Лифт бесшумно вознёс их на последний этаж, и когда двери разъехались, Кэтрин шагнула в пространство, которое казалось порталом в другой мир.

Пентхаус встретил её холодной роскошью. Чёрные стены сочетались с белыми мраморными вставками, пол из полированного камня отражал приглушённый свет. Её шаги звучали слишком громко в этой оглушительной тишине — каждый стук каблуков отдавался эхом, будто само пространство предупреждало: ты здесь чужая.

Ничего лишнего — каждая деталь находилась на своём месте, каждая линия оставалась выверенной. Диваны из чёрной кожи соседствовали с хромированными деталями, панорамные окна во всю стену открывали вид на ночной город, мерцающий тысячами равнодушных огней. Здесь не пахло домом — только кожей, деревом и деньгами. И им. Он чувствовался везде, даже когда стоял в двух метрах, наполняя бокал виски.

Кэтрин зябко повела плечами, обхватывая себя руками. Холод мрамора проникал сквозь подошвы туфель, поднимался выше, оседая где-то под рёбрами липким ощущением неуюта.

— Проходи, — голос Кейна прозвучал мягко, но в нём угадывалась та властная нотка, от которой у неё внутри всё сжималось.

Он направился к барной стойке из чёрного мрамора, взял тяжёлый хрустальный бокал, бросил в него несколько кубиков льда — звон стекла прозвучал в тишине оглушительно — и плеснул янтарной жидкости.

— Будешь? — спросил он, приподнимая бутылку.

— Нет, спасибо, — ответила она тихо.

Пока он возился с напитком, её взгляд скользил по интерьеру, выхватывая детали: чёрно-белые фотографии на стенах, абстрактную скульптуру в углу, книгу на журнальном столике. Всё оставалось чужим, не её.

И вдруг она замерла.

У панорамного окна, на мольберте, стояла картина. Кэтрин медленно направилась к ней, забыв о Кейне, о неловкости, обо всём. Сначала она видела только очертания — женскую фигуру, игру света и тени. Потом, приблизившись, разглядела детали.

Сердце пропустило удар.

На холсте оказалась она.

Обнажённая, полностью раскрытая, но картина не выглядела вульгарной. Свет падал так мягко, линии оставались такими чистыми, что изображение казалось не портретом тела, а гимном ему. Она лежала на спине, чуть запрокинув голову, глаза закрыты, губы приоткрыты. Спокойная, беззащитная, прекрасная.

«Так вот как я выгляжу его глазами», — подумала Кэтрин, и от этой мысли по коже побежали мурашки. Тёплые, живые, совсем не такие, как холод мрамора под ногами.

Она стояла, заворожённая, забыв дышать. Контраст между стерильной роскошью пентхауса и этим живым, пульсирующим изображением казался почти болезненным. Здесь, в этой ледяной пустоте, он создал её — тёплую, настоящую, принадлежащую только ему.

Она не слышала, как он подошёл. Только почувствовала — сначала жар его тела за спиной, потом дыхание на затылке. Он стоял так близко, что между ними не осталось воздуха. Пауза длилась вечность — и в этой паузе уместилось всё: его желание, её ожидание, танец, который они вели уже много недель.

Его пальцы коснулись её позвоночника.

Медленно, почти лениво, он повёл рукой вверх — от поясницы к шее, едва касаясь через ткань платья. Кэтрин замерла, боясь дышать. Каждый позвонок отзывался дрожью, по коже бежали мурашки, дыхание перехватило. Она ощущала его — не только прикосновение, но и взгляд, тяжёлый, жадный, раздевающий.

Его ладонь легла на её шею. Пальцы сжались — не больно, но собственнически, давая понять: ты моя, никуда не денешься. Она чувствовала его пульс под своими пальцами, когда он резко развернул её к себе.

Она вскрикнула от неожиданности и встретилась с ним взглядом. В его глазах горело что-то тёмное, голодное. На долю секунды её охватил инстинктивный, животный страх перед хищником.

А потом он впился в её губы.

Одной рукой он держал её за шею, фиксируя голову, в другой всё ещё оставался бокал с виски. Его язык вторгся в её рот, и вместе с ним пришёл вкус — терпкий, дымный, с лёгкой горчинкой. Виски смешался с его собственным вкусом — мужским, пьянящим, от которого кружилась голова.

Она хотела оттолкнуть его, упёрлась ладонями ему в грудь. На секунду — всего на секунду — сопротивление оставалось реальным. Но пальцы сами сжались на ткани рубашки, притягивая ближе. Она ощущала жар его тела сквозь тонкий хлопок, биение сердца — частое, сильное, под стать её собственному.

Тело предало её раньше, чем разум успел вмешаться.

Их языки встретились, и по телу Кэтрин прокатилась дрожь. Та самая волна возбуждения, которую она так старательно игнорировала все эти дни, накрыла с головой. Кейн целовал медленно, почти лениво, но в этой лени чувствовалась такая власть, что у неё подкашивались колени.

Он посасывал её язык, дразнил, отступал и снова нападал. Кэтрин пыталась отвечать, но её опыт ограничивался теми робкими поцелуями, что были раньше — лёгкими касаниями, не имевшими ничего общего с этим пожаром. Она повторяла его движения, вкладывая в них больше нетерпения, чем умения, и ощущала, как он отвечает — напряжением мышц, сбившимся дыханием.

И вдруг Кейн издал звук — не то мурлыканье, не то сдавленный рык, вырвавшийся из самой глубины горла.

У Кэтрин перехватило дыхание. Она способна влиять на него. Так же, как он влияет на неё. Эта мысль обожгла ярче любого прикосновения, разлилась по венам жидким огнём.

Он медленно разорвал поцелуй, отстранился на несколько сантиметров. Его дыхание сделалось тяжёлым, в глазах плескалась тьма — но сквозь неё проступало что-то новое, чего она раньше не замечала.

— Кэти, — произнёс он хрипло. — Ты не готова ко всему, что я хочу.

Она смотрела на него и не могла думать ни о чём другом. Четыре дня ожидания. Четыре дня сомнений, обид, бессонных ночей. Четыре дня, когда она открывала окно и ждала. И теперь, когда он оказался здесь, когда его руки сжимали её, когда его запах заполнял лёгкие — отступать стало некуда.

— Я знаю, чего хотят мужчины, — сказала она твёрдо, хотя голос дрогнул. — Когда рядом оказывается женщина, которую они желают.

Кейн хмыкнул. Короткий, почти беззвучный смешок, в котором слышалось что-то тёмное, почти хищное. Если бы она только представляла, какие именно мысли роились в его голове в те моменты, когда он смотрел на неё. Если бы она догадывалась, какие картины рисовало его воображение.

Кэтрин шагнула ближе. Встретилась с ним взглядом.

— Я читала в книге, — начала она, и щёки её залились краской. — В одной... в одной старой книге. «История О», кажется. Там девушка после того, что он сделал с ней... она захотела ответить ему тем же. Так же, как он поступил с ней.

Она замолчала, не в силах продолжать. Слова застревали в горле, смущение душило, но внутри горело что-то ещё — упрямство, желание, любопытство.

— Поэтому я думаю... — она перевела дыхание. — Я могла бы попробовать сделать тебе приятно. Так же, как ты мне.

Она говорила шёпотом, пряча глаза. Стыд и желание смешались в один тягучий коктейль, от которого кружилась голова.

Кейн замер. Она видела, как в его глазах мелькнуло удивление — и следом тёмное, жадное предвкушение, от которого у неё внутри всё сжалось.

— Грех отказывать даме в её просьбе, — ответил он мягко, но в этой мягкости угадывалась сталь.

Он поставил бокал на ближайшую поверхность, освобождая руки. Подошёл к ней вплотную, взял за плечи, разворачивая.

— Встань на колени, Кэти, — голос его звучал мягко, но с той жёсткой ноткой, от которой у неё перехватило дыхание. — Словно ты готова читать молитву у алтаря.

Она смотрела на него мгновение — в его глазах, в полумраке комнаты казавшихся почти демоническими, горел тот самый огонь. Холод мрамора под ногами контрастировал с жаром его тела.

И медленно, неуверенно, она опустилась на колени.

Холодный мрамор обжёг кожу сквозь ткань платья. Кэтрин смотрела куда угодно — на его ботинки, на пол, на свои руки — только не на него. Лицо пылало, и она уже жалела, что произнесла эти слова. Хотелось вскочить и убежать, спрятаться, провалиться сквозь землю. Инстинкты кричали: беги, это слишком, ты не справишься.

Но любопытство — тёмное, запретное, пульсирующее где-то внизу живота — оказывалось сильнее.

Кейн не дал ей передумать.

Он медленно расстегнул ширинку. Звук металла прозвучал оглушительно в тишине. Она услышала, как скользит ткань, и зажмурилась, не в силах смотреть.

— Смотри на меня.

Его пальцы легли на её подбородок, заставляя поднять лицо. Он погладил её нижнюю губу — нежно, почти ласково, и медленно ввёл большой палец ей в рот.

Кэтрин не сопротивлялась. Его палец скользнул по языку — влажному, горячему, и она ощутила солоноватый привкус кожи. Она обвела его языком, сама не понимая, зачем — это происходило инстинктивно, древне, как сам мир. Её губы сомкнулись вокруг его пальца, и она заметила, как в его глазах что-то дрогнуло.

— Смотри на меня, — повторил он тихо. — Прямо в глаза. Я хочу видеть твои эмоции.

Она подняла взгляд. Его глаза в полумраке горели тёмным огнём. Демон. Настоящий демон, явившийся искушать её плоть и душу.

Он убрал палец, взял её за затылок, фиксируя голову. И подвёл к её губам свой член.

Кэтрин перевела взгляд вниз и замерла.

Она никогда не видела мужской член вживую. На той лекции, с натурщиком, она старалась отводить глаза. В учебниках по искусству встречались статуи — холодный мрамор, идеальные, но безжизненные формы. Репродукции картин казались такими далёкими, такими нереальными. Обычно эта тема оставалась для неё запретной, неинтересной, закрытой толстыми фолиантами церковных догм.

Но сейчас, глядя на него, она ощущала не отвращение, а жгучее любопытство. Он казался живым — горячим, пульсирующим, настоящим. Крупнее, чем она представляла. Головка блестела от прозрачной капли — первого свидетельства его желания.

И это знание — что он хочет её, что она вызывает в нём такую реакцию — ударило в голову сильнее любого виски.

— Открой рот, — приказал он тихо.

Кэтрин смотрела в его глаза — тёмные, горящие — и медленно разомкнула губы. Он подвёл головку к её рту, и она ощутила тепло, запах — терпкий, мужской, сводящий с ума. Запах, который теперь всегда будет ассоциироваться с ним, с этим моментом, с её падением.

Он начал медленно вводить.

Сначала только головку. Кэтрин замерла, не зная, что делать. Язык ощущал гладкую, горячую кожу — странно, непривычно. Но не противно. Совсем не противно. «Как может быть противным то, что составляет часть его?» — мелькнула мысль.

— Расслабь горло, — его голос звучал низко, командно. — Дыши носом.

Она попыталась расслабиться, и он вошёл глубже. Медленно, осторожно, давая привыкнуть. Кэтрин чувствовала, как член заполняет рот, как упирается в горло. Стало трудно дышать, но она не отстранялась. Она смотрела на него снизу вверх и видела, как преображается его лицо.

Глаза потемнели, стали почти чёрными. Скулы заострились, челюсть сжалась. Он смотрел на неё — и в этом взгляде угадывалось что-то первобытное, дикое. «Я делаю это с ним», — подумала она. — «Я вызываю в нём это».

Она закрыла глаза инстинктивно, пытаясь справиться с ощущением распирающего горло давления.

— Открой глаза, — приказал он мгновенно, и его пальцы сжались на её затылке. — Я сказал — смотри на меня.

Она посмотрела.

И он вошёл глубже.

Гораздо глубже. До самого горла. Кэтрин захлебнулась, из глаз брызнули слёзы, влага потекла по подбородку. Она замычала, пытаясь отстраниться, но он держал крепко — не больно, но непоколебимо. Инстинкт кричал: вырвись, задохнёшься! Но что-то глубже, древнее, заставляло терпеть.

— Тихо, — выдохнул он. — Дыши.

Она заставила себя расслабиться, и он начал двигаться. Медленно, плавно, выходя почти полностью и снова погружаясь. С каждым движением слёзы текли сильнее, но она не пыталась оттолкнуть его.

Потому что видела его лицо.

Он смотрел на неё — на свою покорность, на свою готовность терпеть ради него — и в его глазах горело такое жадное, тёмное удовольствие, что у неё внутри всё переворачивалось. Она делала это с ним. Она вызывала в нём это. В мужчине, который всегда контролировал всё, сейчас не осталось ни грамма власти над собой — только чистое, первобытное наслаждение.

«Как статуя Микеланджело, — подумала она сквозь туман. — Он говорил, что фигура уже живёт в камне, нужно просто освободить её. Я сейчас освобождаю что-то в нём. Что-то, что он прячет ото всех».

Кейн ускорился. Его дыхание сделалось тяжёлым, пальцы на её затылке сжались сильнее. Он входил глубже, быстрее, и Кэтрин чувствовала, как в горле нарастает спазм, но сдерживала его, потому что он хотел этого. Потому что его лицо — расслабленное, блаженное, потерявшее всю свою холодную маску — стоило этого дискомфорта.

Он кончил резко, с глухим рыком, вжимая её лицо в себя. Струя спермы ударила в горло — горячая, солоноватая, с горьковатым привкусом, от которого защипало язык. Кэтрин закашлялась, но он держал, не отпуская, пока не закончил. Потом медленно вышел.

Она сидела на коленях, тяжело дыша, с мокрым лицом, с разводами на подбородке. Смотрела на него снизу вверх и не понимала, что чувствует. Внутри всё смешалось — унижение, странное удовлетворение, удивление собой.

Кейн смотрел на неё сверху вниз — раскрасневшуюся, заплаканную, растрёпанную. Такой красивой она ещё не казалась. Его дыхание постепенно выравнивалось, возвращая контроль.

— В ванную, — сказал он тихо, но твёрдо. — Приведи себя в порядок.

В ванной горел мягкий свет. Всё здесь оставалось белым, стерильным, идеальным — как и весь пентхаус. Кэтрин стояла перед огромным зеркалом и вглядывалась в своё отражение.

Глаза покраснели, щёки пылали. Она включила воду, умылась, прополоскала рот. Долго стояла, держась за края раковины, и пыталась осмыслить.

Понравилось ли ей это? Сам процесс — унизительный, почти болезненный, заставивший её задыхаться и плакать. Нет. Это не приносило удовольствия. Это оставалось трудным, странным, почти невыносимым.

Но лицо Кейна в тот момент, когда он кончал — расслабленное, блаженное, потерявшее всю свою холодную маску — да. Это ей откликалось. Осознание, что она способна вызывать в нём такое. Что она обладает над ним властью. Что в этом мужчине, который всегда контролирует всё, она может пробудить нечто настолько дикое и настоящее.

Она подняла глаза на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела другая девушка — та, которая только что стояла на коленях перед демоном и позволяла ему всё. В её взгляде не читалось стыда. Только удивление и тихое, тёплое «я смогла».

Кэтрин выключила воду, вытерла лицо и вышла из ванной.

Кейн стоял у панорамного окна, глядя на ночной город. В руке снова оказался бокал с виски — он успел наполнить новый. Свет отражений играл на его лице, делая его почти нереальным. Он обернулся, когда она вошла, и окинул её долгим, изучающим взглядом.

— Иди сюда, — позвал он тихо.

Она подошла. Он притянул её к себе, обнял со спины, прижался губами к её виску. Она ощущала его дыхание, его тепло, и внутри разливалось что-то странное — не стыд, не страх. Спокойствие. И тихая гордость.

— Ты удивляешь меня, Кэти, — прошептал он. — С каждым разом всё больше.

Она молчала, глядя на огни города внизу. Его руки сжимали её талию, и это оставалось единственным, что имело значение. Синяк на запястье от пальцев Сэма пульсировал в такт сердцу — напоминание о том, от чего она ушла. И тепло рук Кейна — то, к чему пришла.

Она не знала, понравился ли ей этот опыт. Но она точно знала, что ей нравится он. И его лицо в момент оргазма. И то, как он смотрел на неё после — с чем-то новым, чего раньше не существовало.

Этого оказывалось достаточно. Пока.