В «Ритц-Карлтон» мы приехали за час до начала встречи. Естественно, с охраной — Винни, да еще пара парней Бруни. Винни должен был остаться в вестибюле, остальные в машине. Ну и Костелло, который приехал отдельно и должен был сопровождать меня на встрече, как консильери.

Не то чтобы я ожидал засады или чего-то такого, мне нужна была охрана для статуса. Ну и вообще, боссу не принято двигаться по городу в одиночку. А я достаточно много до недавнего времени скакал один из одной части города в другую. А уж когда Массерию поехал убивать своими руками и в одиночку, это было совсем глупо.

Мы вошли в зал, который забронировал Костелло. Отдельный большой, на втором этаже — его обычно использовали для деловых обедов и банкетов. Все выглядело очень респектабельно и по-американски: большой стол из темного дерева, стулья с высокими спинками, портьеры на окнах, люстра. Это не итальянский ресторан, это место, где встречаются серьезные люди для серьезных разговоров.

Это был мой сознательный выбор. Я хотел, чтобы встреча выглядела не как мафиозная сходка, а как деловые переговоры. Мы ведь и есть бизнесмены, просто наше дело не совсем легальное.

Я осмотрел зал и на всякий случай проверил выходы, которых оказалось два: главный и служебный, через который можно было попасть на лестницу, ведущую на кухню. Все уже было готово: Костелло договорился с управляющим отеля, тот получил конверт и пообещал, что персонал не будет задавать вопросов, и вообще — напитки и еду подадут заранее, а потом все уйдут, и мы останемся одни.

Профачи приехал первым. Невысокий такой, с круглым лицом, торчащими ушами и гладко выбритый. Он вошел без сопровождения — похоже, охрану оставил за дверью.

— Дон Лучано, — сказал он. — Рад приветствовать вас в новой должности.

— Взаимно, Джо, — ответил я.

Пожал мне руку, потом пожал руку Костелло, после чего сел за стол и налил себе воды. И это несмотря на то, что, пусть на дворе и стоял сухой закон, нам выставили вино и виски. Похоже, что он хочет оставаться трезвым, чтобы не сказать лишнего.

Да и в целом он, похоже, решил вести себя скромно. Профачи присягнул Маранцано первым из всех боссов, еще до войны, а потом всю войну сидел тихо. Он был молод, его Семья была слабой, и он выживал за счет хитрости, а не силы. И это давало надежду перетянуть его на свою сторону.

За ним вошел Рейна в сопровождении Луккезе. Мы обнялись и расцеловались — это тоже была нарочитая демонстрация нашей дружбы. Луккезе же только пожал руку и сел в углу. Гальяно, похоже, остался присматривать за делами.

Следующими вошли Скализе и Мангано. Они сели по одну сторону стола, рядом друг с другом, причем Мангано ближе ко мне, а Скализе к двери. Это было достаточно символично.

К назначенному времени были все, кроме одного. Бонанно не приехал.

Нам оставалось только ждать. Прошло пять минут, десять, после чего Скализе проговорил:

— Он опаздывает.

— Он придет, — заверил его Костелло. Мы договорились.

Я уже понял, зачем Джозеф это сделал. Хотел продемонстрировать свой статус, ну и показать, что ему не очень-то хочется приходить на эту встречу. Только вот молодость и присущая ей импульсивность, граничащая с глупостью, сыграла с ним плохую шутку. Мы все были деловыми людьми, и никто не любил ждать опаздывающих.

Через пятнадцать минут дверь открылась, и вошел Джозеф Бонанно. За ним шел еще один человек, имени которого я не знал. А за ним еще двое, которые толкали инвалидную коляску.

А в коляске сидел Сальваторе Маранцано.

Я выдохнул. Твою ж мать, значит, он все-таки пришел в себя после выстрела в голову, и собрался решать вопросы сам. Ну и продемонстрировать то, что он еще жив, и вообще. И теперь понятно было, чего они опоздали — босс может себе позволить такое, он не опаздывает, он всегда является вовремя.

Но это ломало мои планы. До этого я был хозяином положения — Скализе и Рейна на моей стороне, а я — новый босс, который, по сути, и закончил войну. И я планировал вести переговоры с человеком, который говорит от чужого имени, и на самом деле в итоге смог бы его продавить. Но вместо этого передо мной был сам Маранцано.

Он выглядел скверно. Кажется, похудел, да и лицо было серым и осунувшимся. При этом голова у него была перемотана бинтами, а рука висела на перевязи. Но глаза… Это были глаза прежнего Маранцано, уверенного в себе босса всех боссов. И он с полным правом считал себя хозяином положения.

Да так оно и было.

Мне надо было отреагировать хоть как-то. Я поднялся, двинулся к нему и проговорил:

— Дон Маранцано. Я не ожидал вас увидеть.

— Я знаю, — ответил он. Голос был слабым, но вполне разборчивым. — Именно поэтому я и приехал. Чтобы ты, Чарли, понял, что я не при смерти, и не мертв. И что мои дела я веду сам.

— Я рад, что вы чувствуете себя лучше, — проговорил я и сделал несколько шагов к нему. — И если вы здесь, я хотел бы вам присягнуть. Дон Маранцано, я, как дон Семьи Лучано, признаю вас боссом всех боссов. И прошу принять мою присягу.

Он протянул мне руку, и мне не оставалось ничего, кроме как поцеловать ее. А ведь могло быть хуже. Он мог заявить, что не признает меня боссом, что я по-прежнему никто. Это было вполне себе в его власти.

— Принимаю, Чарли, — сказал он. — Садись.

И пусть ему и приходилось смотреть на меня снизу вверх из своей коляски, я читал в его глазах мрачное удовольствие. Он наслаждался этим.

Если бы он знал, что я отправил своих людей убить его в больницу, он бы отреагировал совсем иначе. Но, к счастью, он не был в курсе.

Я вернулся на свое место, остальные боссы тоже подошли к Маранцано по очереди и поцеловали его руку. Потом Бонанно отпустил своих людей, подкатил Маранцано к столу. На место напротив меня. Остальные тоже сели.

А потом Маранцано заговорил: медленно, с паузами, но одновременно с этим жестко.

— Господа, — сказал он. — Война окончена. Массерия мертв, гореть ему в аду. Теперь нам нужно решить, как мы будем жить и работать дальше.

Он посмотрел на каждого по очереди, и я заметил, что его взгляд на мне задержался чуть дольше, чем на остальных.

— Я предлагаю следующее, — продолжил он. — Каждая Семья сохраняет свою территорию. Границы остаются такими же, какими были до войны, за исключением тех изменений, которые мы обсудим сегодня.

— Меня интересуют наши точки в Южном Бруклине, — сказал я. Подчеркнув слово «наши».

— Это мои точки, — он усмехнулся. — И они моими и останутся.

— Нет, дон Маранцано, так не пойдет, — я покачал головой. — Мои люди забрали их с боем. Так же как ваши люди забрали точки моей Семьи в Манхэттене. Пролилось немало крови, они убили капо моей Семьи. Война есть война.

Я не собирался молчать, вот уж ни в коем случае. Дать просто так ограбить себя тоже. К тому же мы оба понимали, что эти точки — это всего лишь предмет торга.

— Война закончилась, — ответил Маранцано. — И я хочу, чтобы мне вернули мою собственность.

Я несколько секунд помолчал, посмотрел на остальных. После чего заговорил:

— Дон Маранцано. Я готов вернуть часть точек, но не все.

— Почему? — голос Маранцано стал жестче.

— Потому что мои люди воевали за них, рискуя жизнью. Если я заберу у них все и верну вам, то потеряю их уважение. А если я потеряю уважение, то какой же из меня босс, верно?

— Это не моя проблема, — сказал Маранцано, махнув здоровой рукой.

— Это наша общая проблема, — ответил я, подпустив в голос металла. — Я не хочу воевать, лично мне это не надо. Я хочу зарабатывать деньги. Но если мои люди решат, что мир им невыгоден, то война продолжится. Продолжится бойня.

Маранцано посмотрел на Бонанно, тот наклонился к его уху и что-то прошептал. Маранцано выслушал своего главного приближенного, после чего кивнул.

— Сколько ты готов вернуть? — спросил он.

— Пять из пятнадцати, — сказал я.

— Нет, — проговорил он. — Двенадцать.

— Три точки? — я улыбнулся. — Мне оставить себе три точки? Нет, дон Маранцано, так не пойдет. Я готов сделать жест доброй воли и отдать вам шесть точек.

— Десять.

Я выдохнул, посмотрел на него. Он готов гнуться, это точно, ему не нужна война. К тому же он понимает, что если я поставлю своей целью убрать его, то сделаю это. А вот он пытался убить меня трижды, и трижды у него не получилось.

А еще он помнил встречу в своем ресторане и жилет смертника. И наверняка считал меня сумасшедшим.

— Я готов отдать половину, — сказал я. — Семь точек. Но я сам выберу, какие останутся за мной.

Маранцано помолчал, после чего сказал:

— Восемь точек. И ты вернешь мне мой игорный зал, который твои люди ограбили. Он мой, лично мой, и я хочу его обратно.

Да, парни говорили что-то такое. Эту точку забрал себе Скьяво, но мы с ним договоримся, я думаю. Так что такое предложение меня вполне устраивало.

— Согласен, — сказал я. — Мы возвращаем игорный зал и еще семь точек. Но я выберу их сам.

Маранцано откинулся в коляске. Было видно, что разговор его утомляет, но он держался.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Дальше. Доля. Каждая Семья платит мне двадцать процентов. Это не обсуждается.

Двадцать процентов, естественно, от общего дохода, а не от чистой прибыли. Потому что никто не будет копаться в наших бухгалтерских книгах, рассчитывая, сколько мы заработали чистыми, и сколько можно отдать. Да никто в здравом уме ничего такого не позволит.

Только вот и этого я давать ему не собирался. Особенно сейчас, когда мне нужны наличные деньги. И тут у меня была мысль, в переговорах я собаку съел.

— Дон Маранцано, — сказал я. — С уважением, но мы все только что вышли из войны. Двадцать процентов от общего дохода — это слишком много. Мы пролили немало крови, нам нужны деньги на ремонт, адвокатов, помощь семьям погибших. Если мы все будем отдавать двадцать процентов от всего, что зарабатываем, многие из нас останутся в минусе.

И вот тут я сделал еще один ход конем. Я говорил за всех за этим столом, за других боссов тоже.

— Это стандартная ставка, — сказал Бонанно. — Все Семьи платят столько.

— Все Семьи платят столько, — кивнул я. — Но мы воевали два месяца. У нас у всех проблемы. Нам нужно время, чтобы восстановиться. Я предлагаю десять процентов от общего дохода первый год, потом пятнадцать еще полгода. Через полтора выходим на двадцать.

— Нет, — сказал Маранцано. — Двадцать с первого дня. Как положено.

— Пятнадцать процентов первые полтора года, — предложил я. — Потом двадцать.

Маранцано посмотрел на меня долгим взглядом. А вот остальные подобрались. Это ведь и их касалось, и я высказал общие интересы. Даже Профачи посмотрел на меня с интересом — дружбы-то у нас не было, и он удивился, чего это я полез в его дела.

— Пятнадцать первый год, — сказал Маранцано. — Потом двадцать. И это мое последнее слово.

Я попытался сдержать улыбку. Пять процентов на двенадцать месяцев — это сотни тысяч долларов, если считать общий доход. А их можно будет вложить в бизнес.

— Согласен, — сказал я и повернулся к остальным. — Вы согласны, джентльмены?

Остальные покивали. Маранцано это явно не понравилось, но он сделать ничего не мог.

— Дальше, — Маранцано посмотрел на Профачи. — Джо, твоя территория не меняется. Бруклин, от Рэд-Хук до Бенсонхерст. Импорт остается за тобой.

— Благодарю, дон Маранцано, — Профачи кивнул.

— Фрэнк, — он повернулся к Скализе. — Твоя территория — Манхэттен ниже Четырнадцатой улицы. Пирсы в Бруклине за вами, я не хочу туда лезть.

Это мало, очень мало. Но понятно — Массерия держал Минео в черном теле, и не давал им расширяться. Так что все так и продолжается. А пирсы так вообще принадлежали Мангано.

— Томми, — Маранцано посмотрел на Рейну. — Бронкс твой. Как было.

— Как было, — подтвердил Рейна.

— Чарли, — он повернулся ко мне. — Твои люди делят часть пирсов со Скализе. Анастазия, да?

— Так, — кивнул я.

— Остальной Манхэттен, кроме того, что за Скализе, тоже за тобой. И точки в Южном Бруклине.

Да. Это тоже не очень много в масштабах всего города. Только вот он не знал о том, что за мной уже, по сути, Нью-Джерси, потому что Д’Амико теперь работает на меня, пусть и не платит доли. Но с него я брать ничего не собирался, наоборот, я хотел приподнять его, чтобы он вошел в Комиссию — лояльный человек мне там был важнее.

И еще Гарлем, который я тоже собирался сделать своим. Когда он узнает о нем, то взбеленится, но сделать ничего не сможет. Пока не сможет.

— Остальной Бруклин за мной, — сказал он. — Джозеф будет вести дела от моего имени, пока я не поправлюсь. Если что, обращайтесь к нему.

О территории мы говорили долго. Пункт за пунктом, территория за территорией. Маранцано порядком устал, это было видно, он все чаще откидывался в коляске и закрывал глаза на несколько секунд. Но ничего никому уступать он не собирался, это было видно. Бонанно помогал ему, подсказывал цифры, говорил о деталях.

Обсудили и доки, потом рынки, потом игорный бизнес. После чего перешли к профсоюзам. И это был тонкий момент — моя Семья контролировала строительство в Манхэттене. А вот его в Бруклине. Он согласился оставить все, как есть.

А вот со швейниками было сложнее. Он контролировал их профсоюз, но мне от Массерии в наследство перепало аж четыре фабрики. И я собирался лезть в этот бизнес. Но, скорее всего, именно это и станет причиной нашей следующей войны. Если он не попытается убить меня раньше.

— И последнее, — проговорил Маранцано. — О насилии, которое творится в городе. Я не хочу больше читать в газетах о стрельбе на улицах Нью-Йорка. Это привлекает слишком много внимания. С сегодняшнего дня ни один член Организации не имеет права убить члена другой Семьи без моего разрешения. Все конфликты решаются через меня. Это понятно?

Вот это не понравилось никому, но они молча кивали. Я тоже кивнул, хотя внутри усмехнулся. Маранцано считал, что присвоил себе право на жизнь и смерть каждого мафиозо в городе. Это была огромная власть, и он собирался ей пользоваться.

Только вот тут был еще один тонкий момент. Он теперь не мог убить меня без объяснений, потому что тогда остальные боссы увидели бы, что правила работают только в одну сторону. А вот тут такого не терпели, в отличие от всех демократических стран, где общество делится на власть и бесправных.

— Еще одно, — сказал Маранцано, и голос его стал тише. — Чарли.

— Да, дон Маранцано? — спросил я.

— Я знаю, что между нами было много… Недоразумений. Я знаю, что ты делал то, что считал правильным. И я это уважаю, даже с учетом того, что не согласен с твоими методами.

Он говорил вроде бы добрую вещь, но прощения в его словах не было. Совсем наоборот, в них сквозила скрытая угроза.

— Я тоже уважаю вас, дон Маранцано, — ответил я. — И я рад, что мы смогли договориться.

— Договорились, — он кивнул. — Пусть Иисус Христос и Мадонна будут свидетелями нашего соглашения. Между нами мир?

— Мир, — подтвердил я.

Надо же, Бога вспомнил. Хотя, он же в семинарии учился, и что-то, но вынес ведь оттуда. Так что ничего удивительного. Но лучше бы он священником оставался, честное слово.

— Тогда давайте праздновать, — сказал он и кивнул Бонанно, который тут же начал наливать вино.

И пошел праздник, пусть и гораздо скромнее, чем тот, что был вчера. Несмотря на то, что люди тут были гораздо выше и значительнее в рамках мафиозной иерархии, чем там. Я не собирался оставаться надолго, но, к моему удивлению, первым ушел Маранцано.

— Джозеф, — обратился он к Бонанно. — Мне нужно отдохнуть. Отвези меня.

Бонанно встал, кивнул всем присутствующим, взялся за ручки коляски и покатил ее к двери. Маранцано не обернулся и не попрощался.

Мы переглянулись.

— Ну, — сказал Рейна, наливая себе полный бокал. — Могло быть и хуже.

— Чарли, зачем ты потребовал уменьшить долю? — обратился вдруг ко мне Профачи.

— Потому что нам всем не помешают лишние деньги на этот год, — сказал я.

— Да, но… Ты ведь оспорил его власть.

— Я знаю, — кивнул я.

Мангано подался вперед и тихо, чтобы слышали только мы с ним, сказал:

— Чарли, он убьет тебя при первой возможности.

Я только улыбнулся. Маранцано, естественно, об этом думает, только вот я обязательно доберусь до него первым.