Но времени на скорбь не было.

— Они нас видели? — задал я главный вопрос.

Митька поднял на меня взгляд. В нём читался приговор.

— Видели, есаул. Точно видели. Один из ихних, на пегом жеребце, сразу назад рванул. Ещё до свалки. Поскакал, как ошпаренный, на юго-восток. К основным, видать.

Мир вокруг качнулся. Жара, запах полыни, скрип телег — всё это вдруг стало нереальным, картонным. Реальным остался только этот факт: нас засекли.

Татары знают.

Они знают, где мы. Они прикинут по пыли и следу, сколько нас. Они видят, куда мы прёмся.

Фактор внезапности, на который я так рассчитывал, испарился, как роса на солнце. Мы больше не невидимки. Мы — жирная, медленная гусеница, ползущая по тарелке перед голодным филином.

К нам подлетел Фрол. Увидел окровавленного Макара, услышал последние слова Митьки. Лицо у старшего охраны стало серым, как дорожная пыль. Губы затряслись.

— Семён… — просипел он. — Что делать-то? Засекли нас. Сейчас налетят, окружат! Ты бывалый в степных боях. Говори!

Охранники и возчики заволновались. Ропот пошёл по строю, как огонь по сухому сену. Люди начали оглядываться, хвататься за поводья. Страх — липкая, заразная дрянь.

Я обвёл всех взглядом.

— Нужно понимать здесь и сейчас! Ежели возы бросим — может, шкуры свои сейчас и спасём, да потом всё равно сдохнем. Татары с добычей уйдут, а мы кем будем? Беглецами? Трусами, что предали тех, кто на нас полагается? От такого бесчестья никому уже не отмыться.

— Об этом разговора и нет, — возмутился Фрол. Рядом стоявший Ермолай кивнул в знак согласия.

Бугай, молчавший до этого, сплюнул и положил руку на рукоять клевца.

— Да, дело батя говорит. Не по-служивому это — доверенное добро бросать.

Я начал считать. Быстро, как калькулятор.

Если татары пустят лёгкую конницу, быстрый разъезд, они будут здесь часа через три, максимум четыре. Телеги по такой жаре и грунту делают версты три-четыре в час. Верховой — в два, а то и в три раза быстрее, а у татар всегда есть кони сменные.

Мы не уйдём. В открытом поле, при таком соотношении скоростей, нас догонят, окружат и начнут бить из луков с дистанции. Мы даже ответить толком не сможем — пищали недалеко бьют, а фальконеты пока развернёшь…

Бой в поле — смерть. Оборона табором — отложенная смерть (вода кончится через два дня).

Выход был один. Жестокий. Кровавый. Но единственный.

Кто-то должен остаться.

Кто-то должен стать костью в горле у погони. Заставить их спешиться, развернуться в боевой порядок, потерять время. Дать каравану те самые спасительные часы, чтобы уйти к лесистым холмам на западе, где коннице не разгуляться.

Я огляделся.

В паре вёрст позади мы проезжали овражек. Неглубокий, с каменистым, осыпающимся краем, поросшим жёстким терновником. Гнилое место. Узкое. Но для отвлечения малой группой — лучше не придумаешь. Если занять там позицию, сделать завал из кустарника и колючего терна… Можно продержаться. Час. Два. Может, даже дольше, если повезёт. Пытаясь отступать вглубь в темноте. Крайне рискованная затея, но иного выбора не было, чтобы уберечь обоз.

В голове щёлкнул переключатель. План оформился чёткий, острый и холодный, как лезвие ножа.

Нужна приманка. Группа отважных.

Мы засядем в том овраге. Поднимем шум, выставим чучела, заграждение, будем палить, кидать камни. Татары решат, что это весь отряд встал в оборону. Или что здесь главные силы. Они стянутся к нам, начнут штурмовать эту нору.

А пока они будут ковырять нас, основные возы уйдут. Тихо, по низинам, без пыли.

Осталось решить, кто останется.

Фрол? Ермолай? Боюсь, им лучше приглядывать за караваном, они — наиболее подготовленные из охраны.

Бугай? Он воин. Лучший из тех, кто у меня есть. С ним у нас шансов выстоять вдвое больше.

Но…

Я посмотрел на караван. Возчики трясутся. Охрана Елизаветы отчасти деморализована, уже не выглядят столь уверенно. Бойцы озираются по сторонам. Они привыкли в столице давать отпор местным пьянчугам, уличным драчунам и разбойникам — на спокойных улицах или в тёплых кабаках. Безусловно, они опытные и оружием владеют. Но тут совсем иного толка противник: натренированный для агрессивного боя в пересечённой местности, имеющий чёткую стратегию и привыкший побеждать любой ценой. Противник, для которого главный закон — «если не мы, тогда нас».

Если я уйду, или умру, а Бугай останется со мной — кто точно доведёт обоз? Мог ли я довериться Фролу и Ермолаю? Вопрос спорный.

Нужна рука. Железная, страшная, авторитетная рука, которая погонит этот табор вперёд, не давая рассыпаться. Рука, которую боятся больше татар.

Бугай.

Только он сможет дотащить груз.

А значит, в овраге остаюсь я.

Логика была безупречной. И от этого становилось тошно. Я не хотел умирать. Я хотел жить, строить дом, любить Беллу. Но быть командиром (в моём понимании) — это значит иногда принимать решения, от которых хочется выть.

— Бугай! — позвал я. Голос прозвучал хрипло, пришлось откашляться. — Подойди ко мне!

Десятник подъехал. Он, видимо, что-то почуял — в глазах у него застыла тревога.

— Чего, батя?

Я наклонился к нему, чтобы не слышали остальные.

— Слушай сюда, и не перебивай. Мы разделяемся.

— Как? — он нахмурился.

— Так. Татары нас догонят. Это арифметика, Бугай, против неё не попрёшь. Всем не уйти. Кто-то должен их тормознуть. Дать время для каравана.

Я кивнул головой в сторону пройденного оврага.

— Там место хорошее. Узкое. Я возьму, думаю, четверых хлопцев, пищали, и мы там засядем, соорудим завал из кустарника, чучела. Устроим шум. Задержим их. А ты…

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты берёшь обоз. И гонишь его к лесу. Гонишь так, чтобы колёса дымились. Не останавливаться. Не оглядываться. Если кто из возчиков заноет — бей в морду. Если охранники начнут паниковать — пригрози, что клевцом хребет перешибёшь. Ты должен переправить припасы туда, где им место, Бугай. Понял?

Лицо Бугая начало меняться. Сначала недоумение. Потом осознание. А потом оно окаменело, превратившись в маску из серого гранита. Губы его сжались в нитку, челюсти так стиснул, что желваки заходили ходуном.

— Нет, — буркнул он глухо.

— Что «нет»⁈ Это приказ, десятник!

— Нет, батя. Не пойдёт. — Он мотнул головой, упрямо, по-бычьи. — Ты командир. Ты голова. Без тебя острог пропадёт. А я… я кулак. Моё дело — драться. Я останусь. Ты веди.

— Дурак ты, Бугай, хоть и здоровый, — зло прошипел я. — Обоз без тебя не дойдёт! Фрол и его люди нашей местности не знают, а ты знаешь! И против ратного ворога не стояли, а у тебя опыт есть!

— А ты⁈ — вдруг рявкнул он, забыв про субординацию. — Ты там сдохнешь! Силы не равны!

— Я не сдохну. Я хитрый, придумаю что-нибудь. Ты же меня знаешь. Для меня эти татарские всадники не опаснее той поносной хвори, что я в остроге нашем победил. А ты должен довести груз. Ради Беллы. Ради ребят. Ради памяти Тихона Петровича. И мы дали Лизе слово казака.

Десятник смотрел на меня. В его глазах стояла такая тоска, такая боль, что мне самому захотелось плюнуть на всё и поскакать вместе с ним. Но я держал взгляд.

— Выбери мне четверых, — сказал я уже спокойнее. — Добровольцев. Тех, у кого семьи нет. Или отчаянных. Подготовь для нас пищали.

Бугай молчал ещё секунду. Потом медленно, через силу, кивнул.

— Выберу, батя, подготовлю.

— И вот ещё… — я полез в карман.

Пальцы нащупали бусы. Я их достал. Яркие, переливающиеся. Те бусы, я что я купил в столице для Беллы.

— На всякий случай… Держи. — Я вложил украшение в его огромную ладонь. — Отдашь Белле. Скажешь… скажешь, что я её люблю.

Бугай сжал бусы в кулаке. Я видел, как в уголках его глаз блеснуло.

— Я вернусь за тобой, — прохрипел он. — Слышишь, Семён? Доведу обоз до острога и вернусь. С подмогой. Только дождись.

— Дождусь, — соврал я. — Иди. Работай.

Время пошло. Песок в невидимых часах заструился с бешеной скоростью.

Бугай заорал на людей, сгоняя их в кучу. Отобрали добровольцев. Четверо крепких мужиков. Мрачные, но решительные. Те, кто понимал: или мы здесь ляжем, или все там. Но всё же шанс выжить есть.

Мы взяли пищали, свинцовые пули.

Караван тронулся.

Я стоял у обочины, опираясь на пику, и смотрел, как уходят телеги. Скрип колес рвал душу.

Бугай ехал последним. Он один раз обернулся. Поднял клевец в молчаливом салюте.

И скрылся за облаком пыли.

Я остался. Вокруг меня было четверо человек и голая степь, в которой уже слышался гул приближающейся орды.

— Ну что, хлопцы, — сказал я, поворачиваясь к своим друзьям по несчастью. — Поиграем в героев? Будем сооружать засаду и готовить тёплый приём.

* * *

Ложбина оказалась чуть более паршивой, чем мне виделось с дороги. При ближайшем рассмотрении это была даже не позиция, а так, каменистая рытвина, сухое русло древнего ручья, прорезавшего степь шрамом. Скаты — едва ли по пояс взрослому мужику. Укрыться можно, если прижаться брюхом к земле, но о полноценном бруствере мечтать не приходилось. Из защиты — только клочья прошлогоднего бурьяна, жесткого, как проволока, да раскоряченные кусты терновника, цепляющиеся корнями за сухую глину; сначала мы соорудили из этого небольшой завал и что-то вроде подобия чучел.

— Рассыпаться! — скомандовал я.

Людей я расставил по науке, насколько позволял этот природный окоп. Двоих с пищалями — на правый скат, где берег чуть выше. Двоих — на левый, прикрывать фланг. Сам я занял центр, у каменистого излома русла. Здесь нанесло валунов, создав хоть какое-то подобие стенки.

Коней отвели назад, в самую глубину балки, за поворот. Привязали к корягам. Животные прядали ушами, косились тёмными глазами, чувствуя нервозность хозяев. Жалко скотину. Если повезёт, и мы отмахнёмся от разъезда, можно будет уйти верхом, рывком разорвав дистанцию. Но слово «если» в данной ситуации весило больше, чем весь наш свинец. В глубине души я понимал: шансов снова сесть в седло у нас немного. Мы здесь… вероятно… не для того, чтобы выжить. Мы здесь, чтобы выиграть час. Или два.

Я проверил арсенал. Негусто для героев Фермопил. Восемь длинноствольных пищалей на моих парней. У каждого из них — по шесть заранее отмеренных зарядов в газырях. Итого: восемь выстрелов в первый залп и ещё двадцать четыре из газырей. Потом перезаряжать будет некогда — в ход пойдут сабли да ножи.

У меня самого — такая же пищаль, заткнутый за пояс пистоль — тяжёлая, грубая штуковина с колесцовым замком, верная сабля и нож в голенище.

Мы залегли.

Потянулось время. В ожидании боя оно всегда течёт иначе, густеет, как остывающая смола. Весеннее солнце припекало по-настоящему. Жара выжимала пот, который щипал глаза и стекал по спине под одеждой противными струйками. От земли, нагретой лучами, поднимался густой, душный дух прелой травы и раскалённого камня. В другой жизни, где-нибудь на пикнике, я бы нашёл этот запах приятным, ностальгическим. Сейчас он пах смертью.

Рядом завозился Михей — крепкий, кряжистый мужик лет тридцати с огненно-рыжей шевелюрой, выбивающейся из-под шапки. Он проверял замок своей пищали, неловко орудуя левой рукой — мизинец на ней был когда-то перебит и сросся криво, торча в сторону сухим крючком.

— Есаул, — тихо позвал он, не отрывая взгляда от запального отверстия. — А ежели их много будет?

Я сплюнул в пыль вязкую слюну.

— Будет много — значит, будет весело.

Михей глянул на меня исподлобья, криво ухмыльнулся щербатым ртом и кивнул. Ответ его устроил. Простая солдатская логика: помирать, так с музыкой.

Пыль на горизонте появилась внезапно. Словно кто-то огромный и невидимый выдохнул табачным дымом на чистое стекло неба. Бурое, неопрятное облако, низко стелющееся над ковылём. А под ним, в мареве горячего воздуха, — движение. Мерцание металла, тёмные точки, сливающиеся в единый организм.

Я вытащил трубу, приложил к глазу. Линзы приблизили врага рывком.

Конные. Идут рысью, не загоняя коней, но и не мешкая. Растянулись в цепь, охватывая степь широким бреднем. Я начал считать, шевеля губами. Десять… двадцать… тридцать…

Не менее сорока пяти, а то и пятидесяти сабель.

Это не атака. Пока нет. Это разведка боем. Они прощупывают пространство, ищут след, который мы так неосторожно оставили на влажном грунте.

Я опустил трубу, чувствуя, как внутри всё леденеет. Моя пятёрка против полусотни. Расклад хуже, чем в подпольном катране, где крупье и охрана играют в одну руку против лохозавра. Математика была убийственной.

— Не стрелять, — прошипел я, передавая команду по цепочке. — Лежать тихо, как мыши под веником. Ждать. Подпустить на верный выстрел. Пятьдесят шагов, не больше.

Каждый промах будет стоить нам головы. Буквально.

Татары шли уверенно. И вот они наткнулись на след. Я видел в трубу, как передовой всадник осадил коня, что-то крикнул, указывая плетью на запад, туда, куда ушли телеги Бугая.

Сердце стукнуло в ребра. Сейчас. Сейчас они всей ордой рванут за обозом, и моя жертва окажется напрасной. Я стану просто свидетелем того, как они догонят моих людей.

Но удача — дама капризная, и сегодня она, похоже, решила подмигнуть мне левым глазом.

Основная масса всадников, гикнув, действительно повернула по следу каравана. Но десятка два отделились от группы. То ли заметили наших коней в балке, то ли их командир был тёртым калачом и решил проверить подозрительную складку местности, чтобы не получить выстрел в спину.

Они свернули к нашей ложбине.

Соотношение сил стало получше. Хотя слово «лучше» здесь подходило так же, как определение «лёгкая» к зубной боли. Но это был шанс. Шанс забрать с собой побольше, а не просто сдохнуть под копытами.

— Приготовиться! — мой шёпот утонул в стуке копыт, который нарастал с каждой секундой. Земля под животом начала мелко дрожать.

Они приближались. Я видел их лица — плоские, обветренные, скуластые. Видел узоры на колчанах, грязь на конских бабках. Они шли беспечно, не ожидая здесь серьёзного отпора. Думали, может, отбившийся возчик спрятался.

Они начали спуск в ложбину. Кони скользили по осыпи, всадники натягивали поводья, чуть теряя строй.

— Пли! — гаркнул я, нажимая на спуск.

Пищали рявкнули почти слитно, единым громовым аккордом. Сухой треск выстрелов разорвал тишину степи. Облако едкого, сизого дыма мгновенно заволокло русло перед нами.

В этом белом тумане смешалось всё: испуганное ржание коней, человеческие вопли, глухие удары тел о землю.

Я, щурясь от пороховой гари, видел, как валятся из сёдел четверо. Наши пули, пущенные в упор, в эту сбившуюся кучу мяса и костей, нашли свои цели. Один татарин вылетел из седла, будто его пнули в грудь, другой повис на стремени, волочась за шарахающимся конём…

— Второй, пли! — заорал я.

Парни работали чётко. Наш второй залп ударил секундой позже, пока враги пытались развернуть коней в тесноте русла, сталкиваясь боками и мешая друг другу. Двое рухнули в пыль. Затем был и третий залп, который срубил наповал ещё двоих.

Дым немного рассеялся, и я увидел всадника, который, чудом уцелев под свинцовым дождём, прорвался через заслон. Он несся прямо на меня. Глаза его были бешеными, рот оскален в крике, кривая сабля занесена для удара.

Я выхватил из-за пояса пистоль. Вскинул руку. Дуло смотрело прямо в перекошенное лицо врага. Между нами было шагов пять.

Я нажал спуск. Колесцо с визгом провернулось, высекая искры.

Бах!

Отдача сурово ударила в запястье, едва не вывихнув кисть. Всадника словно кувалдой, невидимой и страшной, ударило в лоб. Его голова мотнулась назад, шапка слетела. Конь, потеряв управление, взвился на дыбы, едва не опрокинувшись на спину. Тело татарина мешком сползло по крупу.

Их было по-прежнему много.

Ещё стрелять было некогда — дистанция стремительно сократилась до длины клинка. Быстрее, чем мы рассчитывали. И импровизированное заграждение из терновника уже не спасало.

— К бою! — выдохнул я, вырывая саблю из ножен. Сталь звякнула хищно, воинственно.