Однако…

… горизонт оставался чистым. Никаких клубов пыли, никаких сигнальных костров.

Вскоре, когда солнце коснулось земли, всадники вдруг синхронно развернули коней и рысью ушли за пологий холм. Исчезли так же внезапно, как и появились.

Я выдохнул, но пальцы на поводьях разжал не сразу.

— Ушли? — спросил Бугай, возвращаясь в строй.

— Ушли. Решили, что мы им не по зубам. Или пошли за подмогой. Или на доклад.

Ермолай с группой тоже вернулись в строй.

Вечером мы встали лагерем в излучине пересохшей речки. Место удобное — с трёх сторон прикрыто оврагом, с четвёртой выставили телеги.

Ночи в степи по весне ещё дышат холодом. Земля, не прогревшаяся за день, отдаёт стылую сырость, пробирающую до костей. Приходилось жечь большие костры — кизяк и плавник, собранный по берегам, горели жарко, но дымно.

Я сидел у огня, закутавшись в тулуп, смотрел на пляшущие языки пламени и размышлял.

Жизнь непредсказуема — я снова и снова возвращался к этой мысли.

Ещё недавно я сидел в своём Тихоновском остроге простым казаком. Потом проявил себя и стал есаулом, вторым человеком после атамана, зная каждый частокол, каждый саманный кирпич, каждого казака по имени. Там всё стало понятно: враг — степь, служба — караул, жизнь — как заведено.

А потом Москва. Приказы, боярские интриги, грязные переулки. Там меня пытались давить, как клопа. Чужой город, чужие люди, чужие правила.

И всё же я выстоял, снова заслужил уважение сильных мира сего.

Теперь вот я сижу посреди Дикого Поля. За моей спиной обоз — порох, свинец, ядра, пушки. Хватит, чтобы разнести крепость или поднять на дыбы половину степи.

И люди.

Десятки суровых мужиков. Кто-то из них старше меня дорогами и драками. Поначалу был скепсис. И всё же теперь все смотрят на меня, ждут, куда я поверну поводья. Полагаются на мои решения.

Я не покупал их серебром. Я купил их уверенностью. Тем, что знаю, что делаю и куда веду. Тем, что доведу. В степи этого более чем достаточно.

Бугай подсел рядом, протягивая руки к огню. Его лицо, грубое, обветренное, в отсветах пламени казалось высеченным из камня.

— Батя, — прогудел он тихо, чтоб не слышали остальные. — Я вот всё думаю… Ты ведь их всех там, в Москве, вокруг пальца обвёл. И дьяков этих чернильных, и стольника Голицына, и бабу ту купеческую, Елизавету… Ты ж их всех купил. Только не за серебро, а за слова.

Он повернул голову, глядя на меня с детским любопытством.

— Как ты это делаешь? Ведь ты им воздух продал — одни обещания. А они тебе — порох, свинец, защиту. Ты словом владеешь ловчее, чем Ерофей молотом и наковальней. Колдовство какое, право слово.

Я усмехнулся, подбрасывая в костёр сухую ветку.

— Никакого колдовства, Бугай. И не обман это.

— А что тогда?

— Убеждение. Понимаешь… Люди ведь — каждый о себе печётся. Все до единого. Дьяку плевать на острог, ему важно, чтоб казна не пустела и чтоб его задница в тепле была. Стольнику важно влияние и чтобы все ему были должны. Елизавете — прибыль и безопасность торгового пути. Я не обманывал. Я просто показал каждому из них то, что они хотели увидеть. Я показал им их собственную выгоду, только завернул её в наш интерес.

Бугай почесал затылок, сдвинув шапку на лоб.

— Выгода, значит… Получается, ты как купец на торгу: каждому своё показываешь — и всякий думает, что выторговал лучшее.

— Вроде того. Это называется… — я запнулся, подыскивая слова попроще. — Умение людьми править, брат. И рассудок. Если хочешь, чтобы человек сделал то, что тебе нужно, сделай так, чтобы он сам этого захотел.

Десятник хмыкнул, качая головой.

— Мудрёно говоришь. Но дело работает, спорить не буду. Порох-то вот он, в бочках лежит. Значит, правильные слова. Ладно, пойду коней проверю перед сном. А ты поспи, батя. Завтра переход долгий.

Он хлопнул меня по плечу свой лапищей и растворился в темноте, ступая мягко, по-кошачьи.

Я лёг на расстеленную попону, закинул руки за голову.

Над степью висело небо.

Не то блёклое, затянутое дымом и испарениями небо, что над Москвой. Здесь звёзды были огромными, яростными, живыми. Млечный Путь перепоясывал небосвод сияющей рекой, такой близкой, что, казалось, протяни руку — и зачерпнёшь горсть звёздной пыли.

От этой чистоты и бездонности на душе становилось легче. Жизненные штормы, что я встречал на своём пути — всё это казалось мелким, незначительным перед лицом этой вечной бездны.

До Тихоновского оставалось всего ничего. Примерно неделя пути, если без приключений.

Я почти дома.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо Беллы. Тёмные глаза, разлёт бровей, запах дыма и полыни в волосах.

Она ждёт.

Я везу ей не просто подарки. Я везу ей обещание, которое сдержал. Я возвращаюсь живым. Целым. И я везу силу, которая защитит наш дом. Порох. Свинец. Пушки.

А то, что осталось в Москве… то, что было с Елизаветой…

Пусть это останется платой за переправу. Данью, которую берёт большой город с того, кто осмелился в нём выжить.

— Я везу порох, — прошептал я в звёздное небо. — А остальное решим потом.

Сон навалился мгновенно, тёмный и глубокий, без сновидений. Степь баюкала меня, как родного сына, вернувшегося из дальних странствий.

* * *

Мир взорвался не звуком, а толчком.

Жёсткая рука тряхнула меня за плечо, вырывая из вязкой, без сновидений, темноты. Я дёрнулся, инстинктивно хватаясь за рукоять ножа, который лежал под головой вместо подушки, но знакомый сиплый шёпот остановил движение.

— Тише, батя. Это я.

Бугай.

Я открыл глаза. Вокруг царила предрассветная мгла, густая и плотная, как войлок. Костры давно прогорели, превратившись в серые пятна золы, подёрнутые инеем. Лагерь спал. Только храп возчиков да редкое фырканье лошадей нарушали тишину степи.

— Чего тебе? — прохрипел я, садясь. Рёбра привычно отозвались тупой ноющей болью, но я отмахнулся от неё, как от назойливой мухи.

— Дозорные вернулись. Загнанные, кони в мыле. Беда, батя.

Сон слетел мгновенно, будто меня окатили ледяной водой из проруби. Я натянул сапоги, не попадая сразу в голенище, и выскочил из-под навеса телеги.

Они стояли у коновязи. Двое из числа бойцов Лизы. Вид у них был такой, словно они только что вылезли из преисподней. Лошади стояли, опустив головы, бока ходили ходуном, с морд капала пена. У одного из парней рукав зипуна был рассечён, и тёмное пятно крови расплывалось на ткани.

— Сказывай, — бросил я, подходя вплотную.

— Есаул… — старший из двойки сплюнул на землю вязкую слюну. — Перекрыли нас. Вёрстах в пяти отсюда, аккурат на шляхе.

— Кто?

— Не разобрали в темноте. То ли татарва, то ли турка. Но строй держат конный, идут плотно. Сотни две, а то и три сабель будет. Идут с заводными лошадьми, с вьюками. Ходко идут, прямо нам наперерез.

Триста сабель между нами и домом.

Я почувствовал, как сердце пропускает удар, а потом начинает молотить в рёбра с удвоенной силой. В кровь ударила горячая тревога, прочищая мозги лучше любого кофеина. Тело само собой подобралось, боль в боку исчезла, растворившись в боевом режиме.

Сотни профессиональных рубак. Против моего обоза.

Я крутанулся на пятках, окидывая взглядом наш табор. Двадцать наёмных охранников, пусть и крепких, но не привыкших к регулярному бою. Возчики, которые при первом свисте стрелы полезут под телеги. Одиннадцать моих возов, набитых порохом и свинцом. Шесть купеческих телег с товаром.

Мы неповоротливы, как беременная баржа на мели. В открытом поле нас сомнут за десять минут. А если шальная стрела, пущенная с горящим фитилём, упадёт в пороховой воз… От нас даже воспоминаний не останется. Только воронка в чернозёме.

— Подъём! — прошипел я Бугаю. — Всех будить. Тихо! Никакого крика. Огня не разводить, угли присыпать землёй. Лошадей запрягать, но так, чтобы сбруя не звякнула.

Десятник кивнул и тенью метнулся к спящим.

Через минуту лагерь зашевелился. Сонные люди, ничего не понимающие, толкались в темноте, слышалось испуганное бормотание.

Ко мне подбежал Фрол. Лицо у старшего охраны в сером свете казалось сделанным из папье-маше — серым и помятым. Глаза бегали.

— Что стряслось, есаул? Куда гонят?

— Гости на пороге, Фрол. Враг у ворот. Большая ватага нам путь заступает. Триста коней.

Фрол сглотнул, кадык дёрнулся.

— Матерь Божья… Куда ж нам теперь? На юг нам ходу нет, они там стоят. Назад в Воронеж? Вёрст сто крюк… Догонят ведь!

— Отставить панику, — я схватил его за грудки, встряхнул. — Никакого назад. Мы идём вперёд. Только хитро, с умом.

Я полез в карман, вытащил сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Моя карта. Та самая, которую я сначала мучительно выцарапывал на бересте под диктовку старого пластуна Никифора, сидя перед походом в провонявшей лекарствами избе (моей родной), а потом, уже в Москве, перенёс на нормальную бумагу, сверяясь с картами в библиотеке фон Визина.

Темнота мешала, но я помнил каждый изгиб.

— Смотри, — я ткнул пальцем в невидимую черту. — Вот мы. Вот они. А вот здесь, западнее, верстах в семи, начинается система балок. Сухие русла, овраги. Местность там дрянная, изрезанная, для конной лавы неудобная. Зато нам — укрытие.

— В овраги с возами? — усомнился Фрол.

— Не в сами овраги. Мы осторожно пройдём по кромке. Сделаем дугу. Уйдём на запад, потом на юго-запад, обогнём их фланг. Они ждут нас на шляхе, думают, мы привязаны к дороге. А мы уйдём в целину.

Решение было принято. Единственное возможное. Скорость сейчас была важнее всего, но первые часы нужно пройти мышью, чтобы нас не засекли до рассвета.

Бугай вырос за моим плечом. Он молчал, теребя рукоять клевца, но я чувствовал его тревогу.

— А если догонят, батя? — тихо спросил он то, о чём думали все. — В степи от сотен сабель не убежишь на гружёных возах.

— Если догонят — будем драться, — отрезал я. — Но мы сделаем всё, чтобы они увидели только наш хвост.

Я начал раздавать команды, рубя фразы коротко, по-военному.

— Самых резвых и свежих коней — в голову колонны. Если придётся рвать жилы — они должны вытянуть. Пороховые телеги — плотнее друг к другу в центре. Фрол, Ермолай, ваши люди по бокам. Бугай, берёшь пятёрку лучших, замыкаешь. Если кто отстанет — подгонять плетьми. Жалости не знать.

Люди забегали быстрее. Страх — отличный мотиватор, куда лучше обещания премии. Возчики, поняв, что пахнет жареным, работали слаженно, трясущимися руками накидывая хомуты.

— Колёса! — вспомнил я одну деталь из школьных уроков истории про партизан. — Все колёса обмотать тряпками. Рогожей, старыми кафтанами — плевать чем. Чтобы не гремели. Вёдра под телегами снять, увязать намертво, чтоб не болтались.

Через двадцать минут мы были готовы.

Караван тронулся.

Это было похоже на шествие призраков. Длинная змея из телег и всадников ползла по степи, растворяясь во мгле утра. Колёса, обмотанные тряпьём, шуршали глухо, мягко, словно крадущийся хищник. Возчики шли рядом с лошадьми, держа их под уздцы и поглаживая морды, чтобы скотина не вздумала заржать.

Я ехал впереди, на Гнедом.

Всматривался в темноту до рези в глазах. Подзорная труба болталась на бедре бесполезным грузом — света не хватало, стёкла были слепы. Приходилось полагаться на слух и на то звериное чутьё, которое просыпается в человеке, когда его хотят убить.

Тело превратилось в один большой локатор. Я ловил каждый шорох: скрип кожи, дыхание коней, шелест прошлогодней травы под копытами.

Запад. Нам нужно на запад.

Земля под копытами была влажной, вязкой. Весенняя распутица отступила, но грунт ещё не просох до конца. Кони проваливались по пут, телеги резали колею, чавкая грязью.

Мы шли час. Другой.

Небо на востоке начало уже наливаться тем грязно-розовым цветом, который бывает, когда вскрываешь старую рану. Тьма неохотно отступала, цепляясь за низины, прячась в кустах колючки.

Четыре версты. Мы прошли четыре версты.

Чертовски мало. Но мы всё ещё были невидимы.

Я оглянулся. Обоз растянулся тёмной гусеницей. Люди шли молча, сгорбившись, втянув головы в плечи. Они понимали: пока темнота скрывает нас, мы живы.

Первый луч солнца ударил в глаза внезапно резко, как вспышка сварки.

Степь вдруг обрела краски, объём и пугающую бесконечность. Золотистый свет залил пространство, выжимая остатки ночи. И этот свет, который должен был принести радость, принёс приговор.

Я посмотрел назад, на наш след.

На влажной, жирной, напитанной вешними водами земле тянулась широкая, уродливая полоса. Глубокие колеи от тяжёлых возов, месиво от сотен копыт. Она была видна за версту. Чёрная, блестящая на солнце борозда, указывающая прямо на нас.

Скрытность закончилась. Теперь нас найдет слепой. Любой степной разъезд, наткнувшись на этот автобан посреди целины, поймёт: идёт большая добыча.

В груди похолодело. Моя надежда проскользнуть мышкой рухнула. Мышь оставила следы слона.

Я привстал в стременах, разворачиваясь к колонне.

— Кнуты! — заорал я во всю глотку, срывая голос. — Кнуты в дело! Гнать! Гнать во всё, что есть духу!

Возчики, услышав команду, поначалу замешкались, но увидев моё лицо, принялись охаживать лошадей.

— Н-но, родимые! Пошли!

Теперь всё решала не тишина, а расстояние. Каждая сажень, которую мы вырвем у степи до того, как нас заметят, — это лишняя минута жизни.

Суровая гонка на выживание началась.

* * *

Солнце к полудню раскочегарилось не на шутку. Степь, ещё утром казавшаяся прохладной и влажной, теперь парила, как баня по чёрному. Воздух дрожал над ковылём, искажая горизонт, и в этом мареве дальние курганы плыли, словно корабли-призраки.

Мы шли без остановок уже пятый час. Лошади, поначалу бодро хватавшие удила, теперь шли, понурив головы, и только прядали ушами, отгоняя назойливых мух. Возчики клевали носами, покачиваясь на облучках в такт скрипу колёс. Люди Елизаветы, да и мои тоже, отупели от монотонности, жары и напряжения.

Я жевал сухарь, запивая его тёплой водой из фляги. Вкус — дрянь, сухой, пресный, вяжет рот, но желудок забил, и ладно.

Глаза драло от пыли и постоянного напряжения. Я сканировал горизонт сектор за сектором. Степь здесь коварная. С виду ровная, как стол, а на деле вся изрезана балками, ложбинками да овражками. В такой складке местности можно не то что сотню всадников спрятать — целый полк с обозом укрыть, и увидишь ты их только тогда, когда тебе аркан на шею накинут.

— Батя! — крикнул Бугай, ехавший чуть позади. — Справа! Пыль!

Я резко повернул голову. С востока, со стороны, куда я отправил дозор, поднималось облако бурой пыли. Оно быстро росло, приближаясь к нам.

Всадники. Трое… Нет, двое.

Я пришпорил Гнедого, вырываясь из строя навстречу.

Это были мои ребята. Только вот вид у них был такой, словно они побывали в мясорубке и чудом выскочили обратно. Кони шли намётом, пена хлопьями срывалась с морд.

Один казак держался в седле уверенно, а вот второй валился на шею коня, вцепившись в гриву. Половина лица у него была залита кровью, густой и тёмной, она текла по бороде и капала на его одежду.

Я осадил коня рядом с ними.

— Сказывай! — рявкнул я, перехватывая поводья коня второго служивого, чтобы тот не упал.

Старший дозора, Митька, сплюнул и судорожно глотнул воздуха. Глаза у него были бешеные, расширенные, он показывал жестами в сторону.

— Беда, есаул! Нарвались! Вёрстах в трёх, за во-о-он той балкой!

— Кто? Сколько?

— Татары! Разъезд, голов на десятка два! Выскочили, как черти из табакерки. Мы и мяукнуть не успели!

Митька перехватил дух, запыхаясь.

— Мы отбились вдвоём с Макаром, ушли на рывке, кони у нас свежее. Правда, его зацепило саблей — поэтому и кровь. Но Игната… Игната с нами нет.

Он опустил голову.

— Не смог? — спросил я глухо.

— Прикрыл. Раненый крикнул «Уходите!» и коня поперёк поставил. Мы ушли, а он… Слышали только, как орали там.

В груди кольнуло. Игнат. Тот вечно весёлый парень, который ещё вчера травил байки у костра про московских девок. Теперь его нет. Или, что хуже, он сейчас в аркане волочится за татарским конём. И спасти мы его не в силах, если он всё ещё живой — сохранность обоза прежде всего.

Такова жестокая реальность…