Я слышал это слово днём, когда болтался, привязанный к седлу татарина. Тогда оно было просто звуком, частью враждебного фона. Теперь оно обрело вес, запах и форму. Я — не человек. Я — единица учёта. Потенциальная прибыль. Меня можно продать, обменять на оружие, загнать на галеры или просто прирезать, если я стану обузой.

Внутри поднялась горячая, мутная волна. Смесь бессильной ярости, отчаяния и того липкого ужаса, который накрывает, когда понимаешь окончательность катастрофы.

Какого чёрта⁈

Я — Семён! Я — есаул Тихоновского острога! Я на короткой ноге с князем Голицыным, я решал вопросы и жал руку боярину Шереметеву! Я торговался с лучшими купцами Москвы, я спал с Елизаветой Строгановой, одной из самых влиятельных женщин столицы! Я командовал десятками вооружённых людей в разных битвах, чёрт побери! Я громил турецкие обозы!

А теперь я сижу в грязи, связанный, как баран перед закланием, и боюсь пикнуть, чтобы не получить плетью по хребту.

Хотелось заорать. Встать, рвануть веревки, броситься на ограду, пусть пристрелят, пусть зарубят — только не это унизительное ожидание своей участи в скотском загоне. Кровь стучала в висках набатом.

Стоп.

Замереть.

Паника — это смерть. Эмоции сейчас — роскошь, которую я не могу себе позволить. Если я поддамся истерике, меня просто забьют до смерти палками и нагайками, как бешеную собаку, чтобы не портил товарный вид остальным.

Я закрыл глаза и сделал вдох. Медленный. Глубокий. Сквозь боль в рёбрах.

Один…

Я вспомнил тренировки по айкидо в той, другой жизни. Зал, татами, наставления сенсея. Контроль дыхания.

Два…

Воздух наполнил лёгкие, вытесняя панический туман.

Три…

Сердце замедлило бешеный ритм.

Четыре…

Я открыл глаза. Мир не изменился. Та же грязь, те же стоны, те же мрачные силуэты охраны. Но изменился я. Ярость ушла вглубь, свернулась там холодной пружиной. Голова прояснилась.

Я жив. У меня есть руки, пусть и связанные. У меня есть голова, которая всё ещё способна варить, а не только принимать удары плетью. Я вижу, я слышу, я анализирую.

Пока я способен думать, я не скот. Я — диверсант в тылу врага. Временно ограниченный в возможностях, но крайне опасный.

— Ясырь, говоришь, дед? — прошептал я, и губы мои тронула злая усмешка. — Ну, посмотрим ещё, кто кого продаст.

Старик глянул на меня удивлённо, но промолчал. А я начал изучать периметр, отмечая смены караула и пытаясь найти слабые места в вязке узлов.

* * *

— Данилой меня зовут, — шепот мужика рядом со мной был едва слышен, словно шорох сухой листвы по камню. — В дозоре мы были вчетвером.

Он говорил скупо, с трудом ворочая распухшим языком, глотая окончания слов. Видно было, что каждое движение челюстью даётся ему с трудом — видимо, приложили чем-то увесистым по скуле, когда вязали. Но я слушал внимательно, ловя каждый звук. Информация — это единственное оружие, которое у меня осталось.

— Сглупили мы, брат, — выдохнул Данила. — Ох, как сглупили… Жара стояла, кони притомились. Решили к воде спуститься, напоить животину. А они, ироды, там в камышах сидели. Ждали.

Он замолчал, сглотнув вязкую слюну. В его голосе не было ни жалобы, ни злости, только какая-то опустошённая, сухая констатация факта. Так говорят о сгоревшей хате, когда угли уже остыли и плакать поздно.

— Сеньку с Мыколой сразу положили, — продолжил он после паузы. — Из луков, в упор. Они и за сабли взяться не успели. А Пахом… Пахом старшим был. Как увидел, что дело дрянь, крикнул мне: «Уходи!», а сам коня намёт пустил, хотел прорваться.

Я представил эту картину. Жаркий полдень, щебетание птиц, плеск воды — и вдруг свист стрел, рвущий тишину.

— Не ушёл? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Куда там, — Данила криво усмехнулся, и на губе у него лопнула корка, выступила темная бусина крови. — Стрела его догнала. В спину, под лопатку. Он еще полз шагов двадцать, землю грёб… А потом лёг и не встал. А меня… меня живьем взяли. Петлёй за шею сдёрнули, окаянные. Как куль с мукой.

Его рассказ, простой и страшный в своей обыденности, эхом отозвался во мне. Трое его людей. Четверо моих добровольцев в той проклятой ложбине. Доблестные мёртвые бойцы, которых даже похоронить некому, останутся кормить воронье и степных лисиц. Смерть в степи одинакова для всех.

— А ты сам-то откуда будешь, казак? — Данила покосился на меня здоровым глазом. — По говору вроде нашенский, а зипун на тебе… то есть то, что от него осталось… сукно богатое. Не простого десятка птица?

Я помолчал секунду, раздумывая, стоит ли открываться. Но какой смысл таиться в яме с дерьмом? Здесь мы все равны перед кнутом.

— Семён я, — ответил тихо. — Есаул из Тихоновского острога.

В темноте было заметно, как расширились глаза соседа. Он даже приподнялся немного, забыв про боль, и вгляделся в мое лицо, силясь разглядеть черты сквозь грязь и кровоподтеки.

— Тихоновский? — переспросил он с придыханием. — Это тот самый, что недалеко от Волчьей Балки? Это ты тот есаул, про которого молва ходит? Который и от поносной хвори всех спас и осаду турок несколько месяцев назад побил хитростью, огнём да острыми железяками в траве?

Слава, оказывается, бежит впереди паровоза, даже если паровоз еще не изобрели. Слухи в степи разносятся быстрее ветра. Приятно? Пожалуй. Только сейчас эта слава грела не больше, чем дырявый кафтан в мороз.

— Побил, — прохрипел я, чувствуя, как горечь подступает к горлу. — Побил, Данила. А теперь вот сам побитый лежу, как пёс шелудивый. Довоевался, братец.

Данила опустился на солому, прилёг. Помолчал немного, переваривая услышанное.

— Чудны дела на свете, — пробормотал он. — Значит, правду бают. А я-то думал, брешут люди про есаула, что из ничего войско создал. А оно вон как… Выходит, доля у нас одна теперь, есаул. Только тебе она горше.

— Это почему же? — удивился я.

— А потому, — Данила сплюнул кровь в сторону. — Я-то человек маленький, по земле ходил. Мне падать невысоко было. А ты с высоты рухнул. Тебе больнее. Вчера ты барин почти, атаманам ровня, а сегодня — ясырь, кусок мяса, что на веревке тащат. Обидно это. Душа горит.

Он был прав, черт возьми. Простой мужик, а зрил в самый корень. Мое эго, раздутое московскими успехами и победами, сейчас корчилось в муках, раздавленное татарским сапогом. Но я не стал спорить.

Я приподнял голову, стараясь охватить взглядом весь загон. Глаза уже окончательно привыкли к темноте, и я мог различить масштабы нашего бедствия.

Это был не случайный налет. Не мелкая шайка, решившая пощипать окраины.

Вокруг нас, вповалку, лежали десятки человек. Казаки, селяне в домотканых рубахах, подростки. В дальнем углу, сбившись в кучу, сидели бабы — человек пять, не меньше. Тихие, напуганные до оцепенения, они даже не плакали, только вздрагивали, когда снаружи фыркала лошадь.

Видимо, татары шли широким бреднем. Как старательные хозяева во время сенокоса.

— Не просто набег это, — сказал я, скорее себе, чем Даниле. — Они степь чешут, как гребнем. Выгребают всё живое.

— Истинно так, — подтвердил сосед. — Сказывали мужики, которых вчера пригнали: чамбулы идут один за другим. Сотни всадников. Жгут хутора, скот угоняют, людей вяжут. Говорят, сам хан крымский велел казну полнить.

Экономика крови. Люди — живая валюта у варваров, которая ценится везде. И от этого понимания становилось душно.

— Куда нас ведут, как думаешь? — спросил я, хотя ответ уже стучал в висках набатом.

Данила пожал плечами.

— Куда-куда… В Гёзлев, вестимо. Али к морю, а там уже в Кафу. Там торг большой, там купцы заморские.

Кафа (Феодосия). Гёзлев (Евпатория).

Названия курортных территорий из будущего. Пляжи, чебуреки, тёплое море.

Здесь и сейчас эти слова звучали как приговор. «Врата ада» — так называли Кафу пленники. Крупнейший невольничий рынок Востока. Место, где человека превращают в вещь окончательно и бесповоротно. Причём вещь легкозаменяемая — это было очень важно понимать.

Память услужливо подкинула картинки из исторических книг: ряды полуголых людей на площади, сальные взгляды перекупщиков, ощупывающих мышцы и зубы, крики разлучаемых матерей и детей… И галеры. Самое страшное. Если попадешь на турецкую галеру гребцом — считай, умер. Просто агония растянется на пару лет. Прикованный к банке, под палящим солнцем, в собственных испражнениях, под ударами бича надсмотрщика. Жизнь, которая стоит дешевле весла.

По спине пробежал холодок, и это был не ночной ветер.

— Не боись, сынок, — вдруг проскрипел тот самый дедок, похожий на мумию, лежащий с другой стороны от меня. Он, кажется, не спал, слушал наш разговор. — Бог не выдаст.

— Свинья не съест? — мрачно отозвался я поговоркой.

— Не в том суть, — старик пожевал губами. — До моря еще дойти надо. Путь неблизкий, степь широкая. А коли будем выданы ворогам совсем… так тоже не беда. На том свете, сынок, татар нету. И цепей нету. Там воля.

Вот оно что. Старик не на спасение надеялся. Он смерти ждал как избавления. Логика железная: лучше сдохнуть в степи от ножа или голода, чем гнить на галерах. Оптимизм висельника.

Я не стал ему отвечать. Я не хотел умирать — хотел жить, черт возьми.

Я перевернулся на спину, глядя в бездонное черное небо, усыпанное звездами. Оно было таким же, как вчера, когда я лежал у костра свободным человеком и мечтал о доме. Равнодушная красота космоса.

Мысли, сделав круг, вернулись к главному.

Бугай.

Где он сейчас? Дойдёт ли до нашего гарнизона?

Если Бугай прорвался, если отразил атаку, если спасительный груз — порох с селитрой, свинец, драгоценные фальконеты с ядрами— доедет до острога, значит, всё это было не зря. Значит, моя глупая, позорная, грязная ситуация имеет смысл. Я купил время. Я заплатил собой и четверыми отважными бойцами за безопасность Тихоновского и ближайших хуторов. Сделка дерьмовая для меня лично, но выгодная для общего дела.

«Довези, Бугай, — мысленно взмолился я, сжимая кулаки за спиной. — Довези, ради всего святого. Не дай мне сдохнуть здесь просто так, занюханным дураком».

Грудь сдавило. Я почувствовал приятное тепло амулета на груди.

Белла.

Она не простит, если я сдамся. Она, дикая дочь степи, будет ждать до последнего. Она будет вглядываться в горизонт… до последнего дня.

Сон накатил внезапно, словно кто-то набросил на голову ватное, мелатониновое одеяло. Организм, истерзанный боем, ранами и переходом, просто выключил рубильник, требуя перезарядки. Без сновидений, без кошмаров. Просто темнота.

Последнее, что я помнил — это мысль: «Я ещё поторгуюсь, султан. Я ещё очень дорого себя продам».

* * *

Рассвет пришел не с пением птиц и не с ласковым лучом солнца. Он обрушился на нас ударом плети.

Я спал, провалившись в черное забытье, когда грубый пинок в бок вышиб из легких воздух вместе с остатками сна.

— Хап! Хап! Тур! — гортанный крик над ухом разорвал утреннюю тишину.

«Шевелись! Поднимайся!» — как я узнал позже.

Я открыл глаза. Надо мной нависал скуластый татарин, уже занесший короткую нагайку для второго удара. Медлить не рекомендовалось. Стиснув зубы так, что заныли желваки, я подобрал под себя ноги. Правая голень отозвалась вспышкой боли, горячей и злой, словно туда плеснули кипятка, но нога держала: кость и крупные сосуды, к счастью, задеты не были. Я оперся руками о землю, покрытую инеем, и рывком поднял себя в вертикальное положение.

Вокруг творилось то же самое. Караульные ходили вдоль периметра загона, не стесняясь в средствах. Тех, кто замешкался или не имел сил встать сразу, «бодрили» древками копий и ударами сапог. Били, не жалея сил — это явно доставляло им удовольствие. Стоны, глухие звуки ударов по живому телу, хриплая брань — утро в аду началось по расписанию.

Ко мне подошел еще один степняк. Этот выглядел старше, лицо изрезано морщинами, в ухе болталась медная серьга. Он не стал бить. Просто ткнул пальцем в мою перевязанную ногу и что-то буркнул. Видимо, я представлял собой ценный актив, требующий техобслуживания.

Он присел на корточки, резким движением задрал остатки моей штанины. Грязная тряпка, присохшая к ране, была сорвана без всякого пиетета. Я зашипел, втянув воздух сквозь сжатые зубы, когда корка крови оторвалась вместе с тканью. Мои глаза прослезились.

Татарин достал с пояса кожаную флягу, выдернул пробку. В нос ударил кислый запах то ли дешевого вина, то ли уксуса. Жидкость полилась на рану, вымывая грязь и заставляя меня сжать пальцы в кулаки до боли. Щипало немилосердно. Следом на ногу шлепнулась свежая, грубая тряпица, густо намазанная каким-то вонючим жиром (или мазью) с какой-то толчёной травой. Повязку он затянул туго, профессионально.

Никакого сострадания в его действиях не было. Чистая прагматика. Хромая лошадь в обозе — обуза, но хромой раб, если он крепок в плечах и молод, еще может принести прибыль. Меня готовили к эксплуатации, а не к лечению.

— Юр! Пошёл! — скомандовал он, тыча пальцем в сторону формирующейся колонны.

Нас начали выстраивать.

Вчерашняя вольница кончилась. Руки нам теперь вязали спереди — видимо, чтобы мы могли держать равновесие и не падать лишний раз на марше. Но вот шея… На шею каждому накинули петлю из сыромятной кожи. Длинная, прочная верёвка проходила от одного пленника к другому, а конец её был привязан к седлу всадника. Без постоянного тугого удушения, но для контроля.

Пять или шесть человек в одной связке на одного конного. Живая цепь с дистанцией между пленными метра полтора.

Я скосил глаза. Прямо передо мной стоял Данила. Лицо его было серым, губы потрескались, но в глазах еще теплилась жизнь. Это была маленькая, крохотная удача посреди океана дерьма — чувствовать рядом локоть того, кто тебя знает, кто не чужой. Пусть и «не чужой» всего несколько часов.

Сам я был замыкающим в нашей связке.

В животе заурчало, требовательно и жалко. Организм, несмотря на стресс, требовал топлива.

Татары завтракали прямо в седлах. Они доставали из седельных сумок полоски сушеного мяса, жесткого, как подошва, и меланхолично жевали, запивая чем-то белым из бурдюков. Запах сушёной конины и кислого кумыса поплыл над степью, дразня ноздри.

Мы стояли и глотали пыль пополам с вязкой слюной. Ни крошки хлеба, ни капли воды для «ясыря» предусмотрено не было. Кормить нас, видимо, собирались только тогда, когда мы докажем, что способны пройти дневной переход. Или не собирались вовсе.

— Хайда! — пронеслось над колонной.

Кони тронулись. Петли натянулись, впиваясь в горло.

Мы пошли.

Сначала шаг был ровным, но всадники почти сразу перешли на ту особенную, спорую иноходь степных лошадей, которая для пешего человека — сущая мука. Приходилось почти бежать, сбивая дыхание. Сыромятная петля на шее работала безотказно: стоило чуть замедлиться, как она дергала, пережимая гортань и заставляя хрипеть.

Солнце поднималось выше, заливая мир безжалостным светом.

Я смотрел на степь под ногами. Еще недавно, сидя на облучке телеги, я любовался этими просторами, вдыхал полынный дух и чувствовал себя хозяином жизни. Сейчас этот пейзаж вызывал ненависть.

Степь изменилась. Она больше не была домом. Она стала тюрьмой. Идеальной тюрьмой, где не нужны решетки и кандалы. Куда ты побежишь? Впереди — сотни верст пустоты, позади — то же самое. И везде — они. Быстрые, сытые, на конях. Пешему здесь не уйти. Тем более — с раненой ногой. Горизонт давил своей бесконечностью, равнодушно взирая на нашу цепочку, похожую на вереницу муравьев, которых тащит на ниточке злой ребенок.

К полудню жара стала невыносимой. Пот заливал глаза, разъедая кожу, рана на ноге пульсировала в такт сердцу. Силы уходили. Сказывалась потеря крови и бессонная ночь.

Я споткнулся. Сапог зацепился за край сусликовой норы.

Равновесие изменило мне. Я взмахнул связанными руками, пытаясь удержаться, но земля неумолимо рванулась навстречу. Жёстко приземлился на четвереньки, прямо на колени и локти.

Всадник не остановился.

Изнурённого Данилу дёрнуло за шею в мою сторону.

Верёвка на шее натянулась струной. Меня дёрнуло вперёд, протащив несколько шагов на коленях по жёсткой, как наждак, земле. Сухой прошлогодний ковыль резал кожу ног, мелкие камни впивались в ладони, пыль дорожная пыль оседала во рту. Я пытался сгруппироваться, чтобы хоть как-то дышать, но петля душила, перекрывая кислород.

Мир сузился до предсмертных пятен перед глазами.

«Вот и всё, есаул?» — подумал я, и сердце сжалось…