на палубах чаек. Я слышал их.

Над водой, перекрывая плеск волн и скрип уключин, нёсся многоголосый, дикий вой. Это был не просто крик. Это был рёв охотников, загоняющих зверя. Гнусавый, высокий, переливающийся звук, от которого кровь стыла в жилах у турок и закипала у нас.

И в этом рёве начали проступать слова. Русские. Родные. Грязные, матерные, грубые, но такие прекрасные, что хотелось плакать.

— … мать! Навались, братцы!

— … режь турку!

— … не уйдёт, поганый пёс!

От этих звуков по спине пробежала горячая волна, выжигая усталость. Глаза защипало. Может, от пота, а может, и нет.

Данила, сидевший рядом, дёрнулся, сбившись с ритма на долю секунды. Его серое, измождённое лицо, превратившееся за эти недели в бесстрастную маску раба, вдруг треснуло. Губы задрожали, обнажая жёлтые зубы, ноздри раздулись. В глазах, в этих потухших угольках, вдруг вспыхнуло пламя. Живое, яростное, голодное.

Он резко повернул голову ко мне, и я прочитал по его губам одно короткое слово:

— Наши!

Я только кивнул, не в силах разлепить рот. Горло перехватило спазмом. Наши. Здесь, посреди чужого моря, в этом проклятом деревянном гробу.

— Греби, Данила! — прошипел я сквозь зубы. — Греби, как проклятый! Ещё немного!

Барабан не умолкал. Мы летели по волнам, рассекая воду острым носом. Галеру трясло и лихорадило. С палубы слышались выстрелы: турецкие стрелки из пушек и мушкетчики, а кое-где и лучники пытались отпугнуть погоню, но чайки были трудной мишенью: низкие, вёрткие, они то пропадали за гребнем волны, то выскакивали совсем с другой стороны.

Я глянул в порт. Берег приближался с пугающей быстротой. Тёмная, скалистая гряда вырастала прямо по курсу, нависая над водой угрюмой стеной. Казалось, мы идём на таран.

Но галера вдруг резко вильнула, ложась на борт. Вёсла правого борта зарылись в воду, левого — замерли. Реис командами рулевому, навалившемуся на длинные рулевые вёсла, и плетьми надсмотрщиков, регулирующих ход по бортам, вкладывал галеру в поворот с мастерством, вызывавшим невольное уважение, смешанное с ненавистью. Он вёл судно точно в узкую щель между двумя мысами — вход в неприметную бухту, скрытую от глаз с открытого моря.

Старый чёрт знал эти воды как свои пять пальцев. Он понимал, что в открытом бою против вёртких чаек у него мало шансов, а вот в узком горле бухты, под прикрытием скал, можно и огрызнуться. Или просто бросить корабль и уйти козьими тропами в горы — но, думаю, это был самый нежелательный для него вариант.

Скалы пронеслись мимо порта так близко, что, казалось, можно дотянуться рукой. Чёрный, мокрый камень, облепленный ракушками.

— И-и-и-раз!

Ещё гребок. Ещё один.

В бухте вода была спокойнее, но мы не сбавляли ход. Чайки не отставали. Я слышал, как свистят пули, щёлкая по обшивке. Изредка глухо бухало — что-то потяжелее било в борт, с тупым ударом и дрожью по корпусу. «Похоже, фальконеты», — мелькнуло у меня в голове. Началась перестрелка.

— Сейчас, — прохрипел я, глядя на Данилу безумным взглядом. — Сейчас всё решится.

Мышцы уже не болели — они просто одеревенели, превратившись в камень. Я не чувствовал рук. Я был частью весла, продолжением этой деревянной палки. Но внутри, под слоем боли и усталости, билась одна мысль: только бы не перебили друг друга раньше времени. Только бы чайки подошли вплотную.

Потому что тогда… тогда начнётся самое интересное. И плевать на усталость. Если казаки пойдут на абордаж — я эту цепь зубами перегрызу, но своего не упущу.

* * *

Мир за бортом превратился в нарезку кадров дурного, дёрганого кино, которое крутит пьяный механик.

— И-и-и-раз! — выдыхала наша тройка, откидываясь назад.

В этот момент, на пике усилия, когда спина трещала, а жилы на шее вздувались канатами, взгляд упирался в потные, исполосованные рубцами спины впереди сидящих. Темнота трюма, вонища, перекошенные рожи соседей.

— И-и-и-два! — корпус шёл вперёд, руки толкали валёк от себя.

И вот тут, в короткую секунду обратного хода, квадрат вёсельного порта распахивал передо мной панораму ада.

Вспышка.

Ослепительное солнце, белые буруны и чёрные силуэты суден, окутанные пороховым дымом.

Темнота. Спина соседа.

Вспышка.

Фонтан воды, взметнувшийся выше мачт, и щепки, летящие во все стороны, словно конфетти на сатанинском утреннике.

Темнота.

Это стробоскопическое безумие завораживало и пугало одновременно. Я видел бой урывками, кусками, и мозг сам достраивал страшную картину происходящего.

Три турецкие галеры, наши «телохранители», остались позади. Смертники. Их реисы развернули суда бортами к набегающей волне казачьих лодок, пытаясь создать стену огня. Носовые пушки рявкнули, выплюнув облака грязно-серого дыма. Картечь.

В один из «светлых» моментов я увидел, как заряд ударил в ближайшую чайку. Сноп свинца вспорол воду, вгрызся в борт, обшитый фашинами из камыша. Пучки тростника разлетелись в пыль, борт превратился в решето. Лодку крутануло, она зачерпнула воду, накренилась. Но — дьявол их раздери! — она не пошла ко дну.

Казаки, мокрые, злые, как черти, в одних портках, уже деловито затыкали пробоины каким-то тряпьём, шкурами, собственными зипунами. Их вёсла, сбившись лишь на мгновение, снова заработали, вспенивая воду. Они не останавливались.

Это были не корабли. Это были морские осы. Ожесточённые, быстрые, вёрткие. Им было плевать на картечь, пока она не разносила их в щепки целиком.

Молодцы!

Мои мышцы уже не горели — они вышли за грань боли, превратившись в раскалённый металл. Галеру трясло. Реис гнал нас всё дальше прочь, пытаясь спасти свою шкуру и драгоценный груз, но я не мог оторваться от залихватского зрелища за бортом.

Казачья тактика во всей красе.

Они не лезли на рожон, не подставлялись под таранные удары и лобовые залпы. Чайки рассыпались веером, обходя неповоротливые турецкие посудины с флангов и кормы — там, где мёртвая зона, где пушки слепы.

Они впивались в борта, словно клещи в бычью холку.

В очередной «просвет» я увидел, как с чаек полетели «кошки» и крючья на верёвках. Железо лязгнуло о леера, зацепилось за вёсла, ломая их с сухим треском. Галеру словно спеленали паутиной.

А потом началось то, что на военном языке называется абордажем, на человеческом — мясорубкой, а на языке Валеры — жепой, причём полной.

Десятки фигурок рванули вверх по канатам, по вёслам, по бортам. Они лезли, как муравьи на банку с вареньем, только вместо сахара их ждала сталь. На палубе турецкой галеры, шедшей метрах в ста от нас, закипела рукопашная. Левенды в кольчугах пытались рубить их саблями, сталкивали обратно в воду, стреляли в упор из пистолей. Но на место одного убитого донца вставали двое.

Звук долетал до нас с запозданием, приглушённый плеском волн и стуком собственного сердца в ушах. Но даже так я слышал этот гул. Лязг металла. И вопли. Нечеловеческие вопли резаных, колотых, умирающих людей.

— Мать честная… — выдохнул Данила где-то сбоку, не сбиваясь с ритма. Он тоже это видел.

Но самое жуткое было впереди.

Две чайки подошли к соседней галере почти вплотную, борт о борт. Я увидел, как казаки, размахнувшись, швыряют на турецкую палубу какие-то горшки. Глиняные, пузатые.

Они разбивались с глухим звоном.

А через секунду галера вспыхнула.

Это не был обычный огонь, который разгорается робко и постепенно. Нет. Пламя, жадное, рыжее, с чёрной копотью, рвануло вверх стеной, словно судно облили бензином. Казачий «коктейль Молотова» XVII века — смесь смолы, серы и пороха. Жидкая смерть.

Огонь потёк по палубе, охватил такелаж, лизнул свёрнутые паруса, которые мгновенно вспыхнули факелами.

У меня перехватило дыхание. Горло сжало ледяной рукой ужаса.

Сквозь вёсельные порты горящей галеры — те самые квадраты, через которые мы смотрим на мир, — высовывались руки.

Десятки рук.

Они дёргались, царапали воздух, махали в конвульсиях. Они пытались ухватиться за воду, за воздух, за жизнь. Там, внутри деревянной коробки, превращающейся в печь, сидели под сотню таких же, как мы. Прикованных к банкам. Без ключей. Без надежды.

Огонь подбирался к ним. Дым уже душил их. И они выли. Этот вой, перекрывая шум боя, долетел до меня, пробив все барьеры психики. Вой заживо сгорающих, задыхающихся людей, знающих, что выхода нет.

Меня едва не вывернуло наизнанку. Ощущение, что рыбьи головы, съеденные накануне, подкатили к горлу.

— Греби, шайтан! — заорал на меня надсмотрщик, хлестнув плетью по плечу.

Я рванул весло на себя с такой яростью, будто хотел сломать его пополам. Впервые я был благодарен этому турку. Боль отрезвила. Напомнила, что я не зритель в кинотеатре, а следующий в очереди на барбекю, если мы не уйдём.

Наш реис, старый морской волк, знал своё дело отлично. Он не стал геройствовать. Пока его товарищей жгли и резали, выигрывая для него драгоценные минуты, он гнал нас к берегу.

Он стоял на кормовом мостике, широко расставив ноги, вцепившись в леера, и орал команды рулевому. Его тюрбан сбился, халат развевался на ветру. Он вёл галеру зигзагами, между подводными камнями и мелями, с точностью нейрохирурга. Он выжимал из нас, рабов, все соки.

Барабан сбивался. Мальчишка на носу устал, его руки дрожали, ритм стал рваным, истеричным. Но мы подстраивались. Жить хотелось всем.

Но уйти чисто не получилось.

— Sağdan! — заверещали дозорные.

Я скосил глаза вправо, рискуя сломать шею.

Три чайки. Они отделились от общей свалки, проигнорировав горящие галеры. Старшие на этих чайках решили преследовать того, кто драпает первыми, понимая причину.

Они неслись за нами, срезая углы. Длинные, хищные лодки, похожие на щук, преследующих жирного карася. Вёсла у них мелькали с такой скоростью, что сливались в сплошную серебристую полосу.

На носу каждой чайки, притороченный к скамье верёвками, чернел ствол фальконета. Маленькая, злобная пушка.

Свист.

Звук был коротким, резким, как удар кнутом. Что-то с треском ударило в мачту наверху, посыпались щепки. Я инстинктивно вжал голову в плечи, хотя и понимал: если ядро пробьёт борт и войдёт в трюм, пригибаться бесполезно. Превратит в фарш вместе с банкой.

Второй выстрел.

Гулкий, глухой удар в борт. Галера вздрогнула, как живая. Где-то ближе носу зажурчала вода, послышались испуганные крики гребцов с передних банок. Пробоина. Не смертельная, но неприятная.

— Jawāb! — рявкнул реис об ответном выстреле.

На корме засуетились. Там стояла единственная пушка, способная стрелять назад.

Грохот.

В замкнутом пространстве, отразившись от воды и корпуса, выстрел ударил по ушам так, что на секунду я оглох. Звон стоял такой, будто мне на голову надели ведро и ударили кувалдой.

Но результат был. Снаружи донеслись восторженные вопли турков и такая отборная, многоэтажная, витиеватая русская брань, что я, несмотря на ужас ситуации, неконтролируемо криво ухмыльнулся. Турецкий наводчик оказался не промах — должно быть, накрыл кого-то близким разрывом или щепой.

— … мать!..душу… в качель! — неслось над волнами. Родиной пахнуло.

Но это их только разозлило.

Самая быстрая чайка, наплевав на осторожность, рванула наперерез. Она шла на таран, целясь в борт, чтобы сцепиться и начать абордаж.

Удар был страшным.

Казачья лодка с размаху, с тяжёлым глухим ударом, врезалась в наш левый борт, где-то в районе миделя.

Кр-р-рак!

Звук ломающегося, сухо рвущегося дерева, визгливый скрежет металла, треск фальшборта — всё слилось в один чудовищный, режущий слух аккорд. Галеру дёрнуло и швырнуло в сторону, словно лёгкую щепку на волне. Меня оторвало от банки и с силой, безжалостно бросило грудью на рукоять весла. Воздух с хрипом, судорожным толчком вылетел из лёгких. Мои многострадальные рёбра отозвались острой, ослепляющей вспышкой боли. Цепи на ногах натянулись струнами, врезаясь в мясо.

Всё судно вибрировало, стонало, трещало, словно раненое зверьё. Где-то рядом с диким, рваным треском ломались вёсла, превращая людей, державших их, в калек прямо на месте. Вода хлестнула в трюм через порты, холодная, солёная, живая, с силой удара.

И вот в этот самый момент, когда мир рушился, глох в гуле и переворачивался, я отчётливо почувствовал у себя внизу ЭТО…