— Тпру! — наконец услышал я раздраженный окрик.

Давление на горло ослабло. Конвойный остановился, обернувшись в седле. Он смотрел на меня сверху вниз с выражением скуки и легкого презрения. В его взгляде читалось: «Ну что, падаль, сдох уже или встанешь?»

Я стоял на четвереньках в пыли, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Легкие горели огнем. Хотелось просто закрыть глаза и остаться здесь. Пусть прирежут. Пусть все это кончится.

Но где-то внутри, в самом темном углу подсознания, проснулась злость. Холодная, змеиная злость.

Хрен вам.

Не дождётесь.

Я упёрся локтями в землю. Тут ко мне сделал шаг и наклонился обессиленный Данила. Связанными руками я ухватился за его протянутую руку, ослабляя петлю на шее. Подтянул здоровую ногу. Затем больную.

Встать. Просто встать.

Это было самое сложное физическое усилие в моей новой жизни. Мышцы дрожали, отказываясь повиноваться, колени подгибались, но я выпрямился. Пошатнулся, сплёвывая набившуюся в рот пыль. Благодарно кивнул товарищу по несчастью.

Татарин хмыкнул, отвернулся и тронул поводья. Рывок. Мы снова пошли.

Через час упал замыкающий мужик из соседней связки. Рослый, плечистый детина, видимо, кузнец или пахарь. Он просто рухнул лицом вниз, как подрубленный дуб. Его потащило, метров десять или пятнадцать. Впереди идущий был слишком хлипкий и обессиленный, чтобы попытаться поднять здоровяка — он себя-то еле передвигал на ногах, согнувшийся от натяжения.

Конвоир, ехавший во главе их пятерки, лениво притормозил. Спешился. Подошел к телу, пнул его носком сапога. Тело не отозвалось вообще никак.

Инфаркт?

Степняк достал нож. Я думал, он перережет горло, чтобы на всякий случай, но ошибся. Он просто полоснул по веревке у самой шеи пленника, освобождая свою сбрую. Вскочил в седло и, гикнув, погнал дальше.

Неподвижное тело осталось лежать посреди бескрайней равнины, превращаясь в точку за нашими спинами. Лишний балласт сброшен. Корм сэкономлен.

Я шел, механически переставляя ноги, и в голове моей, отупевшей от жары и обезвоживания, вдруг с кристальной ясностью сложилась картина.

Они не давали нам воды не потому, что ее было мало. И не из садистского удовольствия, хотя и этого у них хватало.

Это была технология.

Обезвоженный человек слаб. У него нет воли. Его мысли сжимаются до размера одной капли влаги. Он не смотрит по сторонам, не ищет оружия, не сговаривается с соседом о побеге. Он не опасен. Он — скот, который думает только о водопое.

Они ломали нас. Перековывали. Выбивали из нас личность, гордость, память, оставляя голый, животный инстинкт. Иди, и, может быть, вечером тебе дадут попить с барского плеча. Упадешь — умрешь.

Идеальное распределение ресурсов. Жестокое, эффективное, безотказное.

Я покосился на Данилу.

Он держался из последних сил. Его лицо представляло собой серую, потрескавшуюся гримасу с опухшими, потемневшими глазами. Губы, разбитые в кровь, покрылись коркой спёкшейся грязи. Борода — в засохшей крови. Он дышал с присвистом, широко открывая рот, но продолжал переставлять ноги.

Данила обернулся, наши взгляды встретились.

В его глазах я не увидел страха. Там была та самая упрямая, мужицкая злость, на которой веками держалась эта земля.

«Держись, есаул», — читалось в его взгляде.

«Держусь, брат. И ты не падай. Назло им не падай».

Вечер пришел как избавление. Солнце, наконец, коснулось горизонта, окрашивая степь в багровые тона. Колонна остановилась.

Нас снова согнали в кучу. Как овец.

Перед каждым прошёл водонос с большим кожаным бурдюком.

Нам полагалось по три глотка. Ровно три. За ослушание — мощный удар нагайкой.

Вода была тёплой, мутной, пахла сырой кожей и тиной. На зубах скрипел песок.

Но когда эта жидкость коснулась пересохшего неба, когда она потекла по горлу, оживляя иссушенную плоть, я готов был поклясться на кресте: ничего вкуснее я в жизни не пил. Ни рубиновое вино из погребов фон Визина, ни пряный сбитень с медом, ни ледяная ключевая вода — ничто не шло в сравнение с этой водицей.

Это был вкус жизни. Вкус еще одного прожитого дня.

Я облизнул потрескавшиеся губы, чувствуя, как влага всасывается в каждую клетку тела, и свернулся калачиком на холодной земле.

Первый урок усвоен. Выжить любой ценой.

* * *

Счёт времени я потерял на третьи сутки. Или на четвёртые. Или на пятые?

Не важно. Разницы никакой. Солнечный диск просто выкатывался из-за края плоской земли, жарил нас до волдырей, высасывал влагу, а затем падал в ковыль, уступая место холодной, пронизывающей тьме. Дни слились в одну мутную, серую полосу, пропитанную потом, пылью, мозолями на ногах и запахом немытых тел.

Мой мир сжался до ритма.

Шаг. Натяжение петли на шее. Хрип соседа. Шаг. Окрик конвоира. Плеть. Удар копыта о сухую землю.

Я перестал быть Семёном. Я не был есаулом. Я стал механизмом по перестановке ног. Если механизм останавливался, его били. Если падал — били сильнее.

Кормёжка превратилась в единственное развлечение, которого ждал желудок, хотя разумом я понимал всю убогость нашего пайка. Раз в сутки, обычно на закате, нам швыряли, как псам, куски сухой, каменной лепёшки и давали по пригоршни варёного проса. Просо часто хрустело на зубах песком, было несолёным и клейким, но я вылизывал ладони до чистоты. Воды давали ровно столько, чтобы язык не присох к нёбу окончательно.

Собственное тело пожирало само себя. Я чувствовал, как с каждым переходом уходят мышцы, наработанные тренировками с Бугаем и сытной едой в поместье фон Визина. Кожа обвисала, рёбра начинали проступать сквозь грязную рубаху, словно стиральная доска.

Только нога вела себя на удивление прилично.

— Живучий ты, шайтан, — буркнул как-то пожилой татарин, меняя повязку.

Не премиальный медицинский уход, конечно, но лучше, чем ничего. Рана на голени медленно затягивалась. Организм, закалённый трудностями, отчаянно цеплялся за целостность. Конвоиры, кстати, по-прежнему за ногой регулярно следили. Я был молодым, крепким, статным мужчиной, а значит — дорогим товаром. Испортить мне ходовую часть означало потерять в цене.

Но везло не всем.

Степь забирала слабых. Почти каждый день кто-то из колонны не просыпался или падал на марше, не в силах подняться даже под ударами нагайки. Таких отвязывали деловито, без злобы. Просто отсекали лишний груз.

Человека оставляли лежать лицом в пыли. Колонна шла дальше, а в небе, высоко-высоко, уже собирались черные точки. Коршуны. Терпеливые «сборщики дани», которые всегда получают своё.

Однажды утром, когда туман ещё лежал в низинах, я увидел, как старший конвоя достал связку деревянных палочек. Он шёл вдоль строя, тыкал пальцем в грудь каждому пленнику и делал ножом зарубку на дереве.

— Бир… ики… уч…

Я стоял, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

Мы для них не враги. Мы даже не люди. Мы — единообразный инвентарь на складе, который нужно пересчитать перед отправкой, банально по количеству. И, возможно, «по качеству». Просто мешки с костями и мясом. Это унижало сильнее, чем голод, сильнее, чем удары.

Где-то через недели полторы — хотя, может, и через две, календарь в голове рассыпался в труху — нас передали.

Встречный отряд вынырнул из марева, свежий, на сытых конях, с полными бурдюками. Наши конвоиры, уставшие и запылённые, с радостью сдали «смену». Прошла короткая торговля, обмен гортанными фразами, передача тех самых палочек с зарубками.

Нас перецепили. Новые веревки, новые лошади. Новые нагайки по хребтине.

Я напрягся, когда татарин с раскосыми глазами подошел к нашей связке. Если меня разлучат с Данилой, будет хуже. Вдвоём мы хоть как-то держали строй. Но обошлось. Нас оставили вместе.

И снова потянулась дорога.

Мозг начал сдавать. Я ловил себя на том, что прохожу версту за верстой в полной пустоте. Ни мыслей, ни образов. Только тупой гул в ушах и пульсация крови. Образы Беллы, воспоминания об остроге, о лицах друзей вспыхивали редко, как далёкие зарницы, и тут же гасли, не в силах пробиться через пелену усталости. Я превращался в овощ. В покорное животное, бредущее на бойню.

— Нет! — прохрипел я однажды, когда нога подвернулась на камне.

— Чего ты? — еле слышно сипнул Данила.

— Думать надо… — выдохнул я. — Иначе сдохнем внутри раньше, чем снаружи.

Я заставил себя работать головой. Насильно. Через «не могу».

Начал считать. Шаги. Кусты полыни. Количество облаков. Когда цифры начали путаться, я перешел к визуализации.

Я строил в уме усадьбу. Вспоминал дом фон Визина до последнего кирпича. Сколько окон на фасаде? Какие наличники? Потом переносился в горницу Лизы. Где стоит сундук? Сколько стульев? Сколько книг на полках? Какого цвета изразцы?

Хмм… синие с белым…

Я чертил в воображении схемы укреплений Тихоновского. Просчитывал углы обстрела для фальконетов. Вспоминал формулу пороха, прокручивал в голове рецепт выделки кожи. Это были мои якоря. Они держали рассудок, не давая ему раствориться в степном мареве.

Данила был рядом. Тень, а не человек. Кожа да кости, губы — сплошная корка. Но он шёл.

И мы помогали друг другу, посильно. Когда один из нас падал — второй тянул за верёвку, помогая подняться; когда один кратковременно терял сознание — второй прикрывал его телом от плётки, пытаясь быстро привести в чувство.

Вечерами, когда колонна останавливалась, звучала одна и та же команда:

— Ясырь! Отур! — Садись!

— Ясырь! Сус! — Молчать!

Слово «ясырь» въелось в подкорку. Оно выбивало имена. Ты не личность. Ты — ничто.

Но на исходе следующей недели что-то изменилось.

Сначала я почувствовал это носом. Ветер, до этого сухой и пыльный, вдруг принёс новый запах. В нём была соль. Влага. И какая-то свежесть, от которой кружилась голова.

Охрана тоже оживилась. Татары стали говорливее, начали чистить сбрую, выбивать пыль из халатов. Они прихорашивались. Мы подходили к финишу.

В тот вечер привал был другим.

Вместо обычной жалкой пайки нам вывалили целые горы еды. Густая, жирная каша. И мясо. Настоящие куски варёной конины, от которых шёл одуряющий пар. Воды дали вдоволь, сколько влезало.

Я ел, обжигая пальцы и рот, глотал почти не жуя. Желудок сводило спазмом от такого изобилия, но я запихивал в себя еду с жадностью дикого зверя. Рядом давился кашей парень-подросток, Данила жевал мясо медленно, обстоятельно, словно совершал священный обряд.

Неподалёку у костра сидели двое старших конвоиров. Они пили кумыс и переговаривались. Мой запас тюркских слов был скуден — спасибо прошлой жизни в теле казака, что-то осело в памяти. Плюс, слова, которые я уже успел освоить в этом пленном переходе. Я напряг слух, вылавливая знакомые звукосочетания из потока гортанной речи.

— … гяур живучий… нога зажила… — донеслось до меня.

— … базар близко… кормить надо… мёртвый — убыток… тощий — полцены…

Смысл услышанного подтвердил мою интуицию.

Нас откармливали. Как скот перед продажей. Товар должен иметь товарный вид. Тощие рабы стоят копейки, а если у пленника блестят глаза и есть жирок на ребрах, за него дадут хорошую цену перекупщики.

Чистый бизнес. И ничего личного.

Но это не точно.

Меня передёрнуло. Не от ночного холода, а от омерзения. Я ел это мясо, чтобы набраться сил, но понимание того, зачем мне его дают, отравляло каждый кусок. Я набивал брюхо, повышая свою капитализацию на невольничьем рынке.

Ночью мы лежали, прижавшись друг к другу спинами.

— Чуешь, есаул? — прошептал Данила. Голос его был тихим, ровным, лишённым всяких эмоций. — Так приятно морем тянет. Солью.

— Чую, — отозвался я, глядя в чёрное небо.

— Завтра, может, послезавтра уже точно будем знать… — продолжил он. — Либо к берегу, а там на отправку морем в Кафу. Ну либо погонят дальше — на базар в Гёзлев.

В его голосе не было страха. И надежды не было. Только усталое смирение человека, который принял свой жребий. Для него это был логичный финал.

А я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Хрен вам. Для меня это не точка. Это просто новый уровень в игре, где сложность выкрутили на максимум.

— Это ещё не конец, Данила, — прошептал я зло. — Это просто пересадка или поворот. Мы ещё повоюем.

Казак ничего не ответил, только вздохнул во сне. А ветер с моря усиливался, неся с собой запах свободы, которая теперь была от нас так мучительно близко и так бесконечно далеко.

* * *

Море всегда появляется внезапно, даже если ты знаешь, что оно где-то рядом. Мы ползли на этот последний, проклятый богом и людьми пологий холм битый час, глотая пыль и собственные проклятия. Ноги, стёртые в кровь, отказывались повиноваться, каждый шаг отдавался в раненой голени тупой, тягучей пульсацией. Но когда мы перевалили через гребень…

Земля просто кончилась.

Внизу, простираясь от края до края, сверкала синяя, невозможная бесконечность. Солнце, висящее в зените, дробилось в миллионах волн, слепило глаза, привыкшие к серой степной гамме.

В другой жизни, в другом времени, я бы сейчас замер, разинув рот от восторга. Вспомнил бы тех отчаянных парней из «Достучаться до небес», подумал бы о вечности, о солёном бризе и криках чаек. Романтика, мать её. Турагентство «Райский уголок». Но здесь и сейчас эта синева вызывала тошноту.

Это была не красота. Это была «ковровая дорожка» в ад.

Степь, какой бы жестокой она ни была, давала хоть призрачный шанс. В степи можно спрятаться в балке, уйти в камыши, затеряться. Здесь же раскинулась гигантская водяная решётка без прутьев. Последняя черта. За этой сверкающей гладью кончалась наша земля и начиналось то, откуда не возвращаются. Билет в один конец, и кондуктор уже прокомпостировал наши души.

Мой взгляд скользнул ближе к берегу.

Там, покачиваясь на мелкой ряби, стояли они. Несколько штук. Длинные, хищные, приземистые, словно морские многоножки, замершие перед броском. Косые паруса были свёрнуты на мачтах, напоминая сложенные крылья летучих мышей.

Османские галеры. Рабочие лошади Чёрного моря. Гробы для живых.

Вдоль низких бортов темнели ряды вёсельных портов, похожие на пустые глазницы. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри всё леденеет. Вот он, мой новый рабочий офис, мать его.

На берегу царил муравейник. Десятки, сотни людей — конные, пешие, в халатах, в доспехах, в лохмотьях. Пёстрые шатры, дымы костров, поднимающиеся столбами в безветренное небо. И над всем этим висел шум — многоголосый гул, в котором смешались окрики надсмотрщиков, ржание коней и лязг железа.

Но хуже всего был запах.

Ветер донёс его раньше, чем мы спустились. Это был не свежий морской бриз, воспетый поэтами. Пахло смолой, гниющими на жаре водорослями, нечистотами и потом. А ещё — концентрированным человеческим страданием. Этот дух въедался в ноздри, пропитывал одежду, оседал на коже липкой плёнкой. Так пахнет безнадёга.

Нас погнали вниз.

На песчаном пляже, истоптанном тысячью ног, уже шла сортировка. Мы были не людьми, мы были партией груза, прибывшей на логистический узел. С одной стороны — сырые, напуганные новички, с другой — уже отсортированные группы, готовые к погрузке.

Всё происходило деловито, без лишних эмоций. Отработанный веками конвейер.

К нашей группе подошли покупатели. Важные, степенные мужчины в дорогих халатах и пышных тюрбанах. Их бороды, крашенные хной, лиловели на солнце неестественным, рыжим огнём. В руках перебирали чётки — щёлк, щёлк, щёлк — успокаивающий ритм торга.

Они ходили вдоль рядов, словно выбирали коней на ярмарке, медленно, с ленивой уверенностью надменных господ, которым некуда спешить. Щупали бицепсы — грубо, с нажимом, словно проверяли не живую плоть, а кусок сырого мяса; пальцы впивались, оставляя тупую, ноющую боль. Бесцеремонно раздвигали губы, воняя пряностями и потом, проверяя зубы — дёргали за челюсть, как у скотины, не заботясь, больно или нет. Хлопали по бёдрам — резко, с оттяжкой, так что мышцы непроизвольно дёргались; проверяли крепость ног, пинали под колено, заставляя терять равновесие и тут же выпрямляться обратно, под окрик.

Никакой брезгливости. Люди дела. Им было плевать на нашу душу, их интересовала только выгода, которую можно из нас выжать, пока мы живы.

Очередь дошла и до меня…