…11 февраля 1942 г. Смоленская земля, Андреевский район, деревня Мольня.
Несколько ночей в пути. Несколько днёвок позади, в попутных деревнях.
Едем только ночами. В ожидании ночи сижу в хате, гляжу в маленькие, позеленевшие от времени оконца на улицу очередной попутной деревеньки. И до чего же они похожи одна на другую!
Не тронутые пока ни реконструкцией, ни реставрацией, стоят хатки: то рубленые, то кирпичные, с нахлобученными до самых окон соломенными крышами, с окошечками-гляделками на дорогу. Но непременно с ярко пунцовыми или розовыми душистыми геранями на подоконниках. Цветы скрашивают горемычную жизнь и радуют при успехе.
Волны революционного строительства доносятся до такой деревеньки пока как эхо. И стоит она, вся в думной дремоте, напоминая скорбные некрасовские слова:
…Иль, судеб повинуясь закону,
Всё, что мог, ты уже совершил, —
Создал песню, подобную стону,
И духовно навеки почил…
Но вот Мольня. К ней не подходят слова Некрасова. У Мольни своя славная история и свои герои. Хатки такие же. Тоже нахлобученные на окна соломенные крыши. Но в Мольне, среди деревни, скромная могила, и у могилы скромный простой памятник герою-земляку, борцу за народное счастье. На постаменте бесхитростная надпись:
«Доблестному борцу пролетарской революции Ивану Трофимовичу Трофимову[68]. Убит бандитами 16 сентября 1920 г. Ты умер, но память о тебе жива у близких друзей Никольской ячейки РКП(б)».
С противоположной стороны – памятная запись:
«Борцы умирают, а дело живёт».
Трофимов – один из вожаков революционного крестьянского движения на Смоленщине в 1905–1906 гг. Он был председателем Бельского уездного исполнительного комитета и уездного комитета партии большевиков, членом Смоленского губкома партии.
Я не знаю, как отмечены дела этого замечательного революционера – борца в областном масштабе. Я не знаю Мольни в дни жизни Трофимова и его влияния на односельчан. Но я знаю, что влияние могилы и памятника Трофимову на людей огромны. Мольня солидная, степенная деревня. Население равняется на Трофимова, и никак нельзя представить себе, что вот вдруг по деревне раздастся разухабистая песнь или пройдёт пьяная гулянка, с ливенкой-гармонью. И культурно, и материально Мольня опередила соседние деревни.
Мы вынужденно задержались в Мольне. Путь на Нелидово – конечную цель нашего движения – закрыт. Дорога пролегает километрах в десяти от гор(ода) Белого, занятого немцами, и в окрестностях его лютуют немцы-захватчики. Приходится ждать, пока путь станет безопасным. Ожидается скорое изгнание захватчиков из Белого.
Раненых разместили временно в Мольне и в соседних деревнях. Осевший здесь медицинский персонал в ожидании свободного прохода на Нелидово организовал лечение и уход за ранеными. Я вначале поселился вместе с двумя врачами, а потом перебрался к тетушке Матрёне[69], в дом Ивана Трофимовича.
Один из врачей был из Старой Руссы. У него там домик с каким-то, по его словам, сказочным садиком, со сказочными тенями давно минувших дней и старины глубокой. Врач манил меня идти с ним в Старую Руссу, стало быть, считать для себя свой воинский долг исполненным. И тут я, как некогда с Капустиным, расстался с врачом, остался с народом в коллективе. И хорошо сделал. Я спас себя. Врач, как окруженец, потерявший свою часть, попал в лагерь на суровую проверку. Не знаю, выдержал ли он её.
Военно-партизанский отряд «Лисица» сложился примерно в то же время, что и Волковский лазарет, – в октябрьские дни 1941 г., в деревне Хвощеватка (Хвощеватое) Леуздовского сельского совета, Андреевского района, Смоленской области.
Наши люди – патриоты, оставшись в силу сложившихся обстоятельств на временно оккупированной захватчиками территории, должны были думать и о судьбе Родины, и о сохранении собственной жизни, и о продовольствии, и о приюте. Я все такие думы приводил к одному – в одиночку не разрешить ни одного подобного вопроса. Естественно напрашивался вопрос о коллективных мероприятиях.
Среди очутившихся в окружении оказался лейтенант Лесников Николай Васильевич[70], кадровый офицер, прошедший военное училище. Он из Кировской области, Кольмесского района, Кобачевского сельсовета, деревни Большие Дубравы. Молодой человек 1919 года рождения.
Для организации отряда и собирания разрозненных сил Лесников остановился на Хвощеватке. Не случайно и очень удачно.
Хвощеватка – небольшая деревенька, на пригорке, с парком, с далёким горизонтом и, следовательно, хорошо просматриваемой окрестностью. Хвощеватка не стояла ни на тракте, ни на какой «магистрали», имеющей хотя бы районное значение. Через деревеньку пролегал просёлок. Своим бытием Хвощеватка обязана больнице.
Персонал больницы составлял и население деревеньки, в 16 хат. За время войны больница фактически прекратила своё существование. Медикаментов не было. Снабжения продовольствием не стало. Дров подвезти не на чём. Оборудование: кровати, столы, стулья – разобрало население по домам во время безвластия. Запустела больница.
Базируясь на здания больницы и деревенские хаты, Лесников начал собирать около себя оставшихся в окружении. Вначале это была небольшая группа людей, а в дальнейшем она разрослась до 600 человек. По мере своей организованности группа переходила к активным действиям, перерастая в военный партизанский отряд.
В первых числах января отряд произвёл ряд массовых комбинированных налётов на деревни, занятые фашистскими захватчиками: Кузино, Рыксино, Ильино, Тихоново, Болышево. Результат налётов был замечательным. Немцы были выбиты из этих пунктов, и в паническом ужасе перед партизанами они поспешно бежали в Холм-Жирковский. Отряд преследовал противника, и захватчики, за 15 минут до подхода отряда к Холм-Жирковскому, покинули его, не принимая боя.
Отряд занял районный центр, быстро укрепился в нём и на второй же день выслал разведку с боем на станцию железной дороги Конютино. Здесь стоял немецкий гарнизон приблизительно в 70 человек. Учтя обстановку, свои и противника силы, Лесников решил произвести налёт на станцию. Налет состоялся в январскую морозную ночь и был ошеломляющим и неожиданным для захватчиков, которые в то время вели себя довольно беззаботно, точно бы оккупированная ими земля была частью их фатерланда.
В горячей, но короткой схватке с партизанами захватчики потеряли около 50 человек убитыми и ранеными. Отступили от станции Конютино, оставив в руки партизан большие трофеи.
Шесть тяжёлых орудий из эшелона, 36 танков, 152 автомашины, подвезённых сюда для ремонта, большое количество боеприпасов: 10 вагонов винтовочных патронов, 8 вагонов снарядов, вагонов 6 разных гранат – достались партизанам. Кроме того, были захвачены награбленные захватчиками у населения тонн пять овса, льносемян.
В начале же января, после налёта на Паршино, в отряде оказались раненые, нуждавшиеся в медицинской помощи. Но если где ещё и оставались врачи, они, опасаясь мести немцев, очень неохотно оказывали помощь или даже вовсе отказывали в ней. Между тем в отряде были люди, нуждавшиеся не только в оказании первой помощи, но и в постоянном лечении и госпитальном уходе. Тогда-то и возникла мысль о создании своего партизанского госпиталя, на базе Хвощеватовской больницы, укомплектовав его медицинским персоналом, оказавшимся в окружении.
Военный врач В. М. Вейц, проживавший в Мольне, взялся за создание госпиталя, его дружно поддержали военные врачи Г. В. Емшенецкий[71] и М. В. Каган[72], вышедшие из Холм-Жирковского, после его занятия партизанами. Это были первые врачи, откликнувшиеся на призыв штаба партизанского отряда. Откликнулось на призыв штаба помочь созданию госпиталя и местное население и в первую очередь, комсомольцы. Комсомольцы энергично собирали в больницу кровати, матрацы, ложки, кружки, всякое оборудование, взятое в больнице населением в период безвластия. Продовольствие госпиталю доставлял отряд из трофеев, отбитых у захватчиков. Отряд организовал выпечку очень хорошего хлеба. Пустил в ход две мельницы и маслобойню. Но они почти бездействовали из боязни населения обнаружить продовольственные запасы, до которых очень охочими были захватчики. Госпиталь заработал.
Отряд находился всего в 6–8 километрах от исторической Андреевки – районного центра, насчитывавшего около двух тысяч жителей. По нашим сведениям, захватчики держали здесь гарнизон в 400–500 человек, хорошо вооруженных автоматами и совершенной военной техникой – миномётами и танками. Но, несмотря на такое вооружение, захватчики не решались предпринять активные действия против отряда и считали себя в осаде. Они с воздуха получали подкрепления, продовольствие, боеприпасы. Захватчики использовали местное население Андреевки в качестве рабочей силы: на устройство укреплений, блиндажей, дзотов, а зимой – на создание вокруг Андреевки снежного вала. Вал облили водой, и получилась такая броня, которая была неуязвима для пуль. Кроме того, захватчики успели выжечь вокруг Андреевки деревеньки, чтобы получить полосу свободного пространства шириной в 3–4 километра. Это мёртвое пространство хорошо просматривалось из Андреевки и почти исключало возможность подойти к ней незамеченными. У отряда были попытки «прощупать» противника, но положительных результатов они не дали.
Жутко было в дни пожога окрестных деревень вечерами. Днём мы видели в стороне Андреевки только тучи дыма. Но едва начинало вечереть, горизонт розовел и по мере сгущения сумерек принимал зловещие зарева пожарищ.
Немецкие захватчики использовали население Андреевки и уведённых в плен жителей окрестных деревень не только для работ, на которых их использовали с бесчеловечной жестокостью, но и для шпионажа.
«…Милый Ваня, в деревню нашу пришли с войны уже четверо. Но только тяжело на них смотреть, хоть и радостно, что всё-таки вернулись. Мишка Клочков[74] без левой руки. У Павлова Михайлы[75] одна нога стала короче, хромает, немца матюжит шибко и в партизаны уйти грозится. Ванятка Матренин[76] почти вовсе безо рта остался. Зубы серебряные вставлены. А у Никишки Безпятова (Беспятова?[77] – В.Л.) всю грудь прострелили, так что хрипит и ходить не может.
Милый Ваня, а война ещё не кончилась. Что же будет? Эдак и всю деревню перепортят, да только бы ты хоть какой ни на есть, но чтоб вернулся. Не дай Бог, но пусть даже обрубком, без ног и без рук.
Милый Ваня, если чего услышишь насчёт мира, или там чего-нибудь, то отпиши тут же, буду ждать тебя, за околицу ходить встречать.
Милый Ваня, а Андрейка[78] наш всё подрастает. Ползунком стал, это я тебе писала. А теперь он уж вокруг стола ходит, зубки прорезаются. Игрушку ему дедушка[79], коня деревянного сделал, а Алёшка[80] чернилами хвост и гриву выкрасил. Так что рад Андрейка.
Милый Ваня, а живу я хорошо, ем, пью хорошо. Одета, обута я хорошо. Живу благодарение Богу хорошо. А хоть бы письмо от тебя получила, мне будет совсем хорошо» …
Это письмо я прочитал в Мольне, при свете гасничка, оставленного Аринушке, как солдатке, проходившими красноармейцами.
Немудрёная, а полезная вещь гасничок. Жестяная коробка из-под консервов, в крышке дырка, а через нее выведен фитилёк.
Письмо и его автор – сильно заинтересовали меня. И уже будучи в Хвощеватке, я услышал рассказ о трагической судьбе Аринушки.
…Аринушка поднялась рано. Истопила печку. Убрала всё по дому. Покормила Андрейку и отправилась в дорогу, чтобы отослать письмо Ване где-либо вне оккупированной территории. Соседки отговаривали Аринушку брать с собой Андрейку, но она не послушала их совета. Закутала в шерстяную шаль Андрейку, посадила его в санки. Оглянулась на избёнку, в которой протекали у них с Ваней самые яркие и самые счастливые минуты жизни, и пошла.
Тетушка Матрёна вышла на крыльцо проводить Аришу в дорогу и, напутствуя добрыми пожеланиями, сказала:
– Путь тебе добрый, Аринушка. Сохрани тебя Богородица от всяких напастей. – И, помолчав, подумав, прибавила: – С дитём-то, по нашему поверью народному, не токмо злой ворог-татарин, а даже дикой зверь матери с ребёнком не обидит. Заходи на обратном пути, Аринушка. Лёгкий путь тебе.
Аринушка тихо побрела за околицу.
Тихий, солнечный морозный день, идти легко. Аринушка прошла одну-две деревеньки и видит, что навстречу ей идут неторопливо походкой две женщины. Хорошо и тепло одеты, между собой о чём-то говорят. Остановились, достали из карманов папиросы и закурили.
Аринушка встревожилась. А потом решила, что это медицинские сёстры, среди которых встречаются и курящие. Между тем женщины докурили папиросы и закутались в шали так, что остались видными только одни глаза, и решительно пошли на сближение с Аринушкой. А когда поравнялись, Аринушка вдруг услышала мужской голос, повелительный, требующий, от которого захолонуло сердце.
– Stop!
Аринушка потеряла сознание, свалилась на снег, а когда очнулась, ей приказали идти впереди.
Встретившиеся «женщины» были переодетыми захватчиками.
Дошли до развилки дороги. Прямо дорога ведёт на Белый, влево – в Андреевку, в плен… Аринушка замедлила шаги, оглянулась и с ужасом увидела повелительный жест идти налево, в Андреевку.
Здесь Аринушку встретили любезно. Даже угостили Андрейку шоколадом. Отобрали письмо к Ване и обещали с первой же почтой отослать в часть, в которой служит Ваня, или даже сбросят с аэроплана. И тут же посыпались вопросы: из какой деревни? Есть ли красноармейские части или партизаны? Сколько? Есть ли у них и какое оружие и всё в том же духе.
Поместили Аринушку в отдельной хате, с часовым у входа. Покормили. А наутро снова повели на допрос.
Аринушка получила задание собрать шпионские сведения в Леуздово, а назавтра вернуться в Андреевку, чтобы получить новое задание.
Андрейка остался заложником. Мольбы, слёзы – ничто не помогло. Вызвали в штаб какую-то незнакомую бабушку Фёклу[81]и сказали, что в отсутствие Аринушки бабушка будет ухаживать за Андрейкой.
Аринушка тяжело простилась с Андрейкой. Побывала в Леуздово, рассказала тётушке Марье о том, что с ней случилось, и направилась в Мольню. Вот лужок, вот полянка, на которой часто проводила с Ваней тихие весенние душистые ночи… Вот парк, аллея, заветная скамейка…
…Аринушка поседела от горя. Дважды отправляли её захватчики на шпионаж. И когда она во второй и третий раз вернулась без всяких шпионских сведений, офицер, взбешенный недавним жестоким поражением в схватке с партизанами, тремя выстрелами убил Аринушку на месте.
Только бабушка Фёкла знает о судьбе Андрейки. Однако эвакуация нашего отряда лишила меня возможности проследить, что с Андрейкой[82].
В Мольню, во время моего пребывания там, приехал военный врач 2-го ранга, Вольф Моисеевич Вейц, бывший некогда главным врачом Градской больницы в Москве. Здесь он был начальником военно-партизанского госпиталя в Хвощеватке.
Вейц искал фармацевта для аптеки госпиталя. Госпиталь был переполнен ранеными, и требовалась квалифицированная работа аптеки.
Меня очень обрадовало предложение Вейца пойти работать в партизанский госпиталь. Выход на Нелидово я считал мало обоснованным и бесперспективным. Поэтому, не откладывая ни на один день, я тут же собрался и вместе с Вейцем уехал в Хвощеватку бывшего Андреевского района на Смоленщине.
Хвощеватовская больница располагала небольшой аптекой. В аптеке оставался очень ограниченный запас перевязочного материала. Среди медикаментов – средства, рассчитанные больше на терапию. А госпиталь испытывал острую нужду и в перевязочном материале, и в медикаментах. В силу такого положения перевязочные бинты и марля стирались и перестирывались много раз.
Не было ни одного грамма спирта и, несмотря на острую надобность, мы не могли готовить противошоковую жидкость. Болеутоляющие средства – морфий, кокаин, новокаин, атропин – на исходе и потому расходуются лишь в исключительных обстоятельствах. Осталось граммов 400 хлороформа для наркоза. Не хватает лигатуры для зашивки ран. Медикаменты, которые добываем у захватчиков, малоизвестны нам, и мы опасаемся их применять.
На руках врачей ежедневно десятки обмороженных. Знаем, что при обморожении хорошо помогает мазь Вишневского. Но для приготовления её необходимы ксероформ и рыбий жир. Нет ни того ни другого. Но и оставлять без лечения обмороженных нельзя. Прибегли к крайнему средству. В поисках жиров или масел натолкнулись на отработанное смазочное масло картера автомашины. Попробовали применить его, с содроганием ожидал результатов. К счастью, результаты оказались очень положительными. Поэтому стали охотиться за картерным маслом. У всякой трофейной машины выбиралось, прежде всего, картерное масло и мы дорожили им как драгоценностью.
Но, несмотря на все тяготы лечения и ухода, раненые и больные чувствовали себя в госпитале очень неплохо. В первую очередь потому, что оказывались в тёплом помещении, с уходом, пищей и без страха быть подстреленным. В коллективе легче переносились всякие лишения и невзгоды.
Работа врачей в подобных условиях была подлинным подвижничеством.
Партизанский госпиталь пропустил около тысячи раненых и больных воинов, самых разнообразных воинских частей, с обморожением, осколочными, пулевыми и шрапнельными ранениями, комсостав, рядовые.
Приведу несколько выдержек из «Журнала регистрации больных и раненых, проходящих через Хвощеватовский военно-партизанский госпиталь», который я сохранил как музейную редкость и одновременно как документ.
Ветошников В. И.[83] – с переломом позвоночника.
20 января 1942 г. в госпиталь поступил боец партизанского отряда Жуков Василий Семенович[84], москвич, 1914 года рождения, с 5-го Верхне-Михайловского проезда. Жуков получил в схватке с захватчиками огнестрельное ранение правой части груди. В Красной Армии он был в 904-м стрелковом полку 245-й дивизии.
Около месяца – с 24 января по 20 февраля в госпитале лежал Нуреев Якафар Хузнахметович[85], свердловчанин, с огнестрельным ранением правой части груди. Нуреев – кавалерист 201-го полка 82-й кавалерийской дивизии. Нуреев выздоровел и ушёл на Нелидово.
1 февраля (1942 г.) поступил с обморожением пальцев правой ноги Соловьев Дмитрий Семенович[86], житель далёкой Якутии, из Чурапчинского района, Соловьёвского сельсовета, кавалерист 89 полка 54-й кавалерийской дивизии.
3 февраля в госпиталь поступил Лесников Николай Васильевич[87], командир партизанского отряда, с пулевым ранением в живот, полученным в стычке с захватчиками.
Бывали случаи очень тяжёлых ранений.
Парменов Дмитрий Сергеевич[88], сибиряк, из гор. Анжерка, боец партизанского отряда. В стычке с захватчиками 8 февраля он получил сквозное пулевое ранение левого бедра и полового органа. На второй день Парменов умер. Никакие усилия врачей не могли спасти жизни боевого партизана.
Приведу запись из «Журнала регистрации» ещё об одном герое, бойце партизанского отряда, Трофимове Михаиле Степановиче[89], Ранее – кавалеристе 24-го кавалерийского дивизиона. В госпиталь Трофимов доставлен 7 февраля с пулевым сквозным ранением мягких тканей левого бедра. Трофимов рождения 1914 г., из гор. Сызрани Куйбышевской области.
Среди больных попадались истощенные физически настолько, что дело кончалось смертью. Так, 7 февраля в госпиталь поступил Митронкин Фёдор Иванович[90], пензяк, из Чембарского района, Волчковского сельсовета, а 9 февраля Митронкин умер.
Поступали больные гастритом, урологические, с обморожением конечностей – рук, ног, ушей, с травматическими повреждениями, с обострённым туберкулёзом, с осложненными простудными заболеваниями.
Большинство раненых и больных были из кавалерийских частей: из 83, 89 и 119-го полков 54-го кавалерийского дивизиона; 201-го и 206-го полков 82-го дивизиона; 18, 56 и 70-го полков 24-го кавалерийского дивизиона; из 97 и 135-го кавалерийских полков 18-й дивизии.
Немало прошло через госпиталь местных жителей, пострадавших от варварства захватчиков.
Алёша Иванов[91], 15 лет, из дер. Староселье Андреевского района Смоленской области, поступил в госпиталь 30 января с огнестрельным ранением правого бедра.
Женя Пухова[92], 11 лет, из дер. Трибаново Новодугинского района Смоленской области, приведена в госпиталь 2 февраля со шрапнельным ранением головы.
Со сквозным ранением стопы правой ноги в госпиталь доставлен 64-летнии житель дер. Хуники, Андреевского района, Шитов Петр Григорьевич[93].
Умершие от ран или болезней захоронены на территории больницы…
Я привёл несколько записей из «Журнала записей», случайно попавшиеся на глаза.
Просматриваю записи регистрации с самыми краткими показателями и характеристиками поступивших в госпиталь, и перед моим умственным взором встают как живые картины, одна другой тяжелее.
…Бураны, метели, лютые морозы на обезлесенных просторах смоленской земли, не раз политой кровью народов России в борьбе с захватчиками. И на этих просторах из конца в конец идут одиночки и группы солдат, потерявших свою часть.
Конники без коней. Конник больше подвержен опасности быть застреленным захватчиком.
Трудно такому потерявшему свою часть одиночке приют найти. В деревнях на оккупированной территории опасаются пустить в хату солдата. Захватчики пристрелят и его и старшего в хате за укрывательство партизана, если солдат даже не партизан. Расправа короткая, безоговорочная. Впрочем, не в обиду будь сказано, у немцев-фашистов даже Верховное командование вооруженными силами если уже капитулирует, так тоже безоговорочно…
И вот, в силу обстоятельств, человек ходит неделю, другую, ходит месяц в поисках выхода. В буран, метель, мороз. Поэтому в нашем госпитале так много больных с отмороженными конечностями. И госпиталь являлся сущим благодеянием на этих просторах. Но важно, что мы не только ждали, когда к нам придёт больной или раненый, но и посылали в разные стороны подводы подбирать и свозить в госпиталь пострадавших. Сотни бойцов спасены госпиталем если и не от смерти, то от инвалидности на всю последующую жизнь.
Госпиталь военно-партизанского отряда, работая под надёжной охраной, на большую округу был единственным местом, где пострадавший раненый или больной, или просто переутомленный или истощенный до предела мог найти для себя и лечение, и временный отдых.
Врачи госпиталя работали по 18–20 часов в сутки, пока не валились с ног, с перерывами на приём пищи, которая состояла из воды, нескольких кусочков картофеля и двух-трех десятков блёсток льняного масла на поверхности супа. Но суп был горячим, и это свойство великопостного супа было очень важным – можно согреться.
Честь и слава таким врачам, как Вейц В. М., Каган М. Б., Емшенецкий Г. В. Впрочем, последние двое, несмотря на свои несомненные заслуги, в дальнейшем сильно пострадали. Как-то, при заполнении анкет, они с излишним простодушием, а по существу неправильно, в соответствующей графе написали, что были в плену, хотя были лишь в окружении.
Партизанский госпиталь пропустил 912 раненых и больных, в числе которых были и командиры, и политработники.
Нам противостояла б. Андреевка, занятая фашистами и обнесённая руками подневольных людей ледяным снеговым валом. Такая ситуация сковывала боевые действия партизанского отряда.
В конце февраля отряд и госпиталь влились в 39-ю армию под командованием ген. – майора Масленникова[94] и передислоцировались в г. Андреаполь Калининской области.
Перед эвакуацией отряда и госпиталя врачи Каган и Емшенецкий, в числе других, были представлены к правительственной награде после предварительного согласования с генералом Масленниковым, командармом 39. Однако, в силу военной обстановки, участники партизанского госпиталя награды не получили.
Трудно сказать, сколько сотен и тысяч раненых и больных воинов Красной Армии обязаны жизнью и здоровьем этому скромнейшему из скромных, трудолюбивому, от души преданному своему профессиональному долгу человеку. Такой статистики у нас пока не ведётся, но она и должна вестись для того, чтобы со всей силой бесстрастных свидетелей цифр показать лицо советского военного врача, друга человека.
И, тем не менее, очень трагично сложилась судьба этого человека к старости.
Емшенецкий происходил из простонародья. С трудом, ценой материальных лишений, он окончил фельдшерскую школу. В 1921 г. мы его встречаем уже на фронте против белофиннов на Кольском боевом участке. Многие бойцы Сводного кавалерийского дивизиона 2-й Петроградской дивизии сохранили добрую память о скромном и чутком фельдшере.
Здесь Емшенецкий зарекомендовал себя с самой положительной стороны и как фельдшер, и как патриот своей Родины. После ликвидации белофинского фронта как сибиряка Емшенецкого направили в Красноярск, в отдельный дивизион Войск ВЧК, фельдшером. Это назначение свидетельствовало о высоком политическом доверии к Емшенецкому.
Через два года, когда в Новосибирске формировался 9-й полк войск ОГПУ, Емшенецкого направили туда фельдшером кавалерийского эскадрона. Чтобы пополнять свои знания, работая фельдшером, посещал вечернюю школу для взрослых повышенного типа. И опять-таки, за свою честную работу он в 1924 г. переведён в Иркутск, в 76-й дивизион войск ОГПУ, с таким расчётом, чтобы дать Емшенецкому возможность поступить в Иркутске в Медицинский институт.
Мечта учиться на врача осуществилась для Емшенецкого в 1925 г., когда он, оставаясь фельдшером дивизиона, оформился студентом Медицинского института Иркутского государственного университета. А в мае 1928 г. Емшенецкого демобилизовали, чтобы дать ему возможность окончить институт.
Наконец в мае 1930 г. Емшенецкий покидает стены института. С дипломом врача он получил назначение заведующего больницей города Змеиногорска Западно-Сибирского края. Здесь Емшенецкий своей врачебной и общественной деятельностью завоевал такой авторитет, что был избран членом пленума Змеиногорского райисполкома, а потом и членом президиума его.
В порядке выдвижения Емшенецкого переводят в больницу с. Маслянино на 50 коек. Мобилизация на фронт Великой Отечественной войны застала Емшенецкого ассистентом кафедры общей хирургии Томской университетской клиники.
Почти десять лет, с декабря 1919 по май 1928 г., Емшенецкий находится в рядах Красной Армии. Он участник боевых событий на озере Хасан, в Халхин-Голе. Везде и всегда около больных и раненых воинов Красной Армии.
29 июня 1941 г. Емшенецкий мобилизован в Красную Армию и назначен в 215-й медико-санитарный батальон 19-й армии 166-й дивизии. 5 октября, после неудачных для нас боев на Днепре, батальон попал в окружение. Оглядевшись и накопив сил, батальон 12 октября сделал попытку прорваться из окружения в районе села Богороцкого, но потерпел неудачу, так как оказался заведенным в болото, и разбит захватчиками. Для Емшенецкого начинаются дни жесточайших испытаний и благородной работы опять-таки у постели раненого.
13 октября немцы направили Емшенецкого с группой раненых в Холм-Жирковский, где в госпитале для раненых было сосредоточено около 400 человек солдат, командиров и политработников Красной Армии. В Холм-Жирковский Емшенецкий прибыл 14 октября и работал в госпитале хирургом. Он смело и мастерски владел ножом хирурга, делая очень сложные операции даже в кухне.
Но вот для Холм-Жирковского наступили смутные дни.
22 января 1942 г. немецкие захватчики были выбиты из Холм-Жирковского силами сводного партизанского отряда «Лисица» в Хвощеватке. Захватчики, убегая из Холм-Жирковского, взорвали здание склада, а вместе с ним разрушили помещение русского лазарета. Почти весь медицинский персонал разбрёлся кто куда из боязни быть уведенными в плен.
Партизанский отряд, выбив захватчиков, не смог своими силами закрепить за собой Холм-Жирковский. Следствием такого положения для Емшенецкого было то, что через три дня, 25 октября, захватчики вернулись в Холм-Жирковский.
Эти три дня Емшенецкий считал священным долгом советского врача оставаться с ранеными, разрешая сложные задачи: перевезти раненых в более безопасное место и создать для них уют и питание. Не о себе думал Емшенецкий. Он пошел в окрестные деревни, собрал лошадей и вывез раненых в деревни Некрасово и Репица. Раненых разместили по домам и обеспечили перевязку и питание.
После возвращения немецких захватчиков в Холм-Жирковский и занятия ими близлежащих деревень перед Емшенецким встала новая задача: опасаясь репрессий со стороны захватчиков за налет партизан, Емшенецкий решил перебросить раненых в еще более безопасные места, в отдаленные деревни, дальше отстоящие от большаков и трактов.
Снова Емшенецкий едет по деревням: Клемятино, Григорьево, Ероши. Договорившись с населением, он собрал лошадей, перевез и разместил в этих деревнях 45 наиболее тяжело раненных. Он сумел добиться не только размещения раненых и обеспечить им питание, но снабдил их бельем, и даже удалось помыть раненых, что было огромным достижением. Ходячие раненые размещены в других деревнях, и им обеспечены уход, питание и перевязки. Сам Емшенецкий в эти дни ходит по деревням и собирает среди населения доброхотные даяния рожью. Этим Емшенецкий обеспечил питание раненых.
Вдруг 6 февраля 1942 г. Емшенецкий узнает, что в Холм-Жирковский должны прибыть части Красной Армии. Он спешит им навстречу, чтобы сообщить о месте нахождения советских раненых. Так Емшенецкий попал в штаб 59-го кавалерийского полка и здесь получил указание отправить раненых и медицинский персонал в Болышево. На 38 подводах потянулся обоз с 60 ранеными и семью медицинскими работниками в Болышево, а оттуда в Хвощеватский партизанский госпиталь. На тех же лошадях легкораненые, после суточного отдыха в партизанском госпитале, направлены в Нелидово.
Емшенецкий остался работать в партизанском госпитале старшим врачом, как деятельный помощник начальника госпиталя В. М. Вейца. В свою очередь деятельными помощниками Емшенецкого в период его работы в Холм-Жирковском районе были врачи Каганова М. Б.[95] и Львова[96], в дальнейшем отставшая от нас, и кроме того, санинструктор Шевцов[97] и санитар Дураков[98].
Когда наш госпиталь эвакуировался в расположение 39-й армии, десятки километров ночного морозного пути я вышагивал вместе с Емшенецким. Мы делились пережитыми испытаниями в прошлом, старались возможно полнее осмыслить настоящее, пытались заглядывать в мглистое лицо завтрашнего дня.
Я от души полюбил Емшенецкого за его искренность и чистый патриотизм. Расстались мы с ним в Андреаполе. Личное счастье было очень скупым для Емшенецкого.
По моим сведениям, Емшенецкий, однажды заполняя анкету, указал, что был в плену у немцев. Этого оказалось достаточным, чтобы подвергнуть Емшенецкого тщательной суровой лагерной проверке. Подобное же испытание проверкой обрушилось на Емшенецкого еще раз.
Про Емшенецкого можно сказать: он сделал, что мог и что должен был сделать советский врач-патриот.
Захоронен тов. Емшенецкий в Сталиногорске (умер в лагере?).
…Зимний морозный вечер. Луны за сплошной облачностью не видно. Мягкие бархатные тени лежат на заснеженных равнинах и холмах. Темными точками чернеют деревеньки, раскинутые на один-два километра одна от другой, точно прижатые к земле свирепствующими здесь ветродуями. Пустынно и тихо кругом. И только на тёмном горизонте обозначилась одна, за ней вскоре появилась невдалеке другая светлая точка – зарево пожарищ.
Мы едем с партизаном Семеном[99] вдвоём на рыжей, худой, еле плетущейся кобылёнке. Едем в Волково, за моим партийным билетом и с надеждой чем-либо пополнить свои запасы за счёт трофейного добра в Долине смерти. Едем вдоль фронта.
Послышались выстрелы. Один, другой, третий… Говорит артиллерия. Наша? Противника? Как знать. Залпы слышны хорошо. От линии боя нас отделяет 6–7 километров. Залпы то затихают, то с новой силой заставляют вздрагивать окрестность.
Холодно. Жмёмся в санях от мороза. Семён злится на нашего «Росинанта»[100] и то и дело хлещет его хворостиной.
Кармаши, проехали Миловидово, за ним Спас, а дальше Демидово. Мы едва не сбились с дороги, что, однако, было бы лучше для нас. Но стали на свою колею и направились точно через Демидово. Вот Варварино. Но мороз берёт своё. Едва мы добрались до Демидова и увидели в некоторых окнах приветливо светящий огонёк, нас неудержимо потянуло к теплу. И так как командировка из отряда у нас пятидневная, время терпело, мы решили остановиться погреться.
Взошли на крыльцо одного дома. Постучались, еще и еще раз. Стучать пришлось долго. Стук заглушался звуками гармоники, песнями, шумом на вечёрке. Наконец, дверь открылась. С мороза и вечерней мглы мы вдруг ввалились в комнату, почти сплошь забитую людьми. Женщины, девушки, подростки, ребята. Всё вдруг смолкло и стихло при нашем появлении.
– Здравствуйте! Разрешите поприсутствовать?
– Здравствуйте! – раздалось со всех сторон, точно мы были давно знакомыми людьми. Нам освободили два центральных «сидячих» места. Начались обычные взаимные вопросы: кто, куда? А потом снова всё ожило. Коля взял гармонику, перебрал клавиши, растянул меха, и понеслись довольно нескладные звуки какой-то странной мелодии. Девицы вышли на середину, закружились в танце, затопали ногами. Самая голосистая Аня Комарова[101] надрывно припевала:
Гребешок мой гребешок,
гребешок-гребёночек,
расчешу я кудри русы
своего милёночка.
Аню сменил голосок её товарки по танцу, но её едва было слышно. А Аня пела уже новую песенку:
На сосне сидит ворона
кормит воронёнка.
Я для милого Андрюши
выкормлю орлёнка.
Часа в два ночи мы с Семёном вышли на крыльцо, полной грудью втянули свежий морозный воздух и решили заночевать.
Засыпали вдвоём на кровати, в тепле, под звуки гармоники, песен, звонких девичьих голосов, топота ног, говора собравшихся. Засыпали, сытые от супа и жаренной на свином сале картошки.
Неохотно покидали мы наутро Демидовку. Кобылёнка еле волочила усталые ноги. Рассветало. На горизонте чёрные дымы. По дороге нам встретился вооруженный винтовкой партизан, председатель сельсовета. От него мы узнали, что наш маршрут уже перерезан захватчиками в с. Григорьевском, верстах в четырех от места нашей встречи. Пришлось вернуться в Хвощеватку, так как тут же я узнал, что Волково сожжено. Подробности я узнаю позже.
Однажды в Хвощеватку приехал начальник санитарной службы 39-й армии Рязанов[102]. Он дал нам маршрут и от имени генерала Масленникова, командарма 39-й, приказал госпиталю нашего военно-партизанского отряда немедленно двигаться на Нелидово, километров за двести, и там ждать новых указаний.
Трогательно прощался я со своими квартирными хозяевами, в особенности с 7-летней Юлей[103], с которой я за 5–6 дней крепко сдружился. Я увлекал её нашими народными русскими сказками.
26 февраля 1942 г., закончив эвакуацию раненых и больных, мы на 18 подводах тронулись в далёкий и опасный путь. Медико-санитарным имуществом я занял три подводы. Едем преимущественно ночью, делая по два перехода за ночь, с передышкой в какой-либо попутной деревеньке. День отдыхаем по деревням, если день солнечный. Если же выпадет хмурый, метельный денёк, едем вперёд и днём, делая по 20–25 километров за день.
Никогда не забыть этих дорожных морозных ночей. Едем просёлком. Большаком опасно. Мы его пересекли только один раз. Сугробы снега на ненаезженной дороге. Едем шагом, по-обозному, вразбежку, одна подвода от другой на 20–30 метров.
Путь трудный, но не лишенный особой прелести. Сижу на возу. Вслушиваюсь в музыкальный скрип полозьев, в понуканье ездового, в хруст снега под копытами лошадей. Едем то полями, то перелесками, то большими лесами, то вдоль деревни, то огибая какие-то таинственные амбарушки. Смотрю на природу и перебираю в памяти картины Сибири, Байкал, Лену, Амур, залив Св. Ольги – куда только забрасывала злодейка-судьба.
Началась лесная зона. Чем ближе к Василёву, тем леса всё гуще, лесные полосы всё шире. Попадается массивы мачтового елового, с осинником и березняком леса. Перед Василёвым, при лунном осветлении, мы въехали в такой лес. Он кажется волшебным царством.
Ветви упавшей ели запорошены снегом сверху и в вечерней мгле, на фоне тёмного леса они кажутся раскрытыми крыльями летящих журавлей. Справа – большой пень. На пне комья снегу, и если вглядеться в них, то оказывается, что это не пень, а голова лешака – на нём съехавшая на лоб корона, у него обвисшие усы и борода. Слева – гигантская белая тигрица, забравшись на ствол упавшего лесного великана, она крадётся за своей жертвой. Дальше – вздыбившийся белый медведь с целым выводком медвежат. Ещё дальше – гигантская, извивающаяся змея, а ещё дальше в сторонке – большой стол-площадка, покрытый белоснежной скатертью. И тихо, тихо в лесу. Слышен только скрип полозьев нашего обоза.
Я еду с дядей Федотом[104]. У него «недвижная» левая рука. Ему 58 лет, и он много видел на своём веку.
– Видишь, – говорит Федот, – следы зайца? Мужественные следы. Матерой заяц… А допреж ещё могутнее были у нас леса тут.
– А где же они, – спрашиваю, – леса-то?
– А все пройдохи, – отвечает Федот. – За 7–8 лет повырезали все. Во Франции, в Германии, где угодно был доступ к нашим лесам. Потому, особый лес. Сам посуди. Метров двадцать у него комлё было без сучка, ровное, будто точёное, одинаковой толщины у корня и сучьев. Вот и пошли пройдохи тут хозяйничать, да возить лес в чужие стороны.
Федот рассказывает, а полозья обоза иногда вдруг смолкнут – это обоз остановился, лошади не идут.
– Да что говорить, – продолжает Федот, – бывал грех. Нужна, к примеру, мне сотня-другая лесин. Пойдёшь в барский лес. Облюбуешь которое дерево, окопаешь его по корню, посыпешь сольцой, закроешь ямку и ждёшь осени. А осень придёт – идёшь по своим деревам, считаешь, сердце радуется; засохла лесина.
Ну, идёшь к барину. «Так и так, сотня лосин нужна, продай». Сторгуешься, снимешь лес, а барин придёт и диву даётся: «Да где, – скажет, – ты такой лес у меня достал? Неужели сухой?» «Сами посмотрите, – скажешь, бывало, – барин». А он всё дивится: «Почему это тебе, Федот, – скажет, – счастье такое?» А я и отвечу: «Не счастье, барин, а Бог такое посылает». «А почему, – не унимается барин, – к тебе Бог так хорош?». «А потому, – отвечаю барину, – что я по сорок поклонов ему, Господу-то Богу, ежевечерне кладу. Я-то молюсь Всевышнему, – говорю, – а червачёк точит лесинку, вот я и с лесом…»
Помолчит самую малость Федот, а потом начинает новый сказ, то ли для меня, то ли сам себя развлекает…
– Чудной был у нас барин, умный. Вот, знаешь, один мужик захотел у барина приказчиком стать. Хорошо. Пошёл он к барину и говорит ему: «Твой приказчик вор». Вот сейчас он в город поехал. Торгует там твоим добром. Себе мошну набивает…
«Ну?» – спрашивает барин.
Удостоверился в факте. Призывает к себе приказчика. Велит его раздеть, разуть, и, как мать родила, отвести в лес, привязать к дереву. Ну, ребятишки тоже в лес. Смотрят, а приказчика облепили сплошь слепни, паут и всякий вообче лесной гнус. Течёт по приказчичьему телу струйками кровь. Страдает он невыносимо. И побеги ребятишки к барину: дескать, муки адские терпит приказчик, облеплен гнусом, кровь бежит…
Поехал барин в лес. Увидал – жалко стало. А сжалился – подошёл к приказчику и давай с него снимать слепней, пауков. А приказчик и взмолись тут барину – умница был во какой, приказчик-то: «Оставьте, говорит, барин». «Почему?» – дивится барин. «А потому, – отвечает приказчик, – старых слепней снимете, новые прилетят. Старые-то уже насосались, не так тянут кровь. А новые жешче кусают и больше крови пьют…»
Задумался барин над словами приказчика. Велел его отвязать, в баню свесть. Ранки от покусов наказал бальзамом смазать. Приказал дать приказчику со своего завода винного чистого спирту полторы кварты, но чтобы только он его в три раза, а не сразу выпил.
Хорошо. Прошло два дня. Приказчик вполне взошёл в себя. И барин снова зовёт его к себе. «Вот что, – говорит ему барин, – что прошло, то прошло. Прошлого, дескать, не вернуть. Только ты, – говорит, – вразумил тогда меня своими словами. Иди, становись на своё прежнее место, а того приказчика я прогоню…
– Ну и что же? – спрашиваю я Федота, увлеченный его рассказом.
– Дак что ж. Стал старый приказчик вновь править дела барина. И приказчику хорошо и барин ходит, да радуется: дескать, старый-то приказчик уже напился барского добра, не так жаден…
А лес стоит тихий, величественный, будто тоже заслушался сказов Федота. И всё новые картины кажет он нам. Если долго смотреть на вершины мачтовых елей, на чистое небо, то начинает казаться, что сами ярко мерцающие звездочки висят на елях, украшают их.
Луна клонится к горизонту. Видимо, близится утро. Из далёкой деревеньки донеслось пенье петухов, мы выехали на большую поляну. Вдали что-то зачернело. Опять лес? Нет, не лес, не кустарник. Впереди виднеются крыши изб деревеньки.
Да, деревня, желанная, долгожданная.
Дремется безбожно. Уже шесть ночей едем. Недосыпанье изо дня в день. Морозные суровые ночи. Монотонное движенье и скрип саней утомили. От хвойного морозного воздуха точно пьяный. Истома неясная в теле и думка-мечта: вымыться бы, раздеться бы, да лечь в тёплую мягкую постель…
Приехали в деревню. Названия её не знаю. Мне указали предназначенную для отдыха хату. Едва ли она отличалась чем от других хат. Но мне, опьяненному озоном лесов, кажется, что это особенная хата. Я вошёл в хату, пошатываясь от усталости.
…Топится печь. Чудесным теплом пахнуло на меня от неё. В углу за столом сидит девушка. В чистеньком платьице, с вышитой васильками и розами кокеткой, с распущенными светлыми волосами и синими лучистыми детскими глазами. Она тихо поёт песенку. Какую, не помню, дрёма одолела. Девушка ласково ответила на моё приветствие, напоила чаем и разрешила лечь на постель.
Я обычно не ложился до того на постель, опасаясь укусов, но у девушки постель определённо чистая. И я лег. С жадностью слушал песенку, но едва ли более 1–2 минут. Крепко и сладко уснул.
Не знаю, долго ли я спал. Меня разбудили. Пора ехать. На улице метёт буран. Мне не хочется ехать, покидать хату, уют, тепло, мягкую постель, не слышать песен девушки.
Но печка догорела. Девушка замолкла. Я оделся. За руку прощаюсь с девушкой. Она задерживает на мгновенье мою руку в своей тёплой руке и благословляет на прощанье ласковым взглядом своих синих глаз…
И снова монотонно скрипят полозья. Снег слепит глаза. Стужа проникает за ворот, за грудь. О чём-то завёл Федот новый сказ. Но я его не слышу. В глазах деревенька, особенная хатка, девушка, васильки, лепестки роз. И никак в толк не возьму, была ли то явь или сладкий подорожный сон…
…Едем. Счёт дням потерян. Давненько не выглядывало солнышко.
В каком направлении едем? Куда? Вопросительно гляжу на лошадок, на их напруженные крупы. Гляжу с надеждой, величайшей благодарностью и благословляю их бег:
– Бежите, бежите, лошадушки! Поторапливайтесь, милые! С каждым вашим шагом я ближе и ближе к Берлину, ближе и ближе к любимым, к Москве…