Бонанно завез коляску, на которой сидел Маранцано, в лифт здания на Парк-авеню, закрыл двери кабины и нажал на кнопку. Лифт поехал вверх.

Дон Маранцано посмотрел на свое отражение в зеркале. Он был зол, очень зол. Встреча прошла…

Да на самом деле она прошла согласно его представлениям. Он и не ожидал, что Лучано, который все-таки добился того, чего так хотел, и стал боссом, станет гнуться перед ним. То, что он не собирается этого делать, он показал с самого начала, еще после их встречи в ресторане.

Но он не мог отрицать того, что ощущает к нему симпатию. Лучано показывал себя достойным сыном Сицилии. Храбрый, на границе с дерзостью, умный. Он ведь все-таки сумел провернуть все так, что Массерия погиб, а его признали главным.

Но Маранцано бесило то, что он оказался в таком положении. Он не мог встать с коляски. Нет, ноги не были задеты в той перестрелке, проблема была в голове. Пуля, которая прошла впритирку с черепом, вдобавок еще и порвав ухо, явно что-то повредила. И поэтому, когда Сальваторе пытался встать на ноги, голова начинала кружиться, и ему тут же приходилось хвататься за что-нибудь или кого-нибудь, чтобы не упасть. И тошнило еще.

Доктор, к которому он поехал из больницы, сказал, что это пройдет, но на восстановление понадобится время. Может быть, полгода, около того. И эти полгода давали Лучано отсрочку.

Но то, что он сумел снизить долю, причем не только для себя, а для всех, кто сидел за этим столом… Он ведь по-своему показал им, что он теперь главный, что он ратует за общее дело, и что его надо держаться. Что он — тот, кто выступит за них, поможет им.

А сам Маранцано теперь в их глазах жадный ублюдок. Несмотря на то, что он уже снизил долю по сравнению с тем, что брал этот Массерия, когда считался боссом всех боссов.

Маранцано снова посмотрел на себя в зеркало. С рукой на перевязи, с повязкой на голове, и в инвалидной коляске. И виноват в этом никто другой, как Лучано. Это ведь он не выполнил свою часть сделки. Если бы смог, если бы убрал Массерию раньше, то ничего этого не случилось бы.

Нет, Сальваторе понимал, что в этом есть упущение и его охраны, да и вообще не все так просто. Но главная вина все равно была на Лучано.

Лифт доехал до нужного этажа, Бонанно открыл дверь, снова взялся за ручки коляски и повез ее наружу. Самое обидное для босса было то, что он даже вести коляску сам не мог, рука-то была сломана, и крутить колеса не получилось бы при всем желании.

Они въехали в его офис, миновали секретаршу, после чего Джо открыл дверь в его кабинет и подкатил его к столу, отодвинув в сторону кожаное кресло.

— Налей мне выпить, — сказал Маранцано. — Бутылка в ящике стола.

— Ты уверен, босс? — спросил Бонанно. — Может быть, в твоем состоянии не стоит?

— Мне это не повредит, — жестко проговорил Сальваторе. — Себе тоже можешь налить.

Может быть, и голова перестанет болеть. В любом случае, это лучше, чем морфин, который ему кололи врачи. От него постоянно хотелось спать, а позволить себе проводить дни и ночи в постели дон Маранцано не мог.

Бонанно послушался, наклонился над ящиком стола, открыл его, вытащил бокалы и бутылку. Разлил, после чего один поставил прямо перед Маранцано. Он взял его здоровой рукой, отхлебнул. Виски был весьма хорош, другого он для себя не держал.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — спросил Маранцано у своего ближайшего подчиненного.

— Я думаю, что Лучано зарвался. Но при этом он очень умен. Чертовски умен.

— Да это и так понятно, — хмыкнул Сальваторе, сделал еще глоток, после чего проговорил. — Он хочет сделать себя… Новым центром силы. Объединить вокруг себя людей. Что-то мне подсказывает, что все не так просто. Он ведь спас Рейну, а Скализе… Нет, Скализе не тот человек, но Мангано, который был с ним… Вот он вполне может перейти.

— У них общий бизнес, я выяснил, — сказал Бонанно. — Лучано возит сахар с Кубы, и он проходит через порты Мангано. Еще человек Лаки, Анастазия, решает вопросы с таможней. И у них новый алкоголь появился на точках, неплохой, надо сказать. Ром. Они гонят его прямо тут, в Джерси. Договорился с Д’Амико.

Бонанно попытался выяснить все, что мог, еще с самого начала, сразу после, как его дон попал в больницу. Не столько для того, чтобы воевать с Лучано, сколько потому что хотел знать больше. Он не знал тогда, как относиться к Лаки, будет ли он врагом или союзником.

Он ведь всерьез рассчитывал, что станет первым, если Маранцано все-таки умрет после покушения. И ему нужен был бы союзник. Нет, боссом всех боссов ему было не стать, и этот титул как раз забрал бы себе Лучано, наверняка он ведь метит на это место. Но и удержать Семью без помощи извне было бы сложно, ведь он был еще очень молод — ему всего двадцать четыре. И многие капо оспорили бы его назначение или не стали бы за него голосовать.

— Он очень хорош в том, чтобы заводить друзей, — проговорил Маранцано. — Очень хорош. Ты знаешь.

— Цезарь тоже умел заводить друзей, — сказал Маранцано, и голос у него стал чуть другим, будто он говорил уже не с Бонанно, а сам с собой. — Пока его не убили те, кого он считал таковыми.

Сальваторе вдруг усмехнулся, сделал глоток и посмотрел на своего ближайшего подручного, после чего сказал:

— Рано или поздно он ведь придет к тебе. И предложит тебе место босса. И он даже не попросит меня убить, он сделает это сам, ему это ничего не стоит. Тебе нужно будет только посмотреть в сторону.

Бонанно немного помолчал, крутя бокал между пальцами. Потом поднял взгляд на Маранцано и проговорил:

— Я откажусь, босс. Ты это знаешь.

— Знаю, — кивнул Сальваторе. — И он это знает. Поэтому придет, когда будет уверен, что ты согласишься. Потому что это будет выгодно, потому что ты молод и честолюбив. Этот Лучано разбирается в людях, несмотря на то, что ему самому не так много лет.

Бонанно поставил бокал на стол.

— Что мне ему сказать? — спросил Бонанно и пояснил. — Когда он придет.

— Сразу? Ничего. Выслушай, возьми время подумать. Скажи, что тебе нужна неделя-другая. Он поймет, более того, это разбудит в нем уважение к тебе. А потом откажись, но мягко. Скажи, что благодарен ему за предложение, но не хочешь крови между Семьями. Что-нибудь в таком роде.

— И ты думаешь, он поверит?

Маранцано чуть улыбнулся, впервые за весь вечер.

— Конечно поверит, — сказал он. — И тогда он запишет в список целей и тебя. И пойдет договариваться с кем-нибудь другим. Он убрал ключевых людей Массерии нашими руками, ему это вообще ничего не стоило. Мог бы убрать и самого Джо, если бы тот не взбрыкнул, и не связался с Чикаго.

— А вдруг он начнет уже сейчас?

— Не начнет, — качнул головой Маранцано. — Ему нужны деньги Массерии. Джо должен был оставить в наследство немаленький куш. И пока он не достанет их, и не переварит те точки, что после него остались, он не станет ничего делать. Пока что ему нужен мир.

— А нам он действительно нужен?

Это был не столько разговор между боссом мафии и его ближайшим подручным, сколько между учителем и учеником. Маранцано понимал это, Бонанно знал это. Он видел в Джо себя в молодости. Поэтому щедро делился с ним своими знаниями.

— Нужен, — кивнул Маранцано. — Поэтому я его и заключил. Но нам надо действовать, без этого никуда. Налаживать связи и вообще.

— Может быть, его просто убить?

— Рим не за один день строился, Джо, — сказал Маранцано. — Но он был построен. И то, что я строю — тоже будет построено. Порядок, настоящий порядок, а не то, что здесь называют Организацией.

Он снова задумался, а Джозеф решил промолчать. Он не первый раз слышал что-то подобное от босса, но раньше это звучало как метафора. Сейчас не совсем.

— Нет, — твердо покачал головой Сальваторе. — Во-первых, я не уверен, что у нас это получится. У него какое-то звериное чутье на ловушки. Мы пытались сделать это трижды, и трижды он ускользал, а мы теряли людей. И он нашел почти всех, кто был в этом замешан, и убил. Во-вторых… Я дал слово. Нужно дождаться, когда он начнет действовать сам, и уже тогда атаковать. Быстро и четко.

— Но ведь он пойдет к Профачи. К Скализе.

— Брут тоже казался верным, — сказал Маранцано. — До последнего момента казался верным, — он помолчал, потом добавил уже обычным голосом. — Я не собираюсь быть Цезарем. Я собираюсь быть тем, кто вовремя убрал Брута.

Бонанно не понял, к чему эта реплика. Но лицо Маранцано снова стало обычным, и он продолжил:

— Он уже пошел к ним. Когда он выступил за снижение доли для всех, он показал им, что ратует за общее дело. Что когда он станет боссом всех боссов, доля будет еще меньше. Многие ведь перешли на мою сторону именно поэтому, плевать им на честь и традиции. Их интересуют только деньги.

— А почему ты согласился?

— Вот тут он загнал меня в угол. У меня не было возможности отказаться.

— А почему ты тогда не перехватил его? Ты ведь мог пригласить его в свою Семью, официально. Предложил бы ему большую долю, и он бы перешел. Он любит деньги.

— Не так сильно, чтобы думать только о них. Да и… Если начинаешь работать с таким человеком, то есть риск закончить точно так же, как его прошлый босс.

Бонанно промолчал. Маранцано редко говорил вот так вот, открыто, без той холодной дистанции, которую обычно держал с подчиненными. А иногда в присутствии Джозефа он вообще начинал думать вслух. Для человека, который привык держать все мысли при себе, это было нехарактерно. Что-то крепко поменялось после того, как он чуть не погиб во время покушения.

— Мне нужно, чтобы ты съездил в Чикаго, — сказал Маранцано, и его голос снова стал деловым. — Встретился с людьми Капоне. Нанеси им визит, скажи, что хочешь уладить недопонимание. Не дави, не называй меня боссом всех боссов, нам нужно время для этого.

— Но сам Капоне пока в тюрьме.

— Весной кончится его срок. К этому времени его люди должны быть на нашей стороне. Иначе он поддержит Лучано, однозначно. Они ведь знакомы, да и сам Капоне был предан Массерии.

— Ты хочешь работать с неаполитанцем?

— А что поделать? — пожал плечами Маранцано. — Лучано работает с неаполитанцами, калабрийцами. Была бы его воля, он бы и евреев принял в Семью. Но нет, так против традиций он пойти не может.

— Понял, босс, — кивнул Бонанно. — Когда ехать?

— После праздников, в январе. Никто не станет решать серьезные дела в канун Рождества.

— Понял, — повторил Джозеф.

— Тогда езжай, у тебя есть еще дела сегодня. Оставь Чико, он присмотрит за мной.

Бонанно встал, кивнул и двинулся к двери. Но Маранцано окликнул его, после чего сказал:

— Джо, ты сказал, что откажешься. Я тебе верю, но ты должен понять одну вещь.

— Какую?

— Он придет не с угрозами и оружием. Он придет с деньгами и с уважением, он будет говорить, что это выгодно в первую очередь тебе. Когда это случится, вспомни наш сегодняшний разговор. Ты понял?

— Я вспомню, — кивнул Бонанно.

И вышел. Маранцано кивнул и отвернулся к окну, через которое было видно огни ночного города — одно колесо коляски он повернуть смог. Взял бокал.

Следующий год будет сложным, не проще, чем этот. Но все должно выгореть. Если действовать, а не сидеть без дела.

А он сидеть без дела не собирается.