Утро ворвалось в комнату беспощадно ярким светом. Кэтрин открыла глаза и первое, что увидела — пустой подоконник и занавески, безвольно повисшие после ночного ветра.

Он не пришёл.

Она села на кровати, прижимая к груди край розовой сорочки. Вчерашнее ожидание, часы, проведённые вглядываясь в темноту, надежда, с которой она засыпала — всё это сейчас превратилось в тяжёлый, горький ком где-то под рёбрами.

Она ждала его. Открыла окно. Надела эту дурацкую сорочку. А он...

Кэтрин резко встала, подошла к окну и с силой захлопнула его. Створки ударились с глухим стуком, и этот звук показался ей почему-то удовлетворяющим.

— И не надо, — прошептала она зло. — Очень нужно.

Но внутри всё кипело. Обида смешивалась с чем-то ещё — с тем жарким, липким стыдом за вчерашнее в душе, за то, как она позволяла себе думать о нём, касаться себя, представляя его руки. А ему, видимо, было всё равно.

Она оделась быстрее обычного, нарочно выбирая самое строгое платье — тёмно-серое, глухое, до самого горла. Волосы стянула в тугой пучок так, что кожа на висках натянулась. Никаких намёков, никакой слабости.

В университет она вошла решительным шагом, но сердце колотилось где-то в горле. Она знала, где искать его. Знала, что он будет сидеть на их общей паре, на том же месте, рядом с ней.

Она нашла его в коридоре перед аудиторией.

Кейн стоял, прислонившись к стене, и листал что-то в телефоне. Обычный, спокойный, будто и не было ничего. Будто не он вчера обещал прийти.

Кэтрин подошла сама. Впервые сама.

— Кейн.

Он поднял глаза. В них не было ни тёплой улыбки, ни той хищной ласки, к которой она привыкла. Только вежливое, отстранённое любопытство.

— Привет, — сказал он ровно.

Она смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость. Эту злость она не планировала, не ждала — она просто вспыхнула, обжигая изнутри.

— Ты не пришёл, — выпалила она. Голос дрогнул, но она заставила себя говорить твёрдо. — Я ждала. Всю ночь.

Он чуть склонил голову, разглядывая её с новым, незнакомым выражением.

— Тебе показалось, Кэтрин.

Она замерла.

— Что?

— Я ничего не обещал. — Он говорил спокойно, даже мягко, но каждое слово падало как камень. — Ты сама себе что-то придумала.

Кэтрин смотрела на него и не верила. Как он может так спокойно врать? После всего, что было? После его рук, его губ, его шёпота?

— Ты сказал... — начала она, но голос сорвался.

— Что я сказал? — Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё всегда подкашивались колени. Но сейчас в ней не было тепла. Только лёгкая, почти издевательская насмешка.

Она открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент прозвенел звонок. Кейн выпрямился, бросил короткое:

— Опоздаем, — и вошёл в аудиторию, даже не оглянувшись.

Кэтрин стояла в коридоре, чувствуя, как горит лицо. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Или догнать его и ударить. Или разрыдаться прямо здесь.

Она вошла в аудиторию последней.

Он сидел на обычном месте. Рядом с ней. Когда она опустилась на стул, он даже не повернул головы. Просто смотрел перед собой, слушая преподавателя.

Кэтрин пыталась сосредоточиться на лекции, но не могла. Его присутствие ощущалось каждой клеткой — так же остро, как вчера, когда она ждала его у окна. Только теперь это причиняло почти физическую боль.

Она злилась. На него — за эту холодность, за враньё, за то, что он играет с ней. На себя — за то, что всё ещё хочет, чтобы он повернулся и посмотрел на неё тем самым взглядом.

Всю пару она просидела, сжимая карандаш так, что пальцы побелели.

Когда лекция закончилась, преподавательница — пожилая женщина с вечно взъерошенными седыми волосами — подняла руку, привлекая внимание.

— У нас для вас сюрприз, — объявила она с загадочной улыбкой. — Спонсор нашего факультета оплатил сегодня необычный урок. Мы будем рисовать с натуры.

По аудитории прокатился одобрительный гул. Кэтрин почувствовала, как внутри загорается любопытство. Рисование с натуры — она мечтала об этом с первого курса. Живая модель, настоящие пропорции, игра света и тени на живом теле. Это был бесценный опыт, который редко выпадал студентам.

— Прошу всех занять места у мольбертов, — продолжала преподавательница. — Модель сейчас выйдет.

Студенты зашевелились, разбирая мольберты и располагаясь полукругом вокруг небольшого возвышения в центре аудитории. Кэтрин выбрала место сбоку, откуда открывался хороший обзор. Кейн, как и прежде, остался рядом с ней — его мольберт стоял почти вплотную к её, так что между ними оставалось меньше метра.

Она старалась не смотреть на него. Сосредоточиться на предстоящей работе. Это же просто урок, просто натура, ничего личного.

Дверь открылась.

В аудиторию вошёл мужчина. Высокий, с идеальной осанкой, тёмными волосами, убранными в низкий хвост. На нём был простой атласный халат тёмно-синего цвета, перевязанный на поясе. Он двигался с грацией, которая бывает только у людей, привыкших к вниманию.

Он поднялся на возвышение, встал в центре, обвёл взглядом аудиторию — спокойно, без тени смущения. Потом медленно развязал пояс.

Халат скользнул с плеч и упал к его ногам.

Кэтрин замерла.

Перед ней стоял обнажённый мужчина. Идеально сложенный — широкие плечи, рельефные мышцы груди и живота, длинные сильные ноги. Он стоял в классической позе, слегка опираясь на одну ногу, одна рука покоилась на бедре, другая была свободно опущена.

Кэтрин почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она никогда не видела обнажённых мужчин. Никогда. Только статуи в учебниках по искусству, только репродукции картин.

А здесь — живой, настоящий. И она должна его рисовать.

Она зажмурилась, не в силах смотреть.

— Не смей закрывать глаза.

Голос Кейна раздался так близко, что она вздрогнула. Он наклонился к ней — его плечо почти касалось её плеча, и она чувствовала тепло его тела даже сквозь ткань одежды. Его шёпот обжёг ухо, и от этого по коже побежали мурашки.

— Посмотри на него. — Его пальцы легли на спинку её стула, почти касаясь плеча. — Ты же художник, Кэтрин. Микеланджело годами изучал обнажённое тело, прежде чем создать своего Давида. Рубенс пышные формы женщин превращал в гимн жизни.

Она открыла глаза, но не смела повернуть голову. Смотрела прямо перед собой, на модель, и чувствовала, как близость Кейна лишает её воли.

Он чуть отстранился, и она уже думала, что всё закончилось, но через мгновение снова наклонился — ещё ближе, чем прежде. Его губы оказались в опасной близости от её виска, дыхание касалось кожи.

— А греческие скульпторы? — прошептал он, и в этом шёпоте звучала такая интимная ласка, что у неё перехватило дыхание. — Они знали толк в красоте. Каждая линия, каждый мускул — всё должно быть совершенно. — Его палец провёл по воздуху, будто очерчивая невидимый контур, и этот жест почему-то заставил её сердце биться быстрее. — Ты видишь, как свет ложится на его грудную клетку? Как тень подчёркивает изгиб бедра? Это не стыдно. Это прекрасно.

Кэтрин смотрела на модель и чувствовала, как слова Кейна проникают под кожу, смешиваясь с его близостью, с его запахом, с жаром его тела. Он был прав — это действительно было красиво. Не пошло, не грязно — просто совершенно в своей человеческой естественности.

Но одна мысль вдруг пронзила её, острая и неожиданная: спонсор. Кто этот спонсор, оплативший урок? Кто мог организовать всё это именно сегодня, именно сейчас, когда она сидит здесь, смущаясь и борясь с собой?

Она покосилась на Кейна. Он смотрел на модель спокойно, оценивающе, как настоящий художник. Но в уголках его губ пряталась та самая улыбка, которую она уже научилась узнавать.

Внутри всё оборвалось. Это он. Конечно, он. Кто ещё мог устроить такое? Кому ещё было нужно, чтобы она увидела обнажённого мужчину именно сегодня, после всего, что между ними было?

Кэтрин перевела взгляд на модель. Теперь, когда она знала, что за этим стоит Кейн, всё воспринималось иначе. Его слова, его близость, его дыхание на своей коже — всё это смешивалось с образом обнажённого мужчины на подиуме, создавая странный, пьянящий коктейль.

Она заставила себя смотреть. Сначала на лицо модели — спокойное, отстранённое, красивое. Потом на торс, на игру света на мышцах. На бёдра, на ноги...

И каждый раз, когда взгляд падал на пах, она краснела. Но продолжала работать. Проводила линии, намечала тени, стараясь смотреть на это просто как на часть композиции.

Кейн за своим мольбертом рисовал быстро, уверенно. Но краем глаза следил за ней. Видел, как она борется со смущением, как побеждает его, как её рука всё точнее ложится на бумагу.

И в этой борьбе, в этой победе над собой было что-то завораживающее.

Когда урок подошёл к концу, преподавательница прошла между мольбертами, оценивая работы. Кэтрин почти не слышала её комментариев — она смотрела на рисунок Кейна.

Он стоял у своего мольберта, собирая кисти, и его работа была открыта. Кэтрин не могла отвести взгляд.

Это было идеально. Не просто копия — живое, дышащее изображение. Каждая линия, каждая тень передавала не только внешность, но и характер модели. Рельеф мышц был проработан с такой точностью, что казалось, будто чувствуешь их под пальцами.

Она перевела взгляд на свой рисунок. Рядом с его работой он казался детским, неуклюжим. Правильным, но безжизненным.

Кейн закончил собираться, забрал планшет и, даже не взглянув на неё, направился к выходу.

Кэтрин смотрела, как он уходит, и внутри всё сжималось. Ей нужно было поговорить с ним. Сказать... Она не знала, что сказать. Просто не могла оставить всё так.

Она быстро сгребла свои вещи, бросив рисунок на столе — заберёт потом, — и выбежала в коридор.

Студенты заполняли проходы, мешая пройти. Она лавировала между ними, высматривая знакомую фигуру. Вот выход на улицу, вот парковка...

Чёрный «Бентли» уже выезжал с парковки.

Кэтрин замерла на крыльце, глядя, как машина набирает скорость и исчезает за поворотом.

Ветер трепал её волосы, выбившиеся из пучка. Она стояла и смотрела на пустую дорогу, чувствуя, как внутри разливается что-то тяжёлое, липкое. Злость, обида, растерянность — всё смешалось.

Он уехал. Даже не обернулся.

И она снова осталась одна — с вопросами, на которые не было ответов, и с чувством, что проиграла в игре, правил которой так и не поняла.