— Союн! — коротко бросил пожилой турок с маслянистыми, внимательными глазами.

С меня сдёрнули драный зипун, оставив по пояс голым. Солнце тут же лизнуло спину, но мне стало холодно. Осмотрщик обошёл меня кругом, ткнул пальцем в лопатку, затем сжал предплечье. Кивнул, цокнув языком. Моё тело, закалённое тренировками с Бугаем и работой в кузнице, всё ещё выглядело внушительно, несмотря на недели голодовки. Широкие плечи, жилистые руки — идеальный приводной механизм для весла.

— Бу — кадырга, — вынес он вердикт, даже не глядя мне в лицо.

(Этот — на галеру.)

Затем его взгляд упал на перевязанную ногу. Он нахмурился, жестом велел снять тряпку. Я подчинился. Рана затянулась, но шрам выглядел уродливо, кожа вокруг была багровой. Турок присел, потрогал кость, проверил сустав на подвижность.

Брак? Скидка? Или сразу в расход, чтобы не возиться?

Он выпрямился, вытирая пальцы о полу халата.

— Яралы, ама кувветли, — бросил он писцу, стоявшему рядом с толстой книгой.

(Ранен, но крепкий.)

Писец скрипнул каламом, занося меня в реестр. Я стал строчкой в ведомости. Инвентарный номер присвоен, склад назначения определён.

— Бу — кадырга, — снова прозвучало рядом.

Я скосил глаза. Данилу осматривал другой купец, помоложе, но с тем же цепким взглядом мясника. Моего соседа по несчастью тоже определили в гребцы. Видно, судьба решила, что нам с ним ещё рано расставаться. Мы переглянулись. В глазах Данилы я не увидел страха — только тупую, мрачную покорность и… искру. Искру солидарности. Мы всё ещё вместе. Знакомое плечо в аду дорогого стоит.

— Бу — чифтлик, — прозвучало дальше по ряду.

(Этот — в хозяйство.)

Женщин, девушек и стариков отделяли сразу. Их участь была иной — кого-то ждали поля, кого-то — кухни и уборка, а самых молодых и привлекательных разбирали в гаремы — их ждала постель. И за них платили больше всего.

Мимо меня проковылял тот самый дедок, что в первую ночь в загоне «утешал» меня разговорами о воле на том свете. Его гнали в другую сторону, к группе немощных, которых, скорее всего, продадут за гроши на виноградники.

Наши взгляды встретились.

Старик приостановился на секунду. Его выцветшие глаза смотрели на меня с какой-то вселенской печалью и мудростью. Он едва заметно кивнул. Прощай, казак. Свидимся теперь только на той самой воле, где нет ни татар, ни цепей.

Меня толкнули в спину.

— Юр! Хайда!

Партию, отобранную в гребцы, погнали к воде.

Галька больно впивалась в ступни сквозь дырявые подошвы драных сапог. Потом сменилась влажным, плотным песком. Море встретило нас равнодушно. Холодная вода лизнула ноги, смывая дорожную пыль, но не принося облегчения. Соль тут же начала разъедать мелкие ссадины.

Галера вблизи казалась ещё огромнее и уродливее. Метров тридцать в длину, с высоким резным носом, задранным к небу, и массивной кормой. Дерево, потемневшее от времени и солёной воды, выглядело как старая кость.

Нас погнали по шатким сходням.

Ещё на подходе запах стал невыносимым, но здесь, у самого борта, он ударил в нос физически ощутимой волной. Смесь застарелого пота, прогорклой мочи, дерьма, гнилой воды и смолы. Так пахнет место, где люди живут, едят, испражняются и умирают, не сходя с места месяцами.

Я шагнул внутрь, в полумрак трюма.

Потолок здесь был низким, давил на плечи. Свет пробивался сквозь вёсельные порты и решётки палубы. Вдоль бортов тянулись бесконечные ряды грубых скамеек-банок. На каждой сидело по трое.

Надсмотрщик, здоровенный детина с бичом, заткнутым за пояс, споро рассаживал пополнение. Я включил мозг. Сейчас, пока нас не приковали, пока идёт суета, я мог ещё что-то понять, что-то просчитать.

Физика. Простая механика рычага. Весло длинное, тяжёлое. Точка опоры — уключина на борту.

Я заметил, как турок рассаживает людей. Самых здоровых, быкоподобных мужиков с канатами мышц он пинками гнал к внутреннему проходу, ближе к рукояти весла. Там амплитуда движения самая большая. Там нужно рвать жилы, откидываясь назад всем корпусом, чтобы провернуть эту махину в воде. Там — место для мотора.

Тех, кто пожиже — в середину.

А тех, кто ростом пониже или выглядит не так внушительно — к самому борту. Ближе к точке опоры. Там рычаг короче, размах меньше. Нагрузка всё ещё адская, но… чуть более щадящая для спины.

Я посмотрел на свою ногу. Повязка съехала, открывая багровый рубец.

Надсмотрщик перехватил мой взгляд. Хмыкнул. Оценил мою ширину плеч, потом снова глянул на ногу. В его глазах мелькнул расчёт. Ставить меня, подранка, на самую тяжёлую позицию — риск. Если рана откроется от перенапряжения, я сдохну через неделю. А я стою денег.

Он толкнул меня к борту, на дальний край скамьи.

— Отур! — рявкнул он и указал на место у самой обшивки.

Данила попал на мою же банку, в середину тройки.

Я сел на отполированное тысячами задниц дерево. В нос ударила впитавшаяся вонь нечистот. Ногу удалось вытянуть чуть свободнее, уперев в шпангоут.

Щёлкнул замок кандалов на лодыжке. Холодное железо замкнулось, отрезая прошлую жизнь.

Я взялся за рукоять весла. Шершавое, засаленное дерево легло в ладонь как влитое. Теперь это моё оружие. Мой инструмент. И моя судьба.

— Ну что, Семён, ёпта, — прошептал я себе под нос, чувствуя, как галера слегка покачивается под нами. — Погребём.

* * *

Железо на щиколотках оказалось холодным, даже несмотря на спёртую духоту трюма. Это были не изящные наручники из фильмов про полицию, а грубые, кованные местным кузнецом полукольца, соединённые короткой ржавой цепью. Сквозь ушки кандалов была пропущена длинная общая цепь, тянущаяся вдоль всей банки к массивному рыму в борту, — именно она и держала всех на месте. Железные кольца на ушках были толстыми, но не монолитными — кованые, со швом.

Эта система была гениальна в своей простоте и жестокости. Сесть можно. Лечь, скрючившись под лавкой, тоже можно. Встать в полный рост — уже проблема. Ходить? Только если волочить ноги, шаркая по палубе, как паралитик, и тащить за собой звенья общей цепи.

Звук.

Он навалился сразу, стоило защёлкнуться последнему замку. Лязг. Бряцанье. Хриплый, металлический звон. Десятки, сотни кандалов зазвучали одновременно, когда люди пытались устроиться на своих местах. Этот звук не был громким, но он заполнял собой всё пространство, вытесняя мысли, вытесняя… человечность.

Он стал фоном, постоянным, навязчивым гулом, похожим на тиканье механических часов в пустой комнате. Только часы обычно отмеряют время до обеда или до конца рабочего дня, а здесь этот метроном отсчитывал срок нашей жизни.

Я сидел на банке и всё ещё в глубине души не мог поверить, что я не в хай-тек музее на 5D-представлении, а всё это происходит со мной на самом деле…

Доска под задницей была отполирована до состояния слоновой кости. Множество чужих задниц ёрзали здесь до меня, шлифуя дерево потом и штанами, мочой и калом, превращая грубый дуб в гладкий пластик. Наследие предшественников. Кого-то выбросили за борт, кто-то умер прямо здесь, на этом месте, рухнув лицом в собственные колени. Но в итоге тоже оказался за бортом.

Передо мной торчала рукоять весла. Толстенное бревно, обмотанное потемневшей, засаленной сыромятной кожей, чтобы руки не скользили от крови и пота.

Сыромятная кожа… Елизавета. Её блеск глаз… улыбка… чарующий запах… Такие эмоциональные ассоциации меня сейчас попросту сводили с ума… Ещё вчера я обнимался с ней, а сейчас… обнимаюсь с веслом, от объятий с которым погибла не одна сотня людей.

Само древко уходило наружу, в квадратный порт, и даже в неподвижности я чувствовал его чудовищную, тягучую инерцию, будто в нём затаилась сила, не принадлежащая ни человеку, ни судну. Оно было словно живое, связанное с морем — с тем тяжёлым, солёным дыханием, которое лениво, но неумолимо тянуло лопасть где-то там, за бортом, в мутной глубине. Весло едва заметно подрагивало, но в этой дрожи ощущалась угроза: как будто оно прислушивалось, выбирало момент, чтобы рвануть и вырвать руки из суставов. Щупальце гигантского кракена — стоит ослабить хватку, и оно оживёт по-настоящему, проверяя, кто сегодня станет добычей.

Я скосил глаза на своего многострадального соседа, сидящего в середине нашей тройки.

Данила выглядел жутко: лицо серое, губы потрескались так, что напоминали кору старого дерева, но в глазах всё ещё тлел тот самый упрямый огонёк. Между нами и проходом втиснули третьего — здоровенного, рыхлого мужика с паклей соломенных волос. Хмм… Он чем-то напомнил мне Брендана Фрейзера в периоды не лучшей формы — такой же большой, мягкий, расплывшийся. И глаза — такие же добрые-добрые, хотя и полные ужаса и отчаяния от той ситуации, в которой он оказался.

Крестьянин. Руки у него были как лопаты, привыкшие к плугу, и сейчас они мелко дрожали от страха.

Данила чуть наклонился ко мне, стараясь не звекнуть цепью.

— Повезло тебе, есаул, — шепнул он одними ссохшимися губами, едва разлепляя их. — У борта легче. Рычаг короче. В середине спина ломается пополам к вечеру. А у рукояти… там вообще ад. Там размах такой, что кишки наружу лезут.

Его лицо тронула кривая, страшная усмешка.

Я кивнул. Физика. Даже в преисподней работают законы Архимеда. Чем ближе к точке опоры, тем меньше ход, хоть усилие и требуется конское. Я сидел у самой уключины. Моя задача — задавать темп, ловить момент, когда весло идёт легче, и не дать остальным сбиться. Махать корпусом мне придётся чуть меньше, чем остальным. Маленький бонус от турецких надсмотрщиков за мою раненую ногу.

Внезапно приглушённый гул в трюме стих. Словно кто-то выключил звук рубильником.

На узкий деревянный помост, идущий по центру галеры над головами гребцов, вышел человек.

Коренастый. Широколицый. В короткой, практичной кольчуге, надетой поверх стёганого халата. Никаких излишеств, всё по делу. За широким кушаком торчали рукоять ятагана и короткая плеть с плетёным «шлепком» на конце. Борода у него была стрижена коротко, аккуратно, на голове сидел плотный, невысокий тюрбан.

Это не капитан. И не хозяин судна. Повадка выдавала в нём надсмотрщика, «агу» — «начальника», главного по палубе, боцмана и тюремщика в одном лице. Его глаза — маленькие, быстрые бусинки — бегали по рядам, оценивая «мясо». Он не искал личностей. Он проверял натяжение приводных ремней биологического механизма.

Ага остановился прямо напротив нашей банки. Прокашлялся, прикрыв рот кулаком.

— Слушай, урус! — Его голос, неожиданно высокий и резкий для такой комплекции, ударил по ушам. — Слушай хорошо.

Он говорил на ломаном русском, медленно расставляя слова, как кирпичи. Видно было, что каждое слово даётся ему с усилием, но сама речь отшлифована сотнями повторений. Вероятно, это была стандартная инструкция по, эмм… скажем так, технике безопасности для новых гребцов.

— Ты — не урус больше. Ты — не казак. Ты — не пахарь. Ты — не человек.

Он сделал паузу, давая словам впитаться в спертый воздух трюма.

— Ты — ясырь. Ты — раб. Все здесь — раб. Понимай?

Ага двинулся вдоль помоста, ритмично постукивая рукоятью плети по ладони. Шлёп. Шлёп. Шлёп.

— Хочешь жить — работай. Греби. Барабан бьёт — грести. Свист — стоп. Кто не гребёт — плеть. Кто спит — плеть. Кто бунт — смерть. Кто бежать — мёртвый. Понял?

В трюме висела ватная, плотная тишина. Даже цепи замерли, будто боялись лишний раз звякнуть и навлечь на себя внимание. Десятки людей, раздавленных, вырванных из жизни, смотрели на этого человека снизу вверх, не моргая, словно он держал в руках их дыхание. Кто-то вжал голову в плечи, стараясь стать меньше, незаметнее, кто-то мелко трясся, не в силах унять дрожь, а кто-то сидел неподвижно, как камень, уставившись в одну точку, будто уже провалился куда-то внутрь себя. Тот рыхлый крестьянин на нашей банке, «укротитель мумий» который, тихо заскулил, и Данила незаметно пихнул его локтем в бок — молчи, дурак, хуже будет.

Ага развернулся на пятках, пройдясь обратно. Его лицо на миг потеряло выражение жестокой маски, проступило что-то вроде лениво-равнодушной, торгашеской честности.

— Кто тяжело болен — за борт. Рыба тоже кушать хочет, — буднично сообщил он. — Но… Кто сильный. Кто хорошо работает. Может остаться на галере. Всегда галера. Кормят. Вода дают.

Он остановился, обвёл нас взглядом.

— А может, перепродадим на рынке. Там новый хозяин купит. Там по-разному бывает: дом, поле, ремесло. Кому как повезёт. Но дорога длинная. Сначала — греби. А там — Аллах решит.

Блестящая мотивация. Морковка перед носом ослика. «Греби хорошо, не сдохни, и, может быть, когда-нибудь тебя продадут копать грядки или приглядывать за лошадьми, а не рвать жилы на воде, елозя ежедневно в моче и говне — своём и соседа». Призрачный шанс, но для человека в цепях даже такая соломинка кажется канатом. А ещё это означало, что нас не собираются убивать прямо сейчас. Мы — актив. Как минимум, часть из нас нужно доставить в порт назначения в товарном виде, пусть и слегка потрёпанными.

— Работать! — рявкнул он напоследок.

Ага развернулся и ушёл на корму, даже не оглянувшись. На его место на помост заступили два помощника с длинными тростями. У небольшого барабана в носу устроился тощий, как скелет, мальчишка лет четырнадцати, с пустым, стеклянным взглядом.

Я опустил взгляд на свои руки.

Эти ладони ещё недавно держали казацкую саблю, холодную, острую, как бритва, уверенную в прямоте своих аргументов, и резной кубок с вином, тёплым, терпким, пахнущим пряностями и чужими берегами. Они гладили нежную кожу Елизаветы, мягкую, как шёлк, и перебирали пышные пряди Беллы, скользящие между пальцами, словно вода родника. Они настраивали фокус венецианской подзорной трубы, вылавливая из марева дальние силуэты, и выводили размашистую подпись под разрядными грамотами на выдачу пороха, селитры и свинца.

Теперь они сжимали весло галеры, дерево которого казалось мёртвым и одновременно зловещим, требующим жертвы. Оно давило на ладони тупым безразличием. Веслу плевать, кто его толкает — есаул, князь или свинопас.

Я посмотрел вдоль длинного ряда банок. Сгорбленные спины в грязных лохмотьях. Лысые и лохматые головы. Блеск металла в полумраке. И квадраты света — вёсельные порты.

Там, снаружи, была узкая полоска пронзительно-синего неба и кусочек моря. Этот синий лоскут резал глаза своей чистотой. Там, за бортом, гулял ветер, кричали чайки, грело солнце. Это было окно в мир, который стал для нас недосягаемым, как другая планета.

Галера вдруг вздрогнула.

Под днищем прошёл вал, судно качнулось, скрипнули шпангоуты. Ощущение было жуткое — словно огромное, пузатое чудовище, проглотившее нас, вдруг решило перевернуться с боку на бок. Деревянное брюхо Левиафана оживало.

— Ясырь, — тихо, одними губами прошептал я.

Слово перекатывалось на языке, как сгусток желчи. Горькое, как полынь в той степи, где меня взяли. Солёное, как вода, что сейчас плескалась у борта в полуметре от моего колена. Оно липло к нёбу, не желая сходить, будто само цеплялось за меня, клеймя и закрепляя новое имя. Не человек. Вещь. Товар, который можно взвесить, оценить, обменять. Имеющий небольшую ценность только когда способен функционировать.

Но под грязной рубахой, у самого сердца, нагрелся костяной амулет. Твёрдый кусочек прошлой жизни. Он словно жёг кожу, будто пытаясь передать мне какие-то сигналы от Беллы. Единственное тёплое пятно во всём этом сыром, вонючем, лязгающем аду.

Пока он греет — я ещё Семён.

Серебряный медальон Елизаветы, кстати, сохранить не удалось. С момента прощания с Бугаем меня жизнь колошматила и так, и сяк — вот он где-то и потерялся, выпал из кармана штанов. Или же был украден татарами.

Мальчишка-барабанщик лениво поднял колотушку.

Бум!

— Раз! — выдохнул Данила рядом.

Я налёг на весло.