Началась рубка.

Не та, что показывают в кино, с красивыми фехтовальными па и благородными выпадами. Нет. Это была грязная, мокрая, хрипящая работа мясников. Здесь били чем попало — клинком, эфесом, коленом, лбами., зубами.

Я увернулся от удара сверху, перекатился по острым камням, сдирая кожу. Использовал каждый выступ русла, каждый чертов куст тёрна как укрытие. Кто-то налетел на меня сбоку — я рубанул наотмашь, не глядя, чувствуя, как сталь вгрызается во что-то податливое. Брызнуло горячим в лицо.

Кровь.

Своя? Чужая? Не разобрать.

Моя сабля стала красной по самую гарду. Рукав кафтана превратился в лохмотья. По руке текло что-то тёплое и липкое, но боли я не чувствовал — боевое возбуждение глушило всё, превращая тело в боевую машину, где есть только рефлексы: увидеть, уклониться, ударить. Убить. Выжить.

Михей стоял справа от меня, пытаясь перезаряжать свою пищаль с той крестьянской основательностью, с какой обычно вбивают клинья в колун. Я хотел крикнуть ему, чтобы пригнулся, но воздух в легких сгорел без остатка.

Свист. Сухой, резкий, как удар хлыста.

Михей дернулся. Стрела вошла ему в шею сбоку, прямо над ключицей, пробив мягкие ткани и, видимо, задев артерию. Он не вскрикнул. Просто глаза его удивленно расширились, пищаль выскользнула из ослабевших пальцев и звякнула о камни. Сразу же он повалился на бок молча, захлебываясь темной, пузырящейся кровью, которая толчками выплескивалась из раны.

Следом рухнул наш правый фланг.

Молодой боец Гришка возился с шомполом, надеясь ещё выстрелить из пищали. Он замешкался всего на долю секунды, но в ближнем бою время измеряется ударами сердца, и это сердце стало для него последним. Рослый степняк перемахнул через валун и с размаху опустил саблю на шапку парня.

Хруст. Противный, влажный звук ломающейся кости, перекрывший даже звон стали. Татарский клинок рассёк шапку и череп, Гришка рухнул сразу. Я увидел это краем глаза, отбиваясь от наседающего на меня противника, и почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Словно лопнула струна, державшая эту безнадежную оборону.

Нас оставалось трое. Потом двое.

Третий мой боец, Пётр, прикрывавший спину, вдруг согнулся. Две стрелы торчали из него оперением наружу — одна в груди, другая чуть ниже, в животе. Он еще пытался устоять, цепляясь свободной рукой за воздух, другой сжимая саблю, но ноги отказали. Он медленно, почти аккуратно осел на землю, прислонившись спиной к шершавому боку валуна. Голова его свесилась на грудь, и он затих, будто просто решил присесть перекурить посреди этой бойни.

Последний… Четвертый, Андрей, дрался как чёрт. Он вертелся волчком, рубил направо и налево, не подпуская к себе врагов, но их было слишком много. Двое татар, улучив момент, прыгнули на него с разных сторон, сбили с ног, стащили с камня. Его шапка слетела. Сверкнул нож.

Крик Андрея, полный животного ужаса и ярости, оборвался бульканьем, когда лезвие прошлось по горлу.

Но на этом всё не кончилось. Один из степняков, оскалившись, снова замахнулся саблей и коротким рубящим ударом отсёк голову. Он тут же нагнулся, схватил голову за волосы и вскинул её высоко над собой. Глаза его горели безумным пламенем, из его груди вырвался хриплый, торжествующий рык — дикий, хищный, звериный.

«Варвары сраные», — подумал я, понимая, что остался один против таких вот дикарей.

Вокруг валялись тела — мои парни вперемешку с порубленными степняками. Воздух в ложбине сгустился, став вязким от запаха свежей крови, сгоревшего пороха и кислого конского пота. Было жарко, но меня бил озноб.

Я стоял в центре каменистого пятачка. Сабля в правой руке, нож в левой. Рукав изодран, по плечу текла кровь, но я этого почти не замечал.

Кольцо всадников и пеших вражин сжалось.

Они больше не атаковали лавой. Они кружили, неторопливо, смакуя момент, как стая волков, загнавшая лося. Я видел их лица — детально, чётко, словно через стекло с большим увеличением. Скуластые, темные от степного ветра и жёсткого солнца рожи. Узкие глаза блестели азартом и предвкушением. Они не спешили добивать. Я был для них как беспомощная добыча, игрушка.

Один из них что-то гортанно крикнул.

Стрела ударила меня в правую голень. Кость уцелела, но боль прошила ногу от пятки до паха раскалённым прутом. Я зарычал, колено подогнулось, но я устоял, перенеся вес на левую ногу.

Следом плеть хлёстко впилась в левое бедро.

Они били по ногам. Намеренно. И злорадно смеялись. Им не нужен был труп, им нужно было тело, которое не сможет бежать.

— Гниды! — выдохнул я, сплевывая кровь на камни. — Ну, идите сюда! Кто первый⁈

В воздухе свистнуло.

Аркан.

Тонкая волосяная петля летела мне на плечи. Рефлексы, вбитые тренировками с Бугаем и десятками стычек, сработали быстрее мысли. Я взмахнул саблей, перерубая верёвку на лету. Обрубок бессильно упал в пыль.

Второй аркан я сбросил резким движением плеча, уклонившись в сторону.

Но их было слишком много на меня одного. Да и я — не Джон Уик. Они работали слаженно, как загонщики. Третья петля захлестнула шею. Рывок был таким, что у меня хрустнула шея. Дыхание перекрыло. Меня рванули назад, травмированные ноги не удержали, и я повалился на спину, хрипя и скребя пальцами по каменистому дну оврага.

Сабля вылетела из руки, звякнув о камень.

Я вцепился левой рукой, в которой еще был зажат нож, в веревку на шее, пытаясь ослабить удавку. В глазах темнело, красные круги плыли перед взором.

Четвертый аркан поймал мое правое запястье. Всадник дал шпоры коню, и мою руку дернуло так, что плечо едва не вылетело из сустава. Я завыл от боли, но продолжал полосовать ножом воздух, пытаясь дотянуться до веревки. Лезвие перепилило волосяной жгут — рука освободилась.

Но это был конец.

Пятый, шестой… Веревки опутывали меня, как паутина муху. Петля захлестнула обе ноги, еще одна впилась в левое предплечье. Меня растянули, как лягушку на лабораторном столе. Кони пятились, натягивая арканы.

Меня потащило по камням. Острые выступы драли спину, одежду, кожу. Мир превратился в калейдоскоп боли, пыли и неба.

Я еще пытался сопротивляться — дергался, рычал, извивался ужом, пытаясь дотянуться зубами хоть до чего-нибудь, но силы были неравны. Веревки впились в мясо, обездвиживая надёжнее любых кандалов.

Через минуту всё кончилось. Я лежал на спине, распятый арканами, глядя в равнодушное, безоблачное небо. Оно было таким чистым, таким спокойным, что это казалось издевательством.

Надо мной нависла тень.

В поле зрения появилось лицо. Бородатое, широкое, обрамленное кожаным шлемом с проржавевшей бармицей. В ухе татарина покачивалась золотая серьга. Он смотрел на меня сверху вниз без злобы, без ненависти. Так смотрят на удачный товар. Он цокнул языком, разглядывая меня, как барышник рассматривает зубы жеребца на ярмарке.

— Яхши, — буркнул он.

Его рука поднялась. Я увидел короткую плеть с толстой, окованной металлом рукоятью.

Удар пришелся точно в висок.

Не было боли. Просто мир мгновенно взорвался снопом ослепительно-белых искр, а потом схлопнулся в чёрную точку. Звуки исчезли.

Последним, что я почувствовал, прежде чем провалиться в небытие, был костяной амулет под рубахой. Он словно давил на грудь, теплый, почти горячий.

Белла…

Темнота накрыла меня мягким, плотным одеялом.

* * *

Сознание возвращалось урывками, накатывало мутными, душными волнами, словно кто-то крутил ручку настройки на старом, еще советском радиоприемнике. Шипение, треск помех, мгновение чистого звука — и снова провал в чёрную яму.

Сначала пришла боль. Она не имела центра. Она была везде. Казалось, меня пропустили через мясорубку, а потом наспех собрали, забыв половину деталей. Но громче всего визжала правая голень. Там, куда попала стрела, теперь пульсировал раскаленный свинцовый шар. Каждый шаг коня отдавался в ноге вспышкой, от которой хотелось выть, но горло перехватило сухим спазмом.

Меня мотало из стороны в сторону, как мешок с отрубями. Лицо периодически утыкалось во что-то жёсткое, шершавое, пахнущее застарелым потом и степной пылью. Спина всадника. Я был притянут к нему, сидя позади, привязан так хитро и плотно, что не шелохнуться. Руки заведены за спину, и грубая волосяная веревка впилась в запястья, кажется, до самой кости. Крови я не чувствовал — кисти давно онемели.

Нос уловил новый запах, перебивший даже вонь немытого тела впереди сидящего. Кислая, резкая вонь. Рвота. Моя собственная. Весь перед зипуна был заляпан ею. Видимо, организм, не выдержав болевого шока и тряски, вывернуло наизнанку, пока я болтался в беспамятстве. Унизительно. Но, с другой стороны, живой организм блюет, мертвый — нет. Значит, еще поскрипим.

Мир вокруг гудел. Это не был ветер. Это были голоса. Десятки глоток, переговаривающихся на гортанном, лающем наречии. Тюркская речь. Я не понимал смысла фраз, но отдельные слова вылетали из общего гула, как искры из костра, и больно жалили сознание.

«Ясырь».

«Урус».

«Бакшиш».

Знакомые словечки. Старики в остроге Тихоновском часто их поминали.

Добыча… вроде.

Русский.

Подарок. Или взятка.

Сейчас я был и тем, и другим, и третьим. Валюта. Ходячий (точнее, висячий) капитал.

Я попытался приподнять голову. Шея хрустнула, словно заржавевший шарнир. Глаза с трудом разлепились, выхватывая кусок пыльного неба и крупы лошадиных задниц, идущих рядом.

В ту же секунду затылок обожгло. Короткий, хлёсткий удар плетью.

Искры из глаз посыпались такие, что на миг стало светло, как днем. Боль прошила череп до самых зубов.

— Тыныч! — рявкнул кто-то сзади, совсем рядом.

Голос был равнодушным, хозяйским. Так прикрикивают на шелудивого пса, который возится не вовремя. «Не дёргайся». Это слово я знал. Урок усвоен.

Голова безвольно упала обратно на потную спину моего «извозчика». Сил держать её не осталось. Гул в ушах усилился, превращаясь в набат. Тело стало ватным, чужим, словно налитым свинцом. Я снова начал проваливаться, но на этот раз не в черноту, а в какую-то серую, вязкую хмарь. Полузабытье.

Картинки поплыли перед глазами. Яркие, дерганые, как в плохом кино.

Вот широкая, надежная спина Бугая, удаляющаяся к лесу. Пыль из-под копыт его мерина. Он даже не оглянулся. Правильно сделал.

Вот Белла. Её глаза — два черных омута. Она смеется, запрокинув голову, и монисто на её шее звенит серебром.

Тут же, без перехода — Елизавета. Полумрак московской горницы, запах пчелиного воска свечей и дорогих духов. Она протягивает мне кубок с вином, и пальцы её унизаны перстнями. Холодные пальцы. Горячее вино.

Захар. Стоит, прилаживая к культе свой жуткий крюк, и ухмыляется: «Ничего, батя, мы еще повоюем. Держись!»

Тихон Петрович. Мертвый. Лежит на земле, раскинув руки, а в кулаке намертво зажат окровавленный пернач. Смотрит в небо стеклянным взглядом, и в выражении лица его — укор.

Смеющийся мальчонка на дороге. Жует сухарь, размазывая грязь по щекам, и щурится от солнца.

Рэй Донован, одной рукой пьющий виски из «тумблера», а другой наставляющий ствол в мою сторону.

И — самое первое воспоминание. То поле. Битва, которой я не видел, но в которой «родился». Мародёр с обломком хозяйственного тесака, склонившийся надо мной. Грязь, вкус крови во рту, запах смерти.

Злой смешок булькнул где-то в груди, отдавшись болью в ребрах.

Забавно. Круг замкнулся. Или спираль сделала очередной виток вниз, в преисподнюю? Моя новая жизнь началась с того, что я валялся мордой в грязи. Среди трупов.

И вот снова приехали.

Я — мордой в потную грязную спину врага, связанный как баран, которого везут на Курбан-байрам. Живой труп. Семён-попаданец, есаул, спаситель острога и потерявшихся женских душ… Кусок мяса на татарском седле.

Я не сдержался и застонал. Хрипло, жалко.

Реакция последовала мгновенно. Очередной удар рукояткой плети по голове выбил практически все остатки сознания, как пробку из бутылки.

Тьма навалилась разом. Мягкая. Плотная. Уютная.

Тело обмякло, повисая на веревках. Мышцы расслабились, отпуская боль. Хорошо. Пусть везут.

В угасающем мозгу, на самой кромке небытия, билась одна-единственная мысль. Четкая, холодная, практичная.

Я дорог.

Я слишком дорого стою, чтобы просто сгинуть в степи. Бугай дойдет. Он пригонит обоз, выгрузит наши припасы, пристроит временно в остроге и груз Лизы, для безопасности, одновременно поднимая на уши всех наших. Он перевернет степь. Белла перегрызет глотки, но найдет след.

Елизавета, фон Визин, узнав, поднимут свои связи.

Мои люди меня не бросят.

Я — ценный актив.

Я уцепился за эту мысль, как утопающий хватается за скользкое, мокрое бревно посреди шторма. Пока меня ищут — я жив.

Сознание окончательно погасло.

* * *

Первым, ещё до того, как открылись глаза, пришло понимание холода. Это был не тот бодрящий утренний морозец, что заставляет кровь бежать быстрее, а стылая, пробирающая до костей сырость степной ночи. Она вползала под изодранный зипун, касалась кожи липкими пальцами, напоминая, что тепло осталось в другой жизни. От земли несло прелой травой и мочой, а где-то вдалеке, на границе слышимости, уютно и недосягаемо потрескивал костёр.

Я лежал на боку, скрючившись, как эмбрион-переросток. Попытался пошевелить руками — и тут же уткнулся в жесткую реальность. Кисти заведены за спину и стянуты. Но не намертво к туловищу. Ноги, к счастью, оставили свободными, только вот толку от этого было чуть. Правая голень пульсировала тупой, горячей болью, словно туда загнали раскалённый гвоздь. Однако, стрела, очевидно, отсутствовала. Повязка, наложенная кем-то наспех, промокла и задубела. Бежать с таким ранением — верный способ сдохнуть через метров пятьдесят.

С трудом разлепив веки, я уставился в темноту, постепенно начиная различать объекты в поле видимости.

Мир вокруг напоминал полотно безумного художника, решившего изобразить адский лепрозорий. Тела. Десятки тел. Люди лежали вповалку, плотно, согревая друг друга своими боками, как стадо овец в загоне. Дыхание спящих сливалось в единый гул, прерываемый то хриплым стоном, то бормотанием, в котором мешались молитвы и проклятия. Кто-то храпел тем надрывным, нездоровым сном, который приходит лишь к смертельно измотанным людям.

Надо было сесть.

Эта простая мысль показалась моему организму чудовищной наглостью. Стоило лишь напрячь пресс, как мышцы отозвались воплем. Каждая связка, каждое сухожилие ныли, напоминая о том, как меня волокли по камням и вязали арканами, как лупили плетью Я стиснул зубы так, что в челюсти хрустнуло, и рывком, перекатившись через бедро здоровой ноги, принял сидячее положение. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные круги, но я удержался.

Осмотрелся.

Верёвки от всех нас тянулись к вбитым в землю кольям. Словно собак на цепь посадили.

И мы были именно там, где я и предполагал. В загоне. Жиденькая на вид ограда из кривых жердей, усиленная натянутыми между ними… эмм… арканами вроде. Конструкция хлипкая, любой здоровый мужик плечом вынесет, но психологически давящая. Да и не убежишь далеко. За хрупким периметром во тьме маячили силуэты. Конные. Они сидели в сёдлах неподвижно, как изваяния, и только редкое фырканье лошадей выдавало в них живых существ. Караул бдил.

Рядом завозилась бесформенная куча тряпья. От неё отделилась лохматая голова. Мужик средних лет, повернувшись ко мне, приподнялся на локте. В скудном свете звёзд его лицо казалось маской из синяков и запёкшейся крови, борода слиплась бурыми сосульками. Он смотрел на меня из-под опухших, налитых чернотой век с какой-то странной смесью жалости и настороженности.

— Братец… — кое-как выдавил я из пересохшего горла; язык казался шершавым наждаком. — Где мы? Что случилось?

Реакция соседа была мгновенной. Он дёрнулся, словно его ударили, и приложил грязный палец к разбитым в мясо губам.

— Тише ты, дурень! — шикнул он едва слышно. — Жить надоело? За разговоры плети дают. Сразу, без разбору. А могут и того хуже — калёным железом приласкать. Татары шума не любят.

Мы замерли, глядя друг на друга. Огрызки человеческих судеб, выброшенных на обочину истории. Говорили мы теперь одними губами, как заговорщики в подземелье, внимательно прислушиваясь к скрипу сёдел за оградой.

— Кто такие? — одними губами спросил я.

— Полоняники мы. С хуторов, что под Ельцом. Кого в поле взяли, кого с дозора, кого с хаты выволокли, — так же тихо ответил мужик, опасливо косясь на ближайшего всадника. — Тебя-то где сцапали? Видать, крепко мяли, раз одежа такая… справная была.

Одежда. Я глянул на свой зипун. Лохмотья.

С другой стороны от вбитого кола послышалось шуршание. Сухой, жилистый старик, похожий на мумифицированного святого, медленно повернул голову в нашу сторону. Глаза у него в темноте блестели лихорадочно, но разумно.

— Ясырь ты теперь, казак, — проскрипел он голосом, похожим на звук трения камня о камень. — Как и мы все. Товар живой.

Слово ударило под дых сильнее, чем копыто коня.

Ясырь…