…Это могло произойти только в исключительных чрезвычайных обстоятельствах. Волковский лазарет, выросший впоследствии в большую организованную и слаженную военно-лечебную и хозяйственную единицу, складывался и формировался стихийно, под влиянием особых обстоятельств и событий на фронте.
В первых числах октября 1941 г., после нашего отхода с Днепра и неудачных для нас боёв вроде Обуховского, фашисты сосредоточили в 20–25 км от Вязьмы, в районе деревень Волково, Щеколдино, Богородское, Иванниково и др. несколько тысяч наших пленных, в общем около 18 тысяч. Из среды пленных захватчики выделили раненых и больных. Таких оказалось около 700 человек. После этого захватчики дали команду выйти из среды раненых медицинскому персоналу. Врачей, медицинских сестёр и санитаров вышло 56 человек. Обращаясь к ним, захватчики заявили:
– Вы остаётесь с вашими ранеными…
Здоровые военнопленные были угнаны в Вязьму. Раненые и больные остались на месте.
Трудная, но действительно почётная задача встала перед медицинским персоналом. Однако, несмотря на всю трудность положения, медицинские работники и раненые радовались тому, что избавились от плена.
С чего начинать? Советским врачам хорошо известна сила организации. Предоставленные теперь самим себе, они начали именно с организационных вопросов.
На первом совете было решено во главе всех дальнейших мероприятий поставить главного врача. Главным врачом был избран молодой энергичный врач высокой квалификации – нейрохирург, мозговик, Фетисов Алексей Васильевич[46]. На его обязанность возлагалось руководство всей лечебной частью. Ведение хозяйственных дел принял на себя бывший санинструктор 5-й роты нашего 2-го батальона, народный ополченец Кронберг Иван Яковлевич, латыш по национальности[47]. Он с малых лет долго жил в восточной Пруссии и очень опрусачился. Впоследствии, при разгроме Волковского лазарета, Кронберг перешёл к захватчикам, возглавил в Вязьме сельскохозяйственный отдел, созданный фашистами, и в Вязьме же предатель Кронберг был убит при бомбёжке нашими лётчиками.
Два-три дня раненые жили под открытым небом, впроголодь, почти исключительно доброхотными даяниями местного населения. У немногих оставалось ещё кое-что в мешках, а кое-кто добирался до поля боя, прозванного Долиной смерти, и здесь находил для себя продовольственные трофеи. Мне, например, однажды посчастливилось найти в кустарнике тушку молодого поросёнка.
Обстоятельства подсказывали необходимость, прежде всего, устроить раненых. Их было свыше тридцати человек.
Большим зданием в Волково была школа. Её и заняли под лазарет нетранспортабельных. Раненых расположили на полу с подстилкой из соломы и на нескольких носилках, подобранных в поле. Каморку за дощатой перегородкой превратили в «операционную». Нашёлся главный хирург, который подобрал себе помощников – врачей, сестёр, санитаров. Одновременно с размещением раненых производилась обработка их. На операционном столе уже лежит товарищ с перебитой костью правой ноги…
Параллельно с организацией лазарета шла работа по размещению других раненых.
Осмотрели все дома деревни. Наличные жители – солдатки, старики, старухи проявили традиционное русское радушие. С полного их согласия выделили пригодные дома. Каждому такому дому установили впредь именоваться «палатой» с порядковым номером. Две-три, иногда четыре таких палаты составили «отделение», каждое по определённому профилю ранения, что очень облегчило уход и лечение. Во главе «отделения» поставлен врач и в помощь ему приданы сёстры, санитары. На добровольно принятой на себя обязанности владельцев хат лежала подкормка раненых «чем Бог послал». И нужно отдать должное хозяйкам хат, не за страх, а за совесть они вкладывали душу в уход за ранеными, делились, чем могли.
Советские врачи и сёстры проявили себя в лазарете с самой лучшей стороны. Когда они не могли оказать раненому помощь лекарствами, хирургическим ножом, они занимались, как у нас говорили, «психотерапией» – беседами, поддерживавшими хорошее настроение. Часто приходилось слышать от раненых такие высказывания:
– До невыносимого тяжело! Раны болят! О доме ничего не известно. И ешь не досыта. А вот пришёл Афанасий Петрович[48], наш доктор, поговорил проникновенно по душам про самое главное, и будто легче стало. И на душе посветлело. И раны будто не так гнетут… Спасибо ему за доброе, за ласковое слово.
В каждой палате лежало по 5–6–8 человек, на соломе, на полу. Но им была обеспечена медицинская помощь, уход, тепло. И, во всяком случае, чай, кипяток. А что это значит для человека в таких обстоятельствах кружка горячего чая, или, в крайнем случае, кипятку, хорошо знает тот, кто сам прошёл подобные испытания.
Так складывался Волковский лазарет. С первых шагов его организации велось обследование и выяснение возможности размещения оставшихся раненых по окрестным деревням. Такая возможность скоро определилась. Лежачие и сидячие оставлены были в Волково, а ходячие потянулись по деревням, каждый по своему назначению: Щеколдино, Даманово, Иванники…
С палочками, опираясь на самодельные костыли, поддерживая или держась друг за друга, в потрепанных шинелях, полуразутые, в пилотках, с руками на повязках, двигались раненые по назначенным деревням.
В каждой деревне был свой старший врач, со штатом врачей, сестёр, санитаров. Старшие врачи, конечно, подчинялись главному врачу, но на месте были предоставлены собственной инициативе, находчивости, изворотливости, умению приспособляться и использовать обстоятельства и обстановку. Положение облегчалось тем, что деревни лежали в непосредственной близости к Долине смерти, а, следовательно, к многочисленным и разнообразным её трофеям. Долина была и аптечным «складом», и значительным резервом всякого перевязочного материала.
Медицинский персонал лазарета в обязательном порядке носил нарукавные знаки Красного Креста. Жизнь лазарета с каждым днём принимала всё более организованный характер.
…Однажды мне пришлось быть в одной крайней хате Волково. Меня очень интересовало, когда и при каких обстоятельствах заняли деревню Волково захватчики? Велик ли был их гарнизон? При каких условиях они покинули Волково?
Пока я занимался ранеными, хозяйка хаты, хорошая советская женщина, рассказала много для нас важного.
Волково, расположенное километрах в 20 от Вязьмы, в стороне от Бельского тракта, не представляло большого интереса, и наших частей здесь не было, когда захватчики, сломив наше сопротивление на Днепре, устремились по автомагистрали Смоленск – Вязьма – Москва. В Волково в те дни пришёл большой отряд захватчиков, но, не встретив здесь сопротивления, оставил гарнизон в 8 человек. Четверо из гарнизона располагались как раз в этой хате. Они хорошо были снабжены оружием, боеприпасами, продовольствием. В жарко натопленной хате они располагались на полу, обильно покрытом соломой. Захватчики чувствовали себя в полной безопасности и ночью спали раздетыми. Ограничивались только тем, что выставляли часового. Через связных поддерживали общение с соседними частями.
И вот однажды, под утро 9 ноября 1941 г., захватчики получили извещение, что в направлении Волково идут русские в огромном количестве.
Захватчики встали, оделись, приготовили консервированный кофе, съели по коробке мясных консервов с хлебом, который у них был всегда свежим, благодаря соответствующей упаковке, вооружились автоматами и вышли навстречу русским, шедшим, видимо, на прорыв.
Захватчики заняли индивидуальные окопчики, глубиной около полуметра, расположенные на подошве склона холма, из-за которого должны были появиться русские. Окопчики находились один от другого метров на тридцать.
Я видел эти окопчики и должен признать объективно, что огневую позицию захватчики выбрали очень удачно. Здесь разыгралась большая трагедия.
Едва на гребне холма появились первые ряды отступающих с Днепра, стремительно и беззаботно продвигавшихся вперёд, едва люди вышли на перевал в половину человеческого роста, как в безмолвие осеннего утра ворвалось стрекотание пулемётных очередей. С гребня не раздалось ни единого ответного выстрела.
Первые ряды людского потока дрогнули. Кто пал убитым, кто упал раненным. Но людской поток по инерции некоторое время выпирал на гребень новые ряды. Их ждала та же участь. Но так продолжалось недолго. На гребне никто не появлялся. Восемь человек захватчиков безнаказанно обильно полили гребень кровью отступавших и покинули деревню.
Услышав такой рассказ, я воскресил перед собой тяжёлые картины нашего отхода с Днепра и наших многократных попыток с ничем не обоснованной надеждой на счастливый исход прорыва, приправленной одним губительным «авось»…
При прорыве, следовательно, встречались две неравноценные силы. Мы шли многолюдным потоком, даже без признаков организации, безоружные, без разведки, без знания, в каком направлении идём. А встречали нас захватчики организованные, хорошо вооружённые, хорошо ориентированные в местности, сытые награбленным у нас добром и полные звериной лютости к советскому народу. В таких условиях и восемь человек могут опрокинуть тысячу людей и безнаказанно вырвать десятки жертв.
В округе километров на 10 по-прежнему бродило ещё много коней: артиллерийских, кавалерийских, ездовых и всяких других. Они потеряли своих хозяев и табунами или в одиночку паслись по полям, лугам, среди кустарников, копытами разрывая снег – паслись на подножном корму. У некоторых остались хомуты на шеях и волочились вслед коням рваные постромки. У других – на спине сёдла или седёлки, на голове уздечки. Попадались и такие, что таскали за собой тачанки, телеги, повозки. Вот из таких-то лошадей Волковский лазарет составил свой «транспортный обоз» в 17 голов.
Было на чём поехать за фуражом, за медикаментами, за перевязкой в Долину, для перевязочной и операционной, за продовольствием. Впрочем, надо заметить, что нередко местное население опережало нас в сборе трофеев. Немцы заметно поощряли мародёрство, как несоветское явление. Нередко можно было видеть, как какой-нибудь «промышленник» поймает коня, запряжёт его в тачанку, наполнит её всяким красноармейским добром и везёт его домой. Но с кавалерийскими конями происходили нередко курьёзные случаи. Седок, не зная навыков кавалерийского коня, сделает какое-нибудь неловкое движение и летит кубарем со вздыбленного коня…
В Волковский лазарет я приехал на «своих» конях, с достаточным медицинским трофейным имуществом для организации аптеки. После своего сидения в Обухово, где успел порядочно одичать, в первый момент я буквально захлёбывался от радости. Ещё бы, в Волково было с кем поговорить, зайти посидеть в гости, послушать новости нашей жизни.
Поселился я в доме Андриянова и вместе с аптекой разместился в просторной прихожей. Работы с первого же дня было очень много. В лазарете работала операционная. Зачастую операции производились круглые сутки. Из Долины смерти привезли автоклав, стерилизатор, инструментарий, примусы, горючее. Делались ампутации. Раненые шинировались. В отделениях регулярно производились перевязки. Больные получали лекарство. Я не управлялся один, и мне скоро пришлось взять помощника – Лиду Петрову из дер. Всеволодкино[49].
Буквально каждый день жизни лазарета ставил перед его коллективом свои задачи.
Так встал вопрос о починке обуви раненых. Нашёлся среди выздоравливающих сапожник. Его послали в Долину, и он оттуда возвратился с инструментарием и кое-каким кожевенным материалом. Так наладили починку обуви.
Для медицинского персонала сапожник пошил из потников и кожаных частей кавалерийских сёдел чудесные тёплые мягкие бурки. Увы, некоторых из нас в дальнейшем фашисты, прельщённые бурками, разули. Сапожник взял себе из среды раненых двух подмастерьев и, обслуживая одновременно местное население, он скоро перешёл на «хозрасчёт», то есть снялся с довольствия в лазарете. И даже помогал ему.
В одном сараюшке организовали «баню-прачечную». Поставили две походные кухни. Одну для горячей, другую для холодной воды. Раз в неделю тут мылись ходячие раненые. Местным жителям не было отказа, но они должны были приносить топливо. В остальные дни стиралось бельё. Из-за отсутствия мыла бельё стирали щелоком и хлорной известью.
…Испытание за испытанием. Появилась цинга. Что делать? Поехали в лес. Нарубили елового лапника. Состригали хвою. Дробили в ступе, заливали душистую кашицу кипячёной водой. Я прибавлял молочной кислоты, и наутро у нас уже готово 2–3 ведра противоцинготного настоя. Прекрасные результаты давал настой. Им лечили заболевших, давая по 100 граммов каждому. Им же пользовались как профилактическим надёжным средством. Запас лапника, чтобы сохранить его лечебные свойства, хранили закопанным в снегу.
Неоценимую услугу оказал нам хвойный настой. Цинга отступила.
Но вставала уже другая острая проблема. Появилась вошь и довольно быстро стала распространяться среди раненых, а от них и у врачебного персонала. Пришлось выделить специального санитарного врача. Лизол, карболовая кислота, нафтализол, сольвент, сулема, мыло «К» – всё было пущено в ход. Но вошь появлялась уже и на волосистых частях. Вошь угрожающе распространялась. Если её всяческими инсектицидами, утюжкой, пропаркой и т. п. удавалось уничтожить в белье, то она оставалась в верхней одежде, шинелях.
Нас могла выручить только дезинфекционная камера. И на этот раз нас выручила всё та же Долина и Ваня-тракторист. На поле боя он нашёл трактор. Наладил его и привёз на нём камеру. Конечно же, мы устроили камере самую торжественную встречу. Люди вышли за околицу. Не один час терпеливо ждали её, всматриваясь вдаль. А когда, наконец, на горизонте появилась и всё росла большая тёмная масса, люди побежали ей навстречу. В дороге поддерживали руками, хотя в этом не было нужды. Камера твёрдо стояла на колёсах. Даже руками поглаживали камеру. Камера помогла нам начать решительное наступление на вошь с блестящим результатом. Вошь побеждена. Однако и это не было последней проблемой.
Надо было разрешить мясную проблему. Это было в интересах скорейшего выздоровления раненых. Где взять мяса? Ответ был один: взяться за лошадей, ввести в обиход конину. Так и порешили, а порешивши, отправили в поле охотников за лошадьми. Охота всегда была удачной. Правда, первое время давало себя знать привитое с детства отвращение к конскому мясу. Но «голод – не свой брат». И достаточно было попробовать конину, чтобы оценить её прекрасные вкусовые качества. Конина невкусна в супе, но она очень вкусна в жареном виде с картошкой. Но и конины хватило ненадолго. Крестьяне, поощряемые немцами, переловили последних лошадей. И уже из нашего транспортного обоза мы съели несколько голов, оставив себе самое необходимое количество тягловой силы. Наша «бойня» бездействовала. Съели всё, что можно было съесть. А жить ведь надо.
В той же Долине и на подходах к ней лежало немало трупов убитых лошадей. У некоторых из них вороны успели выклевать глаза. Не беда. У некоторых трупов собаки выгрызли самые вкусные филейные части. Что же делать? Бери, что есть под руками, лишь бы не умереть с голоду.
Взяли пробу. Так как стояла морозная погода, мясо убитых коней очень хорошо сохранилось. Оно было только темнее свежего, больше пенилось при варке, а при продолжительном кипячении пена пропадала, а вместе с ней и противный запах.
Но едва только медицинский персонал узнал, что люди едят «падаль», то… Пусть кто-нибудь догадается, что тогда произошло? Устроили скандал? Нет. Отказались от еды и объявили ей бойкот? Нет и нет. Большинство медицинских работников увидело в убитых лошадях возможность получить для себя «дополнительный паёк» …
Кто мог двигаться, при первой возможности шёл в поле. Топориком отрубал облюбованную часть и на салазках увозил в палату драгоценный груз, зачастую с боем отбитый у одичавшей собаки или у многочисленных уже ворон, галок.
На поле у убитой лошади можно было встретить и врача, и санитара, и раненого, который иногда на дорогу в 2–3 километра тратил несколько часов, но всё-таки ехал с саночками, с топориком, с лопаточкой – расчистить снег. А дома начиналось приготовление супов, шашлыка, студня, жаркого и, в особенности, котлет. Котлеты были самым излюбленным «дежурным» блюдом. Видимо потому, что в котлетах мясо сильно прожаривалось и теряло свои отрицательные вкусовые свойства: слащавость, запах. Даже делали колбасу с обильной порцией чеснока, и тогда такая колбаса, пусть даже отдалённо, напоминала запах прославленной московской колбасы…
Однажды в нашем коллективе большой шум пошёл. Ещё бы. На поле боя нашли около килограмма чёрного молотого перца. Перец был доставлен мне с наказом: развесить и раздать врачам по три грамма, сёстрам по два грамма, а для раненых перец класть в общий котёл. Перец внёс большое оживление в нашу повседневную жизнь. Котлеты из мороженого убойного мяса, даже изжаренные на воде, с прибавлением пылинок перца приобретали более приятный вкус и запах. Можно было кушать, не зажимая носа…
Чтобы не возвращаться больше к мясному вопросу, отмечу, забегая несколько вперёд, что когда мы в дальнейшем организовали изготовление отопительных печек из старого железа, которое собирали на пожарищах, то в обмен на печи стали получать с какой-то колбасной фабрики кости животных, скелеты, с которых снято всё мягкое мясо. Кости дробили и получали из них вкусные питательные бульоны.
Оставалась нерешённой проблема с жирами и сахаром. Впрочем, у нас в квартире был сахар в виде единственного кусочка. Лежал он на видном месте, на столе. До него никто не дотрагивался по ряду причин. Во-первых, он был «запретным» – мы решили его съесть при встрече Нового года. Во-вторых, он был загрязнён настолько, что потерял привлекательный вид. И, тем не менее, в конце концов, кусочек «запретного» сахара всё же исчез. Видимо, кто-то не мог устоять перед таким соблазном.
Проблема картошки. Когда стало совсем трудно с картошкой, мы провели среди населения агитационно-массовую кампанию. Крестьяне охотно откликнулись на наш призыв – в порядке самообложения дали нам по ведру картошки с имущего двора.
Под разрешение важнейшей проблемы – хлебной – нам удалось подвести солидную базу.
В соседней деревне Щеколдино стояла бездействующая мельница, работавшая на двигателе внутреннего сгорания. Среди раненных в Щеколдино оказался инженер из Магнитогорска Серебряков Константин Иванович[50]. Он обследовал мельницу и дал заключение, что её можно пустить. Согласовали вопрос с бывшим председателем колхоза о пуске мельницы, о взимании законного гарнцевого сбора в 8 % с молотого зерна, а из Долины подвезли на лошадях горючее. Инженер отремонтировал двигатель. И сколько же радости было у крестьян, сколько торжества, когда двигатель зафырчал и кольцами с шумом выбросились в воздух первые выхлопы дыма…
Заработала мельница. Закружились жернова. Мука пошла. Мельница стала нашей кормилицей. Легко раненные обеспечивались 300 граммами хлеба в день, а тяжело раненные – получали 500.
Новая задача. Горючее подходит к концу. Захватчики выкачали из долины всё горючее. Что делать? Поставили трактор. Устроили газогенератор, и мельница продолжала работать бесперебойно с той только разницей, что теперь помольщики, едучи на помол, в обязательном порядке везли с собой берёзовые чурочки установленного нами стандарта.
И всё бы хорошо, но в окна лазарета стучалась новая проблема. Проблема белья, верхней одежды, обуви. Как быть? Отмахиваться от проблемы нам не приличествовало. Ведь мы теперь чувствовали себя уже небольшим «островным» советским государством. Обратиться к той же Долине? Но крестьяне всё выбрали уже там, что можно было выбрать. Но и на этот раз, хотя и косвенно, но без Долины не обошлось.
Через своих раненных мы узнали, что в деревне Пекарево, в таких-то домах, имеется много набранного армейского имущества. Не откладывая, нарядили две подводы и отправились в Пекарево. Приехали. По договорённости с бывшим председателем колхоза именем Красной Армии произвели обыск, тщательный, в закромах, в подполье, и только в двух домах набрали столько красноармейского добра, что двух подвод оказалось мало. Ещё одну подводу дал нам председатель. На подводах лежали: микроскоп, холодильник от перегонного куба, взятый крестьянином для самогона, компасы, плащ-палатки, шинели, гимнастёрки, брюки, ботинки, сапоги, бельё, простыни, планшетки, перевязочный материал.
Можно было теперь подумать об удовлетворении хотя бы остро нуждающихся.
Перед каждым, кто в силу сложившихся обстоятельств оказывался в окружении, вставал вопрос: что делать, как распорядиться собой? Этот вопрос разрешался по-разному.
Наиболее отвратительный тип среди окруженцев представляли примаки – временные женихи.
В населённых пунктах на временно оккупированной территории оставалось много красноармейских семей без кормильца, ушедшего на войну. Если мать здорова, малолетние дети легче переносили отсутствие кормильца. Но встречались многодетные семьи, в которых мать выбивалась из последних сил, чтобы как-нибудь прокормить семью, вести хозяйство. И лишь как исключение, встречались молодухи, которые не прочь были вообще поразвлечься. И в том и в другом случае выступали примаки. Придёт такой примак к солдатке. «Дай, скажет, я тебе дровишек наколю, водички поднесу». Трудно отказаться от такой услуги. И помощь окажет, и веселее с человеком. А там дальше, глядишь, и прижился примак, вошел в семью, хозяйствует.
В нашем коллективе самым гнусным проявил себя Митя. Однажды утром пришёл в нашу общую столовую в таком виде, что мы его не узнали. Новенький пиджачный тёмного сукна костюм-тройка. На жилетке массивная серебряная цепочка, а в жилетном кармане серебряные часы, которые Митя охотно продемонстрировал. Шевровые ботинки. Мы пригласили его к столу.
– Я сыт, – нахально заявил он нам.
Оказалось, что этот тип пристроился примаком к молодухе – солдатке, раскрывшей перед ним свои сундуки. Наше презрительное отношение к примаку Мите дало такой результат: он совершенно отошёл от нас и о дальнейшей его судьбе ничего не известно.
…Порой складывались, да так переплетались всякие обстоятельства, что и библейскому Соломону их не разрешить.
К дочери моего квартирного хозяина, Фросе, жившей отдельно в своей хате, поселили человек шесть раненых. Среди них оказался один легко раненый по имени Степан. Он пришелся по душе Фросе, а она – ему. У Фроси муж на фронте, а 14-летний сынишка Алеша хозяйствовал по дому. Алеша смышленый, хозяйственный мальчик. Школа не работала, и он весь отдался делу помощи матери и вполне вошел в роль рачительного хозяина.
Фрося искренно привязалась к Степану, а он в свою очередь платил ей искренней взаимностью. Но прежде, чем решить для себя вопрос о военном муже, Фрося пришла за советом в наш дом, к отцу с матерью.
Уединившись втроем, они часа два о чем-то говорили шепотом. Но шепот становился все громче и скоро перешел в громкий разговор. Получился раскол. На семейном совете голоса разделились. Отец занял нейтральную позицию.
– Твоё дело, Фроська, – говорит он дочери. – Не мне с твоим законным мужем жить. Тебе перед ним ответ держать, коли вернется. А нет… Твоё дело…
– Я тебя прокляну! – кричала мать на Фросю. – Я такого срама не перенесу…
Вмешалась старшая замужняя сестра, Оля:
– Не слушай, Фрося. Поступай, как хочется тебе самой.
Споры ни к чему не приводили. Но вот неожиданно разговор перевелся на Степана. Достойный ли это человек?
Это обрадовало и обнадёжило Фросю. Она тут же попросила нашего главного врача Фетисова сказать несколько слов о Степане.
Фетисов дал характеристику Степану, как отменно порядочному человеку. Однако и это не успокоило мать. Всё же она пошла на уступки.
– Ну, чёрт с тобой, Фроська, – сказала она. – Приведи сюда Степана. Мы посмотрим, каков кумир…
И в тот же день избранник сердца Фроси предстал пред её матерью и отцом. Мать как будто бы смягчилась. Со всех сторон хорош мужик. Но выплыло новое, не менее тяжелое обстоятельство.
В дело вмешался молодой хозяин, сын Алеша. В нем обстоятельства вызвали сильнейший протест и как у сына, и как у домохозяина. Трудолюбие Степана и его внимательное, почти отцовское отношение покоряло Алешу, но обида за отца вызывала бурю протеста.
Три дня приходил Алеша к нам в дом поговорить на волновавшую его тему. Однажды с Алешей пришла Фрося. И здесь между сыном и матерью произошла сильнейшая перебранка. Наконец, Фрося решительно заявила:
– Мое дело. Я и решаю его. Беру Степана себе хозяином…
Категорическое решение Фроси сыграло свою положительную роль. Фрося приняла Степана, и в семье постепенно установился мир и лад.
Простодушны были отношения между Фросей и Степаном.
Степан честно рассказал Фросе, что у него есть и жена и дети, что он любит их и что он уедет, вернее, уйдет домой при первой возможности. И не менее искренно отвечала на это Фрося:
– И мой мужик вернуться может. А ежели, Бог даст, вернётся, так я ведь, Степа, опять с ним жить буду. Объясню ему всё и он поймёт, почему я, баба, тебя в хозяйство взяла… А ты пойдешь домой, – скажу: с Богом! Я от тебя дурного не видала. Счастливого пути-дорожки пожелаю от души. А пока мы друг дружке помогаем. Вот и хорошо. И мне, и тебе легче…
Возможно, небезоблачной будет дальнейшая жизнь Фроси и Степана. Возможно, на тернистый путь встали они. Может быть, про Степана и Фросю сложена в народе песенка:
…Не трудно. Не трудно влюбляться
Не трудно, не трудно любить,
Но трудно потом расставаться
И трудно любовь позабыть…
Фрося часто задушевно пела эту песенку, когда вязала «в дорогу» Степану чулки… Пела и плакала.
Что касается меня, то я тысячу раз пожалел, что я не драматург. Фрося и Степан давали замечательный полнокровный материал для волнующей пьесы во всевозможных вариациях. И какой же тут простор для художественных домыслов…
Был у нас и такой случай. К солдатке пришёл её настоящий муж, также оказавшийся в окружении. Он застал в своём доме примака за работой по хозяйству.
– Здравствуй, братень, – сказал пришедший. – Я вижу, ты помогаешь жене? Я и сам был в таком положении. Пойдём в горницу поговорим.
Ещё три дня в любви и согласии прожил примак в семье, и, распрощавшись, пошёл шатун искать своё новое «счастье».
Такой бродяга, беспечный к своей собственной судьбе, не заглядывал в будущее, когда по окончании войны спросится у каждого, кто был на фронте: что ты сделал для победы? Почему для тебя война окончилась уже в октябре – декабре 1941 г., когда враг ещё топтал нашу кормилицу-землю? Не затрудняя себя думами над будущим своей семьи, семьи дезертира, над вопросом сына: «Что ты делал на фронте?» – и совершенно освободив себя от заботы о судьбе Родины, идёт такой бродяга от села к селу, от хаты к хате, воровски оглядываясь, нельзя ли тут обмануть забитую нуждой солдатку и поживиться за её счёт, предоставляя ей самой расплачиваться в будущем за свою временную слабость и доверие к «доброму человечку».
У некоторых окруженцев рождалась мысль: пробираться к Москве во что бы то ни стало. Так, например, поступил один из работников Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, народный ополченец Шаликов[51]. Он отрастил себе бороду, усы, волосы на голове, приняв вид старика. Сделал себе толстенную подорожную палку. Выдолбил в ней место для партийного билета и спрятал его в пустоте палки. Нарядился по-стариковски странником и ушёл. Он добрался до Москвы. На том его участие в Великой Отечественной войне и окончилось. Я считаю его также дезертиром. Дело-то ведь не в спасении партийного билета, а в вопросе – так ли надо поступать в интересах Родины?
Мы шли в ополчение не на время, не «так себе» до поры до времени. Мы шли, чтобы вместе с Красной Армией бить врага до полной победы, побывать в логове зверя в Берлине, там закончить наш долг. А раз так, то мы не можем сделать даже шаг назад, и где бы мы ни были, в каких бы обстоятельствах ни оказались, всё равно, организуясь коллективно, искать выхода из положения, честного, без насилия над совестью, без пятнышка на имени солдата Красной Армии. И как показало наше Волковское сидение, именно благодаря тому, что мы были организованы, каждый из нас легче физически и морально перенёс мучительные дни окружения, вернее, пребывание на временно оккупированной территории. К тому же оказали помощь нескольким сотням раненных солдат и офицеров и, сохранив себя и свои силы, смогли вновь вступить в ряды Красной Армии.
Выздоровевшие раненые тоже стали проблемой для лазарета. Что с ними делать? Одни сами уходили по домам за 200–300 км. Но основная масса оседала на руках лазарета. Решили открывать мастерские и в них использовать знания и опыт товарищей. Так возникли и бойко работали «ателье»: пошивочная мастерская, шапочная.
В Щеколдине стояла старая брошенная разоренная кузница. Среди раненых нашлись металлисты, жестянщики, и вскоре заработала «механическая мастерская». Пока что изготовляли железные отопительные печи, ставшие у нас прекрасной ходовой валютой. Мастерская не успевала делать печи и трубы, чтобы удовлетворить крестьянский спрос.
Стали налаживать щеколдинскую кузницу. Отстроили её, отремонтировали. Установили горн. Люди работали буквально не покладая рук, с горячим энтузиазмом, как если бы мы обосновались в Щеколдине всерьёз и надолго. Однако у горна не было мехов. Но ведь они когда-то были? Стали спрашивать наших друзей в Щеколдино. И «Виталёнок» подсказал нам, где спрятаны меха. Бывший кузнец увёз их километров за 30 в Красню. Нарядили туда товарищей. Меха были найдены и доставлены в Щеколдино. В первую очередь решили открыть кузню для ковки лошадей, что было для нас насущной задачей. Но у нас не было каменного угля. Поэтому на первое время пришлось обходиться древесным.
Население с благодарностью встречало наши начинания.
А Шакир, теперь уже совершенно оправившийся, оказался опытным скорняком. Оборудовал хорошо работающую скорняжную мастерскую. Он же создал шерсточесалку.
Выздоравливали раненые, а вместе с этим освобождались и врачи, сёстры. Никто не хотел покидать сработавшийся коллектив. А местное население было совершенно лишено медицинской помощи. Поэтому мы открыли в Щеколдино поликлинику.
Заняли здание пустовавшей школы. Своими мастерами приспособили его под «кабинеты» разных специальностей: зубоврачебный, терапевтический, гинекологический, глазной, хирургический… В каждом кабинете был врач соответствующей специальности, иногда даже с ассистентом. Открыли широкий приём местного населения. Установили минимальную натуроплату за приём: 6 килограммов зерна.
Открытие поликлиники получило широкую огласку в округе. И скоро поликлиника заработала полным ходом. И объективно говоря, надо заметить, что едва ли скоро местное население будет иметь такую поликлинику, с таким подбором высококвалифицированных врачей.
В связи с сокращением работы по лазарету и развернувшейся работой «поликлиники», аптеку перевели в Щеколдино, с вольной продажей и изготовлением лекарств по рецептам наших врачей.
Аптеку разместили в доме моего однофамильца, Лебедева Ивана Витальевича[52], в народе – «Виталёнка», весёлого, беззаботного, преданного нам человека, замечательного рассказчика-юмориста. Он сам сочинял всевозможные, всегда очень занимательные и смешные рассказы. Это был настоящий народный самородок-талант. Лучшую комнату в доме Иван Витальевич предоставил под аптеку. И аптека у нас получилась очень милая. В Долине набрали склянок с притёртыми пробками, банок с крышками, написали этикетки по латыни и расставили всё по полочкам. «Виталёнок» был отличный плотник.
Аптека одновременно служила хорошим наблюдательным пунктом. Хата «Виталёнка» была крайней и выходила как раз на дорогу, по которой в последнее время шли разрозненные отряды и одиночки побитых под Москвой захватчиков.
Авторитет «поликлиники» и аптеки очень высоко поднялся особенно после такого случая. У бывшего председателя сельсовета заболел сынишка менингитом – воспалением мозга. Болезнь была мучительной. Сам отец и соседи ждали либо рокового исхода, либо выздоровления с последующим уродством. Сульфидин, тогда ещё новый препарат, помог больному стать на ноги совершенно здоровым.
Аптека помогала нашей партийной группе получать ценную информацию.
Лия[53] сразу со школьной скамьи оказалась в Красной Армии, в боевой обстановке. В нашем коллективе Лия заслуженно пользуется и любовью, и уважением товарищей. Лия скромная как человек и очень чуткая, и внимательная как врач. Если у неё нет врачебного опыта, то этот недостаток в наших условиях компенсируется полностью ласковым задушевным словом, которое в тяжёлых условиях часто бывает дороже и целительнее всяких лекарств.
Однако и самой Лией в последнее время всё чаще овладевает угнетённое состояние. Она поделилась своим горем.
В первые же дни пребывания в Красной Армии Лия полюбила врача из соседнего госпиталя. Обстановка способствовала сближению влюблённых. Он любил искренно Лию, она любила его. Чтобы не расставаться, Лия подала рапорт о переводе её в госпиталь любимого. Но вот однажды любимый не пришёл в назначенный день и час. Не пришёл на завтра и на следующий день…
И тут выяснилось, что госпиталь, в котором работал любимый, экстренно переброшен на другой фронт. Да и Лия оказалась в походе. А далее следовали с кинематографической быстротой события, одно сложнее другого: выход на линию Днепра, наш отход, окончательный разгром в районе Новой Деревни, а за ним Волково, отрезанное от «Большой земли». Ни газет, ни радио.
Лия готовилась стать матерью. К общим тягостным условиям жизни в окружении у Лии прибавилось и горестное чувство разлуки с любимым, и граничащее с угнетённым состоянием чувство обречённости, как матери.
Лия – еврейка. Одно это обрекало её почти на верную смерть. Фашисты с особым сладострастием уничтожали евреев.
Объединённые общим горем, мы близко принимали к сердцу горе Лии и вместе с тем отдавали себе трезвый отчёт в том, что если немцы обрушат на нас свою злобу, то даже при самом горячем желании мы едва ли сможем оказать Лии существенную помощь.
С каждым днём перед нами всё острее вставал вопрос: как быть? Пожертвовать жизнью ребёнка и тем самым повысить шансы Лии на самосохранение, или же стать Лии матерью и поставить её и ребёнка в условия смертельной опасности?
Беременность Лии определили в шесть месяцев. Мы мучительно думали и передумывали, решали и перерешали вопрос, как быть с Лией. Возможность отправки Лии в тыл исключалась. Мы не знали, что происходит за 30–40 км от нас. Но время и слагавшаяся обстановка требовали скорейшего решения вопроса, и в согласии с самой Лией приняли решение – жизнь ребенка в наших условиях – это наименьшая жертва.
Материнство Лии было прервано. На вторые сутки девочка умерла. Лии обеспечили условия быстрейшего выздоровления. А через пару недель карательный отряд свирепствовал в Волково.
Лия глубокой ночью с товарищами скрылась из Волково, утопая по пояс в сугробах.
О дальнейшей судьбе Лии ничего не знаю. Встречаться с ней до конца войны мне не пришлось.
В моем сознании, как члена партии, с каждым днем все резче и настойчивее откладываются два понятия, требующие от меня не плавания по течению, а активных действий.
Первое – рано или поздно, но должен прийти конец волковскому сиденью в окружении, а в сложившихся условиях он может быть двояким. Положительным. Если, например, Красная Армия освободит нас. И в том и в другом случае необходимо проявить максимальную активность, чтобы в первом случае приблизить возможность освобождения из окружения; во втором – предотвратить или возможно более отдалить торжество захватчиков.
Второе – в одиночку очень трудно или даже невозможно проявить плодотворную активность. Следовательно, как воздух необходима партийная организация, действующая подпольно. Но как её создать? Одно дело, если бы в окружении оказалась какая-либо наша воинская часть, где люди хорошо знают друг друга. У нас этого нет. Все мы, кто откуда, не знаем друг друга настолько, чтобы доверить другому факт принадлежности к партии. Оставалось одно – присматриваться. Выжидать.
В Волково в мирное время партийной организации не было. Была одна партийная учительница, но она скрылась при наступлении фашистов. Я усиленно искал возможность установить связь с оставшейся местной интеллигенцией. Оставшаяся учительница в Волково произвела на меня самое отрицательное впечатление. Ходом событий это впечатление оправдалось.
Совсем другое я встретил в Всеволодкине, в семье учителя Ивана Петрова[54], коммуниста. Сам товарищ Петров был выдан фашистам как коммунист, увезен в Смоленск и там расстрелян.
Жена, отец и две дочки товарища Петрова оказались на редкость прекрасными людьми. В дальнейшем, во всё время моего пребывания в окружении, я поддерживал с Петровыми самые дружеские отношения. От Петровых я узнал, что в ближайшей окрестности не осталось ни одного коммуниста.
Естественно, что желание найти, точнее, открыть единомышленников, было не у меня одного. Товарищи заметно присматривались друг к другу. Пристальное наблюдение позволило выделить 8–10 человек из общей массы. Эти люди отличались большим спокойствием, выдержкой, дисциплинированностью, культурным отношением и т. п.
Чтобы проверить свои наблюдения, я пригласил пойти со мной на поле боя одного товарища. Здесь в кустиках нам попался чей-то партийный билет. Я видел, с каким волнением поднял билет мой спутник, внимательно его рассматривал и предложил вырвать № партийного билета, сохранить его и при возможности отослать в ПУР. У меня не оставалось сомнения в том, что этот товарищ член партии. Так в разговоре около найденного партийного билета мы открылись друг другу. Оказалось, мой спутник, попав в окружение, аннулировал свой партийный билет, вырвав его №.
Итак, нас двое. А дальше было легче. Скоро наша партийная организация состояла уже из восьми человек. Группа наметила две первоочередные задачи. Первая – собирать оружие. Вторая – искать связей с партизанами, присутствие которых сказывалось в активных местных выступлениях против фашистов. Обе задачи решили осуществлять параллельно.
Сбор оружия, завоз его в Волково и хранение представляли смертельную опасность. Мы рисковали не только своей жизнью, но и жизнью раненых. Сбор оружия вели с величайшей конспиративностью. Хранили его в конюшне, зарытым в земле, а конюхом был свой товарищ. У нас уже 15, 20 и больше 20 винтовок. Каждая винтовка приносит радость, поднимает настроение. Это уже не пассивное ожидание конца, а активная работа по подготовке конца, быть может, восстания. Так радуется, вероятно, потерпевший кораблекрушение, закинутый на неизвестный остров, собирая бревнышко за бревнышком для будущего спасительного плота.
Вскоре ещё радостнее забились наши сердца. Два известия, одно сильнее другого, взволновали нас.
Первое известие привёз Саша[55]. Он ездил километров за 30 от Волково. В одном из селений он встретил двух мужчин и имел с ними очень значительный разговор. Они в туманных выражениях говорили Саше о том, что, по-видимому, где-то вблизи действует партизанский отряд, потому что начали находить убитых захватчиков, немецкие склады горят. Саша в свою очередь рассказал им про наш лазарет, что у нас свыше двадцати нетранспортабельных раненых. Договорились о следующей встрече.
Второе известие вызвало ликование всей нашей группы.
Товарищ, ездивший в район Новой Деревни, со слов местных жителей рассказал нам, что в районе летал советский самолет и сбрасывал листовки. Местные жители называют их листовками «Правды». Сам товарищ листовок не видел. Местные жители говорят, что листовки адресованы к находящимся на временно оккупированной территории.
В листовках говорится, что Красная Армия перешла в наступление, что близок день освобождения нашей земли от захватчиков, что окруженцев не ждут никакие кары и чтобы мы оказывали всяческую помощь нашим наступающим частям.
О таких же листовках говорят нам и товарищи, потерявшие свою часть и бродившие по оккупированной территории в ожидании счастливой ситуации. И теперь почти каждый последующий день приносил всё лучшие вести. Наступает начало конца наших страданий. Чаще люди отправлялись теперь на поле боя, рубили конское мясо. Вечерами позже засиживались. Если не было керосина, освещались от железных печек. Чаще стали собираться люди поделиться новостями, поговорить о предстоящих событиях за вкусными горячими котлетами из мороженого конского мяса.
…Вечер. Буран стих. Вчетвером сидим у чугунной печки. Фетисов, Кронберг, Ваня-тракторист и я. В комнате очень холодно. Ветер выдул все тепло. Наша тихая беседа вдруг прерывается сильным стуком в дверь. Стук нас не удивил. Возможно, что это кто-либо из запоздавших путников. Возможно, необходима какая-либо экстренная медицинская помощь. На деле оказалось худшее.
Дверь открыл хозяин дома. В комнату бесцеремонно вошли трое: офицер-захватчик и двое его спутников.
Кронберг, хорошо знавший немецкий язык, вступил с немцами в разговор. Говорили только по-немецки. Все трое сказались не понимающими по-русски. Говорили отрывочными фразами. Насколько я понял, немцы искали механика, который мог бы привести в действие трактор, захваченный у нас. Своими силами немцы, не зная системы трактора, справиться не могли. Но чем дальше, тем все больше разговор переходил на жалобы Кронберга на положение в нашей стране, на отсутствие демократии.
Кончился разговор тем, что Кронберг указал на Ваню-тракториста. Офицер приказал Ване немедленно одеваться. Ваня отказался. Немец прикрикнул, и Ваня сдался.
Я горячо прощался с Ваней, как с обреченным. За дни совместной работы мы сдружились с ним. Я от души полюбил его непосредственную натуру, искренно и горячо, как только можно любить друг друга в совместном несчастии. Можно признаться, что оба мы всплакнули, думая, что это наше последнее расставанье. Но оба мы ошиблись.
На четвертый день Ваня-тракторист неожиданно появился в Волково. Здоровым, невредимым. Радостна была наша встреча.
Много интересного и поучительного рассказал Ваня про свое пребывание у немцев.
– Когда мы вышли, – рассказывал Ваня, – около хаты стояли две подводы. В одну из них сел немецкий офицер с солдатом. Во вторую сели мы вдвоем с фрицем. Он взял вожжи. Поехали.
Но, едва выехали за околицу, в поле, немец вдруг обратился ко мне на русском языке, со смехом: «На вожжи, правь ты». Я удивился, а он опять говорит по-русски: «Чего удивляешься? Ты думаешь, что я действительно немец? Я русский, а работаю у немцев». А потом давай хвастать: «Я переодеваюсь иногда в офицерскую красноармейскую форму и езжу по России. Был в Иваново, в Воронеже. С очень серьезными заданиями. Немцы платят неплохо. А документы так чисто делают, что я ни разу не провалился».
Ехали километров двадцать. Всю дорогу предатель рассказывал про свои похождения, про излишнее доверие простаков русских.
– А как же Родина? – спросил Ваня.
– Все равно уж. Прощенья мне не может быть. Живу ва-банк. Сегодня жив – и ладно. А смерти так и так не миновать, – закончил Иуда-предатель.
Ваня страдал частыми припадками в результате контузии. От пережитого волнения с ним случился припадок и в дороге. Пришел в себя Ваня уже по прибытии на место.
Был очень удобный случай расправиться с предателем. Но Ваня не мог решиться на это. Знал, что за убийство предателя последует расправа с ранеными, да и контузия обессиливала.
…Кронберг вскорости исчез. Его видели в Вязьме уже в фашистской форме. Он возглавил фашистскую сельскохозяйственную управу.
Между тем немцы проявляли явную нервозность. Товарищи, пробравшиеся в Вязьму или из Вязьмы, попавшие к нам, рассказывают, что на Московском шоссе у немцев необычайное оживление. И трудно понять, что происходит. Войска, орудия, техника движутся в сторону Москвы и от Москвы огромными массами. Вереницы людей, лошадей, машин идут туда и сюда. Настроение у захватчиков понурое. Несомненно, происходит что-то важное, по-видимому, в нашу пользу.
…21 января 1942 г. Памятный, незабываемый день.
Волковский лазарет в ходе событий перерастал в кустарно-промысловый комбинат. Но в деревне продолжалась классовая борьба. На временно оккупированной территории она получила своеобразный характер. Недобитое кулачье и кулацкие выкормки поднимали голову. В немцах они искали себе своих новых господ и покровителей. В Волково немцы поставили старшиной какого-то пьяницу, прохвоста, уголовника. Он сидел в Вяземской тюрьме, но был освобожден немцами и направлен в Волково с мандатом на пост старосты.
Каким-то путем предатель-староста узнал про наши винтовки. Поехал под Вязьму. Донес. И вот в Волково является отряд эсэсовцев человек 30. Руководимые старостой немцы пришли в конюшню и в указанном предателем месте приказали поднять землю.
Винтовки найдены. Эсэсовцы рассвирепели. Наши врачи дружно в один голос заявляли, что эти винтовки, наверное, были припрятаны еще при отступлении русскими. Такое объяснение не удовлетворило немцев. Офицер приказал собрать всех ходячих больных и весь медицинский персонал. Не были тронуты только лежачие и сидячие. Собранных выстроили в одну шеренгу, и офицер уже отдал приказание гнать всех в Вязьму, в концентрационный лагерь. Врачи взмолились. Сумели подействовать на эсэсовца. Офицер отдал новый приказ: гнать в Вязьму только раненых. Отобрали 23 человека. И вскоре из Волкова в Вязьму направилась унылая, траурная процессия. Картина была потрясающей. Плакали беспомощные раненые. Плакали жители…
В конце колонны оказался азербайджанец, больной туберкулезом в третьей степени. Он еле волочил ноги. За околицей деревни у него открылось кровотечение от сильного кашля. Он беспомощно повалился в сторону, на снег и оставался лежать здесь. Командир колонны не обратил внимания на отставшего. Но на его беду в деревне задержались двое из отряда эсэсовцев. Они вошли в избу и потребовали себе поесть, а наевшись, отправились догонять процессию. Выйдя из деревни, они встретили лежащего на снегу азербайджанца и окрашенный его кровью снег. Вынули револьвер и тремя выстрелами в висок прикончили жителя солнечного Азербайджана.
На другой день, когда наше волнение несколько поулеглось, мы подобрали азербайджанца и скромно захоронили его.
А что с угнанными в лагерь? Кровь стыла в жилах, когда нам случайные очевидцы рассказывали, какими трагическими обстоятельствами сопровождалось шествие в Вязьму угнанных эсэсовцами раненых… Не все дошли до Вязьмы.
В деревне Пекарево в эти дни были убиты два фашиста. Карательный отряд со всей лютостью обрушился на жителей деревни. Свыше ста человек: раненых, женщин, стариков, детей – собрали и заперли в сарай, а потом подожгли его.
По проселочным дорогам в Смоленском направлении все чаще стали появляться какие-то очень странные немцы, то в одиночку, то группами по 3–4 человека. Они, видимо, сознательно обходят большой Смоленский тракт и предпочитают держаться малолюдных проселков. Почти все идут без оружия, облегченными. Им не до оружия. Отвоевались. Головы закутаны либо шалями, либо одеялами. На ногах если не валенки, краденные у нас, то тоже либо кусок одеяла, либо теплый платок, либо эрзац-ботинки из соломы. Стоят свирепые морозы. Бураны. Съежившись, с понурыми лицами, с трудом переставляя ноги, идут они мимо аптеки, мимо моего наблюдательного пункта. Фрицы проходят перед моим окном.
Но вот что поразительно. Чаще всего такого «вояку» сопровождает какой-либо деревенский мальчик, «мобилизованный» для того, чтобы на салазочках везти награбленное у нас добро. Если же, как потом выяснилось, таким бродягам, отступавшим от Москвы, попадалась повозка, они сгоняли едущего, грузили награбленное и уезжали.
Через свое маленькое оконце в аптеке я любовался, как бредут со стороны Москвы в сторону фатерланда бродяги-захватчики. Их вид так красноречиво говорил о силе удара, какой они получили под Москвой!
От прежних гордости и величия у «белокурых бестий» не осталось и следа. Это уже какой-то сброд, опустившийся до того, что в Всеволодкине, например, раздели парнишку-лыжника, сняв с него все теплое и разув его.
В соседних деревнях определенно говорили, что недалеко видели красноармейские разъезды. Нарастало тревожное напряженное настроение. Назревал кризис. Надвигались события.
Наконец и у нас появилась памятная листовка – благая весть с Большой земли. Со слезами на глазах люди читали листовку. Значит, дела у нас неплохи. Значит, рассказы о том, что где-то невдалеке видели красноармейские разъезды, правдоподобны. В листовке говорилось о взятии Красной Армией Калуги, Малого Ярославца и еще ряда пунктов. Значит, наши дерутся, наступают, бьют зазнавшихся, кичливых «непобедимых».
Радостнее вестей, принесенных листовкой, для нас не было и не могло быть. Мы повеселели. Гордо подняли голову, но тем озлобленнее и мрачнее становился гаденыш староста.
Мы усиленно готовились теперь и к возможной встрече с Красной Армией, и к побегу. Но и немцы что-то готовили. В Волково пришли четыре вооруженных захватчика и заняли крайний дом.
В тот же вечер, 2 февраля, я и доктор Фетисов рассортировали свои вещи, на всякий случай, по двум вариантам. Первый: придется бежать пешком, и тогда всякая вещь может быть в тягость. Второй вариант – поедем, неважно на чем, на лошадях или на машинах. Но так как второй вариант был малореален, еще раз тщательно пересмотрели содержимое легкого походного заплечного мешочка. Положили в него самое необходимое: полотенце, сухарики, концентраты.
Я еще раз пересмотрел содержимое моей походной аптечки, пополнил дефектуру в медикаментах. И я остался доволен аптечкой. В любых случаях в ней можно найти необходимое.
Но вот с партийным билетом много труднее. Он у меня завернут в прорезиненную материю от индивидуального перевязочного пакета. Надежно защищен от сырости и влаги, даже если бы попал в воду. Хранится он у меня в малопривлекательных солдатских ботинках, под стелькой. Обут я в бурки. Ботинки в углу, под кроватью. Носить с собой билет очень рискованно. Если захватчики при каком-либо случае обнаружат партийный билет – верная виселица. А так как в любое время я мог исчезнуть, то решил посвятить в тайну хранения партийного билета дочь хозяина – Олю[57]. Она работала в Москве водителем троллейбуса, а в Волково приехала родить ребенка. На Олю можно было положиться. Так и сделал.
Ложились спать в этот день очень долго. Как бы нарочно задерживались, были медлительны в движениях. Легли спать – не спалось. Вслушивались в ночную тишину. Ловили каждый шорох. Вздрагивали от малейшего стука. Ночь казалась самой длинной в жизни. Под утро дремали, изредка перекидывались двумя-тремя малозначащими словами.
Утром я рано ушел в Щеколдино, где меня ждала большая работа в аптеке. Как всегда, вечером я должен был возвратиться на ночь в Волково, и поэтому, уходя, я даже не простился, не подозревая, что я уже в Волково больше не вернусь…
…3 февраля 1942 г. Смоленщина. Вяземский район. Деревня Щеколдино.
Солнечный чудесный денек. Лучи солнышка яркие, теплые, нежные. Солнышко кажется особенным потому, что только что отбушевали страшные бураны, снежные метели с крепкими морозами, с непроглядными снежными вихрями.
Еще три дня назад, когда я пытался пройти из деревни Волково в Щеколдино, мне сделать это не удалось. Не удалось преодолеть расстояние всего в полтора километра. Замело дорожные вешки – сосенки.
Буран слепил глаза и валил с ног, рвал полы шинели. Намело огромные сугробы снега, в который проваливался выше колен. Особенно велики сугробы там, где немецкие захватчики пытались проложить в снегу широкую дорогу.
Сгоняя все работоспособное население под угрозой расстрела, главным образом, оставшихся в деревне стариков и женщин, немцы, из военных, видимо, соображений весьма спешно старались проложить среди снежных просторов широкую дорогу, напрямки, без привязки к какой-либо трассе. Не важно, что расчищенная дорога тут же засыпалась пургой и метелью. Расчищали снег опять и опять, хотя и с такими же плачевными для захватчиков результатами.
Немцы, как видно, создавали в Щеколдино сильный узел сопротивления. Появлялись и исчезали лыжники, группами в 5–6 человек, в маскировочных костюмах. В самом Щеколдино в одном из крайних сараев немцы выпилили большое отверстие, обращенное в сторону Москвы. Щеколдинские жители видели, как немцы подвезли в сарай пулеметы и несут караул. Натаскали в сарай много соломы.
Чудесен этот предвесенний денек с душистым воздухом, который с наслаждением вдыхают легкие. И все бы хорошо, если бы знать, где сейчас Красная Армия? Где проходит фронт?
Сегодня 110-й день существования Волковского лазарета. Я пробовал заговорить с моим хозяином дома, «Виталенком».
– Дак как тебе сказать, Иванович, – ответил Иван Витальевич. – Слых идет такой, что очень плохо у них. И сам-то ты видишь, сколь их прошло тут мимо нас, будто наполеоновская армия какая. В бабьих шалях, в соломенных ботах. Правду сказать, боты сделаны добротно. Нескоро додумаешься до таких. Но ведь бредут-то они вот так вразброд не с радости. На салазочках наше барахлишко везут – не от гордости. И вот я думаю, что надо нам с тобой быть начеку. Будут уходить – непременно поджигать дома станут. Бывало ведь так, что от зарев этих светло кругом становилось…
Лида, моя помощница по аптеке, почему-то сегодня в аптеку с утра не пришла. Тревожило и это, на первый взгляд маловажное, обстоятельство. Помогала вторая помощница, Юля, дочка щеколдинского учителя, лет пятнадцати[58]. Она развешивала порошки, гнула конвалютки.
Но вот около часу дня пришла Лида[59] со своей сестрой Зоей[60], впоследствии искалеченной захватчиками. Лида сказала, что ее матери плохо. Евдокия Петрова заболела какой-то странной болезнью. Лежит на печи. Очень просит меня возможно скорее зайти к ним.
Евдокия Павловна Петрова[61] была прекрасным человеком. Она часто оплакивала преждевременную смерть своего мужа. Лида была так настойчива, что я тут же решил идти во Всеволодкино. Захватил с собой, как всегда, фельдшерскую сумку, набитую медикаментами и перевязочным материалом, перекинул ее через плечо, и мы втроем пошли во Всеволодкино. Его закрывает высокий перевал, одна сторона которого очень полого, по-сибирски – тенигусом спускается в сторону Щеколдино, примерно на один километр.
На солнышке снег слепил глаза своей белизной, когда мы медленно, прогулочным шагом поднимались к вершине холма. Отсюда казалось, что Щеколдино лежит в котловине. Деревня просматривалась с этого волока хорошо, со всеми своими избами, амбарами. Мы то и дело оглядывались назад. В деревне наблюдалось заметное оживление. То и дело мелькали в шинелях мышиного цвета захватчики, и даже заметна была амбразура, вырезанная в стене сарая.
Тревожила и очень волновала информация Лиды о событиях последней ночи. Какие-то люди в глухую полночь проехали по улице Всеволодкина. По топоту лошадей и скрипу полозьев можно думать, что проехали три подводы. Кто-то ночью проскакал по деревне. Кто-то стучал к Петровым в окно, спрашивая дорогу в Новое Село.
Дом Петровых своим крылечком выделялся среди других домов и привлекал невольное внимание.
В рассказах Лиды так много загадочного, волнующего. А теперь загадочным казался даже мелкий, кустарникового типа перелесок влево от нас, щетинкой поднимавшийся к перевалу. Дозорными, казалось, стояли в этом лесочке отдельные молчаливые сосенки, возвышавшие свои кроны над кустарником. Само безмолвие и неподвижность сосенок тоже казались загадочными, будто они видят что-то со своих вершинок, что-то знают, но молчаливо хранят свою тайну. А когда взгляд переносился с сосенок на кустарник, впечатление таинственности усиливалось. Около каждого куста намело вздутым куполом снег. И эти снежные купола, как маскировочные точки, сторожили окружающее…
И только этот солнечный ликующий день 3 февраля 1942 г. снижал силу таинственности и загадочности, радующими алмазными искрами снега сверкая кругом.
Незаметно поднялись к перевалу, и перед нами, точно на экране, постепенно стали проступать окрестности Всеволодкина, верхушки его столетних ив, потом крыши сараев, риг, а за ними показались трубы и крыши домов, почти по самую стреху подпертые сугробами снега. Наконец открылось и все Всеволодкино, казавшееся безжизненным. Ни людей на единственной улочке-одноличке, ни какого-либо животного на гумне или в поле.
Но вот в деревне, в разрывах между домами, замелькали какие-то предметы. Еще немного, и из деревни по дороге в Волково, а может быть, и в нашу сторону, вынеслась одна пароконная подвода, за ней другая, третья. Было ясно видно, что в подводах сидят вооруженные люди в белых маскировочных халатах. Очень стремительное движение этого отряда говорило о необычайной его поспешности. Что за отряд? Куда он держит путь?
Из Всеволодкина дорога прямиком идёт на Волково, а метрах в трехстах от Всеволодкина делала поворот на Щеколдино, в нашу сторону. Отряд пока еще не доехал до поворота к нам. Повернёт?
Кругом безлюдно. Только мы втроем стоим теперь на вершинке, бесспорно обозримой для отряда, чернея на фоне белоснежного покрова.
Стоим неподвижные, безмолвные, до крайности взволнованные. Особенно волновались мои спутницы за меня. Я был одет в серую солдатскую шинель с Красным Крестом на рукаве. В меховой самодельной шапке и в самодельных же бурках, сшитых из потника.
– Что нам делать? Как вы думаете, наши это или немцы? – тревожилась Лида. – Вернуться? Идти навстречу?
Пока мы раздумывали, обстановка изменилась. Нас заметили, но тогда, когда отряд проскочил уже поворот в нашу сторону и двигался в сторону Волкова.
– Проехали! – радостно воскликнула Лида. А мне вдруг стало очень тяжело. А если это свои, а я остался в стороне?! Быть может, наша разведка? Но, может быть, и фашистский карательный отряд? Ведь недаром же четверо фашистов остановились вчера в Волково…
Но что такое? Отряд замедлил движение и остановился. С передней подводы соскочил вооруженный человек. Он очень высокого роста, в маскировочном халате. Быстро подбежал к последней подводе, вскочил на санки, и подвода начала тотчас стала быстро разворачиваться. В санках теперь четверо вооруженных. С напряженным вниманием мы следим за каждым шагом этой подводы, и от этого казалось, что движения подводы очень медленные. Сердце мое учащенно колотится в груди. Что все это значит? Между тем, подвода доехала до поворота на нашу дорогу и, свернувши, направилась к нам.
Как всегда, в трудные минуты я сказал себе: будь что будет, но самообладание прежде всего!
Не доезжая до нас шагов сто, подвода остановилась и из нее вышли двое, оба в маскировочных халатах. Один – тот высокий с передней подводы. Второй, как мне показалось, невысокого роста. Высокий снял с плеча оружие, а второй вынул из кобуры револьвер. Оба навели на меня оружие и сделали знак рукой, чтобы я подошел к ним.
На мгновение я оглянулся на девушек. На глазах у них слезы. Сказавши им, чтобы они остановились на месте, я спокойным размеренным шагом направился к неизвестным, обдумывая, как вести себя.
Чем ближе подходил я к незнакомцам, тем внимательнее я всматривался в их лица, стараясь по каким-либо признакам определить – кто они? Я хорошо различал лицо высокого. Он белокур. Молод, лет двадцати двух. Даже, пожалуй, симпатичен. Но тут же отогнал эту положительную эмоцию. И захватчики бывают белокурыми. Недаром Ницше называл своих соплеменников «белокурыми бестиями». Тем более это вероятно, что второй – определенно брюнет с очень суровым выражением мускулистого лица и острыми глазами. Я убежден, что второй – финн, а финны успели зарекомендовать себя большими противниками Красной Армии. Мы страшились финнов больше, чем фрицев.
Мое, по внешнему виду совершенно спокойное и безоговорочное, приближение видимо, действовало на незнакомцев успокаивающе. Правда, высокий наготове держал автомат, теперь я ясно это видел и видел даже, что автомат не нашего образца. Это настораживало. Но низкий опустил револьвер, который он держал в правой руке и, поднимая левую руку в мою сторону, на ломаном русском языке громко спросил меня:
– Ты с кем? С русскими или с немцами?
Такой вопрос озадачил меня. Я приготовился как-нибудь затянуть разговор, чтобы выиграть время. А тут вдруг такой вопрос в упор. На одно мгновение я растерялся. Стал переводить взгляд с одного на другого. И заметил, что высокий, как мне показалось, загадочно чуть-чуть улыбается. Я молчал, но в то же время и сам улыбался тому, что может же быть такое трудное положение…
Не знаю, почему, но высокий скоро пришел мне на выручку. Он сделал два шага в мою сторону, продолжая держать направленный на меня автомат, и сказал:
– Да мы русские. Чего ты молчишь?
Тогда и я, помолчав еще немного, опасаясь подвоха со стороны высокого, подбодренный его простодушной улыбкой, ответил:
– Ну, конечно же, с русскими.
Мы сблизились. На минуту я забыл о девушках-спутницах. Низкий, это в действительности был азербайджанец, резко обратился ко мне:
– Раз русский, ты теперь считаешься красноармейцем.
Эти немного скупые слова вызвали у меня невольные слезы большой радости. Стало быть, конец жутким моральным мукам окруженца. Я снова в своей родной красноармейской семье и на Вяземской земле снова наши. Мое волнение заметили товарищи. Низкий – видимо, командир разведки – я не смел задавать вопросов, боясь вызвать подозрение, – тем же тоном продолжал:
– Обстановку знаешь? Мы думаем ехать в Щеколдино.
Я обрисовал положение с захватчиками, как оно было мне известно. Рассказал про четырех фашистов в Волково и решительно возражал против поездки в Щеколдино, где по моим предположениям было 15–20 фашистов, к тому же с пулеметами, а быть может и с орудием, которое они могли подвезти.
– Какова обстановка в Волково?
– У нас, – отвечаю, – свыше ста раненых, преимущественно лежачих и сидячих. Свыше двадцати нетранспортабельных. Четверо фашистов вооружены: два автомата и два парабеллума. Фашисты в крайней избе по ту сторону деревни.
– Иди немедленно к старосте во Всеволодкино и прикажи приготовить десять подвод для эвакуации раненых. Мы едем в Волково. Возможно, будет бой. Могут быть раненые. Приготовься. Ты – медицина?
– Товарищ командир, разрешите мне ехать с вами в Волково.
– Нет, иди во Всеволодкино, необходимы подводы.
– Но, товарищ командир, в Волково у меня спрятан партийный билет. Без него…
– Ты красноармеец, должен знать, что приказ командира – закон. А за билетом мы еще успеем вернуться. Где тебя искать?
– В доме с крылечком, среди улицы. Там наши друзья, Петровы.
Жесткое приказание командира и военная дисциплина заставили меня идти во Всеволодкино, исполнять приказание. Я успокаивал себя надеждой все же побывать в Волково, а товарищи сели в подводу, повернули к своим. Я позвал девушек и, сильно волнуясь, издали кричал им:
– Наши… Разведка… Поехали в Волково… Надо заготовить во Всеволодкино десять подвод для вывоза раненых.
Мы быстро пошли. С подвод то и дело оглядывались в нашу сторону.
Во Всеволодкино я разыскал старосту, в общем, довольно порядочного человека, по тяжким обстоятельствам принявшим на себя позорные обязанности. Он исполнял их всегда возможно больше в пользу населения.
Пока готовили подводы, я пошел к своим друзьям.
Вся большая семья Петровых остро переживала происходящее. Ясно было, что после трех с лишним месяцев в Вяземский район придет Красная Армия, что назревают решающие события. Быть может, исходя из таких соображений, дедушка Павел[62] полез в подполье. Долго копался там и, наконец, вылез с лакомым кусочком мяса в руках.
– Ешь, милый, – сказал дедушка, подавая мне кусок мяса. – Ешь на доброе здоровье. У нас про запас спрятан кусочек.
Я ел мясо с волчьим аппетитом, как лакомство. К тому же, мне дали еще кружку холодного молока.
У Петровых в комнате было много растений, прекрасно развившихся вследствие хорошего ухода. Одни были в цвету. Другие радовали глаз красотой и формой листьев. Третьи выбрасывали побеги свежей молодой яркой зелени. И эти цветы, и эта закуска, в наших условиях казавшаяся роскошной, все располагало к мирному отдыху. Но не прошло и полчаса, как в деревушку влетела на скаку одна подвода, другая, третья, а потом еще и еще. Первая подвода резко остановилась около дома Петровых. В комнату стремительно вошел уже знакомый мне командир и кинул мне:
– Медицина, был бой… Один наш убит… Двое легко ранены. В санях – тяжело раненный командир… Перевяжи его и сопровождай до прибытия на место…
– Есть, товарищ командир, перевязать и сопровождать, – ответил я и тут же вышел к раненому, а за мной почти вся семья Петровых.
Раненый был высокого роста, хорошего телосложения. Старший сержант, Плотников Василий Васильевич[63]. Мы сняли его с саней и под руки втащили в хату. У Плотникова оказалась сквозное пулевое ранение в правую часть груди. Быстро приготовили большую перевязку. Промыл рану. Присыпал белым стрептоцидом.
У бывшего вместе с Плотниковым политработника Сонкина (Соскина)[64] – 7–8 кровоточащих ран на теле.
Когда перевязка была окончена, настала минута тяжелого прощания с друзьями, быть может, навсегда.
Быстро оделся. Вышел на улицу, запруженную любопытными. Сел в сани с раненым. Еще раз махнул рукой друзьям, и мы помчались куда-то вперед.
Однако наше быстрое движение задерживалось тем, что в том же направлении шло много раненых из Волковского лазарета и среди них были такие, которые шли на костылях. Но все шли радостные, возбужденные, мобилизуя все свои последние остатки сил. Длинной разорванной цепочкой тянулись раненые.
…Вечерело. Солнышко скрылось за горизонтом. Тихо кругом. С проселочной дороги свернули на торную, накатанную. Сани легко и плавно скользили по ней. Плотников, болезненно переживавший толчки на проселке, теперь успокоился. Открыл глаза. Поблагодарил меня сначала взглядом, а потом и на словах:
– Спасибо, товарищ, спасибо. Как думаешь, выживу? Опасное ранение?
– Ничего, такие ранения, как правило, кончаются полным выздоровлением. Лишь бы не было заражения. С месяц полежите в госпитале…
– Спасибо, друг. Видишь, как вышло. Только мы доехали до половины деревни, фашисты из крайней избы, как ты говорил, открыли огонь. Мы спешились. Рассредоточились. Из-за изб повели наступление на фашистов. Они сами себя обрекли тем, что остались в избе. Из окон хаты им не очень ловко было стрелять по сторонам, разве только напрямик. Нам удалось окружить хату. Огнем убили двух фашистов. Третий выбежал уже раненый и, продолжая вести огонь, сумел скрыться между избами. Четвертый, тоже выскочивший из избы, пытался скрыться, но был убит на месте.
По словам Плотникова, тот молодой высокий симпатичный парень и теперь мой знакомый легко ранен в ладонь.
Трудно сказать, сколько времени ушло на то, чтобы наложить раненому перевязки. Рана оказалась сквозной. Пуля прошла навылет. Понадобилось два пакета «большой перевязки», смоченной раствором риваноля, чтобы закрыть входное отверстие в правой части груди и выходное – со спины. Раны кровоточили. Я присыпал их белым стрептоцидом. Все наше внимание поглощалось тем, чтобы перевязка легла как можно лучше, чтобы раненому не причинять напрасной боли. Нас радовала каждая хорошо пришедшаяся полоска бинта. За работой забылись. Забыли всё окружающее. Но едва кончилась перевязка, раненый, уже одетый в полушубок, высказал нам благодарность:
– Товарищ врач! Большое красноармейское спасибо! Мне легче. Можно ехать. Надо догонять командира…
Тут вернулось мучительное сознание того, что мне приказали сопровождать раненого, что мой партийный билет остается в Волково. Обидно. Я больше трех месяцев хранил его, как святыню. Не порвал. Не сжёг. А теперь уезжаю, когда до Волково езды полчаса. И тут же закралась соблазнительная мысль: отправить раненого одного, а самому «сбегать» в Волково, чтобы потом нагнать подводу. Мой план захватить свой партийный билет казался мне простым, морально оправданным, и я утвердился в своем намерении «сбегать» в Волково. Однако моральные устои мои рушились с легкостью карточного домика, как только мы вывели раненого на улицу.
Мимо нас тянулась разорванными звеньями трогательная процессия страдальцев раненых. На ноги поднял раненых смертельный страх перед неминуемым налетом на Волково зверской карательной экспедиции эсэсовцев «Мертвая голова» и одновременно обнадеживающая перспектива выйти с партизанской разведкой из окружения и попасть в военный госпиталь.
Мобилизуя свои последние силы, раненые медленно продвигались вперед. Большинство из них так или иначе покалечены. С перебитыми ногами или руками, с тяжелыми ранениями, с кровоточащими ранами.
Плелись, с трудом передвигая ноги одиночки. Шли парами однополчане-дружки, поддерживая друг дружку. Шли по трое: двое, более крепких, ведут товарища под руки, вернее – несут. Идут на костылях. Ползут, волоча за собой раненую, еще не ампутированную ногу. До слёз трогает товарищеская сердечность, когда один ходячий раненый с трудом тянет на салазках лежачего друга. И каким-то резким диссонансом среди этой, по-своему торжественной процессии выхода к своим, выделяется тёмным пятном один, который, напрягаясь, тянет на салазках увязанное в узел какое-то барахлишко… Я узнал в нём примака одной многодетной горе-вдовушки. Проклятье ему!
Одеты раненые кто как, кто во что. У кого на голове пилотка, подвязанная платком – женская шаль. А у третьего – даже трудно понять, из каких тряпок создан его головной убор, – тюрбан. На ногах у большинства солдатские ботинки с обмотками. Но есть такие, у которых ноги обмотаны в тряпки.
Редко кто в шинели. Нам еще не было выдано красноармейское обмундирование. На некоторых раненых женские кофты, довершавшие картину крестного пути раненых, этого великого исхода, трагические черты которого должны остаться в памяти неизгладимо на всю жизнь.
Местами снег улицы окрашен алой, особенно яркой на снегу кровью. Местами валяются брошенные насыщенные кровью бинты.
…И исстрадавшиеся от тоски и серые от жизни впроголодь лица с проблесками надежды и радости в глазах…
Эта душу потрясающая картина человеческого горя отрезвила меня. Я один был и относительно здоров и, что очень важно, обладал кое-какими медицинскими познаниями, да к тому же медикаментами и перевязкой. Я был единственным, кто мог оказать первую помощь раненому.
У меня мгновенно созрел новый план, который как проблеск оставлял надежду на получение партийного билета. Подозвал к себе Лиду. Рассказал ей, как найти билет, а она обещала мне немедленно идти в Волково, добыть билет и хранить его до нашей встречи.
Забегая несколько вперед, должен сказать, что Лиду я больше не видел и более чем через год, после освобождения Вязьмы советскими войсками, получил от Лиды письмо. Того партийного билета мне не видать. Оля, которая знала, где хранится мой партийный билет, рассказала Лиде, что мои ботинки она отдала одному раненому, бежавшему из Волково, не имевшему обуви. О моём партийном билете в страшной суматохе Оля не вспомнила…
Ботинки у меня были особенные, американские, выворотные, коричневые, № 46. Знай я тогда о факте отдачи моих ботинок раненому, который наверное шел в этой процессии, мне достаточно было осмотреть обувь раненых. Но ведь я этого не знал и, конечно, меньше всего смотрел на ноги раненых, поглощенный их муками. Но ведь могло случиться и так, что в Иванниково, куда мы, видимо, направляемся, я мог случайно встретить раненого, обутого в мои ботинки. Партийный билет был бы со мной. Ах, если бы эта счастливая случайность!..
…Застрявшая на морозе лошадь неожиданно дернула сани. Сержант издал громкий болезненный стон. Надо было кончать с моими мучительными колебаниями, и я решил.
Расцеловался с друзьями. Всплакнули. Бросился в кошёвку, и мы поехали в неизвестном направлении, к неизвестному, но манящему нас надеждами будущему.
Прозябшая лошадка бежала бодро. Мелькали фигуры раненых. Мы подсадили двух волочивших ноги, передвигавшихся руками. Один из них был политрук товарищ Соскин (Сонкин) с семью-восемью кровоточащими ранами. Однако мучительные мысли об оставленном партийном билете не оставляли меня. Как я смогу доказать, что мой партийный билет не достался фашистам?!
…Раскаты, толчки ухабов, стоны раненых, и я с облегчённым сердцем, отлетевшими думами о партбилете, несу свои обязанности «единственной медицины». О, как же физически тяжело, трудно, даже мучительно, когда нет нужных в данную минуту знаний, нет медикаментов, нет обстановки. И одновременно как же поднимает душу, радует, как восторженно принимаешь порой едва слышимое:
– Спасибо, товарищ военврач, теперь легче, хорошо…
Легче?! А у меня номенклатура всей наличной медикаментозы боевого обеспечения исчисляется 9-ю названиями. Правда, у меня было десятка два ампул с понтапоном, заменителем морфия. Но разве я мог решиться сделать подкожное впрыскивание, чтобы утолить страдания раненого, в такой обстановке?! Как хорошо, что чудесная Евдокия Павловна дала нам в дорогу полную наволочку перевязочного материала с марлей, бинтами, собранными ею на поле боя «на всякий случай».
Едем. Дорога стала спускаться вниз. Стемнело настолько, что окружающее плохо было видно. Деревенька, куда мы приехали для роздыха, очень небольшая. Но зато какими же приветливыми, уютными показались нам огоньки, мерцавшие в окнах изб! Уютом веяло от заснеженных до стрех бураном хат.
Здесь я сделал Плотникову новую перевязку. Меня позвали к тяжелораненому политруку, товарищу Оськину[65]. У него было восемь ранений. Когда я заканчивал перевязку товарища Оськина, меня срочно вызвал командир разведки, тот самый, с которым была встреча, и отдал приказание сейчас же двигаться с обозом раненых, которых здесь скопилось человек сорок, дальше, до Нового Села.
– Товарищ командир, – взмолился я, – я не могу без партийного билета…
– Я приказываю тебе в интересах спасения жизни раненых, среди которых есть и офицеры, и политработники. Ты у нас единственная медицина.
Я онемел. Это был глубоко драматический момент в моей жизни. Но выбора не было. Я обязан выполнить приказание командира.
В глухую морозную полночь наш обоз из 2–3 десятков подвод с ранеными двинулся дальше.
Наше движение было очень беспокойным. Не раз случалось, что от нестерпимой боли раненый кричал. Тогда подвода останавливалась в сторонке и я, как единственный медицинский работник, должен был в пути оказывать посильную медицинскую помощь. А когда останавливались в населенном пункте, делал обход всех раненых. К счастью, большинство раненых крепилось, радуясь тому, что Волково позади.
Так добрались мы до Нового Села. Но едва успели расположиться здесь, как орудийные залпы возвестили о том, что немецкие захватчики предприняли серьёзное наступление на Новое Село со стороны Холма-Жирковского. Залпы всё ближе, всё слышнее…
Опять спешная мобилизация транспорта, погрузка раненых, и мы снова в движении, в направлении на Мольню – Нелидово. Ехали мы только ночью, около трех суток.
В Мольне встретились с врачами, ожидавшими, когда откроется путь на Нелидово. Я оставил раненых на их попечение, а сам отправился с начальником партизанского госпиталя в деревне Хвощеватка, военным врачом 2-го ранга Вольфом Моисеевичем Вейцем.[66] Здесь я вступил в партизанский отряд «Лисица» и работал начальником аптеки госпиталя.
В Хвощеватке кое-что удалось узнать о дальнейшей судьбе оставшихся в Волково раненых. Фашисты, узнав о гибели своих трех солдат в Волково, направили в деревню карательный отряд свирепых эсэсовцев. Эти звери оповестили население деревни, что вся деревня будет сожжена за то, что помогала партизанам, и что жителям даётся лишь девять минут, в виде особой милости, на то, чтобы люди могли вынести из изб самое необходимое. Ни плач, ни слёзы, ни мольбы не помогли.
Расставленные у хат эсэсовцы по команде, через 10 минут, обливали дом горючим, поджигали, и скоро вся деревня была огромным огненным костром.
Безграничен был ужас нетранспортабельных раненых. Фашисты прикончили их при свете зарева пожарища. Мой партийный билет, вероятно, сгорел вместе с домом хорошего человека Андриянова[67].
Последствия утраты партийного билета для меня были очень тяжелыми. Прежде всего, я страдал морально. Иногда я начинал ругать себя за то, что не отстал от разведки. Ведь мог же я не ехать из Всеволодкина, а возвратиться в Волково, взять билет и присоединиться к эвакуируемым. Но тогда я нарушил бы приказ командира и оставил раненых без помощи. Хорошо ли я поступил?
Одно из двух: или я заслуживаю порицания, или, наоборот, большого признания? На время мне пришлось затаить в себе свою драму. Окружающие меня целиком поглощены развертывающими решающими событиями. Вопрос шёл о жизни или смерти, и мое моральное страдание могло показаться маловажным. И я молчал. Старался забыться в работе, которой отдавался целиком, до крайней усталости, когда, обессиленный физически, валился с ног.
Впрочем, я сделал одну попытку пробраться в Толково из Хвощеватки, не зная участи, постигшей Волково. Но об этом позже.
Конечно, я получу рано или поздно партийный документ. Но, чтобы скорее получить мне партийный билет, я должен работать, и работать с честью, оправдывая высокое звание члена партии и бойца Красной Армии.