11 октября 1941 г. В движении. Незаметно прошла ночь. Светало, когда мы, движимые потоком, направились почему-то в деревню Обухово, некоторые избы которой, сараи и скотные дворы либо ещё горели, либо дымились. Положение было безысходное.
Нам предстояло переправиться через широкую, один-полтора метра глубиной речушку. Приняли такое решение: разогнать из последних сил лошадок и с налета попытаться оказаться на том берегу. Так и сделали. Результат получился положительный. Переправа прошла благополучно. Мокрые, но мы всё же были на том берегу. Мы радовались удачной переправе, как будто впереди нас ждало избавленье от всех бед…
Попоили коней. Это придало им новые силы. Они мерно шагали по ровной дороге в Обухово.
Деревня расположена на горке. Длинной вереницей, как бы взбираясь в горку, располагались по склону избы и разные надворные хозяйственные постройки. А перед деревней на нашем пути образовалось болотце. К деревне через трясину вела дорога. Которая казалась сравнительно надёжной.
Эта заболоченная долина потрясла нас своим видом. Здесь, незадолго перед нашим приходом, разыгралась большая трагедия. Едва ли она произошла в результате боя. Больше похоже на то, что глубокой ночью, в темноте и большой спешке наши части, не умещаясь на узком полотне дороги через долину, пытались проскочить трясину. Поэтому, видимо, и направо от дороги и налево, пока различает глаз предметы, в трясине завязли: всяческая техника, машины, орудия. Повозки, кони, цистерны с горючим, трупы убитых.
Одни машины торчат кузовом вверх, зарывшись в трясину передними колесами, другие лежат на боку. Одни держали курс на деревню. Другие искали выхода где-то влево, куда они и были обращены. Были и такие, которые пытались вернуться назад, но в безуспешной борьбе с трясиной они колесами всё больше засасывались болотом.
Земля в деревне оказалась накаленной. Жгла через подошву ноги. Населенье попряталось в вырытых в обрыве убежищах-пещерах и выглядывало на нас из своих укрытий. По селу с рёвом и блеяньем носилась скотина, иногда опалённая, порой раненая. Много скотины было побито. У некоторых животных видны ещё признаки жизни. Трудно дышать от дыма пожарища, от смрада горелых трупов животных.
Когда поднялись на горку, стало ясно, что здесь разгорелся бой и ещё продолжается. Но какой-то странный бой. Летают и визжат пулеметные пули. Валяются трупы лошадей. Лежат на земле раненые. Некоторые уже спят вечным сном. В ложбинках попрятались оставшиеся в живых. Пули заставляют людей перемещаться с места на место, рыть окопчики, укрываться в лесочке.
И среди сумятицы, царившей на вершине горки, я оказался свидетелем истинно героического поступка, виновник которого должен был бы быть прославленным в потомстве.
На одном гребне холма, примерно в двух километрах от нас на юго-запад, появились и заняли боевое положение 13 вражеских средних танков. Но не успели они как следует изготовиться, как с нашей стороны грянул орудийный выстрел, и один из вражеских танков задымился, а другие стали засыпать нас снарядами.
Когда прозвучал наш первый выстрел, только тогда я заметил у опушки небольшого лесочка трехдюймовку, у которой стоял со страстно возбужденным лицом командир. Первая удача вдохновила его. Глаза его горели, и он то и дело подавал команду:
– Братцы, снарядов! Тащите снаряды!.. Я их, окаянных!..
Мы с повозкой, не имея перевязочного материала, кочевали по поляне из угла в угол, в поисках укрытия. А обстрел площадки всё усиливался, становился сосредоточеннее. Летели снаряды, и пули вырывали у нас жертву за жертвой.
Вскоре командир у трехдюймовки был убит прямым попаданием вражеского снаряда. Несмотря на мое самое горячее желание установить личность героя, я мог вернуться только через дня три, когда местное население в поисках трофеев, успело захватить что можно из материальных ценностей, а документы обычно уничтожались.
Всё усиливавшийся обстрел нашей площадки, три бессонные ночи, голод, мучительная жажда, сознание обреченности, тяжелые мысли о судьбах Родины, воображение, вдруг воскресившее образы дорогих любимых людей, предельная физическая усталость, – всё это будило мысли невероятно тяжелые, а созерцание окружающего было настолько тягостным, что смерть казалась желанной.
Я расположил было санитарную повозку в лощинке, но враг скоро перенес огонь сюда. Перебрались в другую, но и эта скоро оказалась под обстрелом. Перебросил санитаров на опушку лесочка, но и здесь не было спасения от огня фашистов. Деревня почти вся уже была в пламени. Положение наше с каждой минутой становилось всё труднее. Прорыв нам явно не удался.
Невдалеке от нас, в лесочке, собралось человек сорок солдат. Не знаю, какой части. Во главе со старшим лейтенантом. Он решил со своим небольшим отрядом предпринять через лесок атаку противника, где-то недалеко ведшего огонь по нашему расположению. Я пошел с этим отрядом, оставив на месте санитаров и школьную санитарную сумку. До отказу набил свои карманы индивидуальными перевязочными пакетами, подобрал по дороге винтовку, головной шлем и включился в ряды отряда, совершенно ясно давая себе отчет в том, что это, в сущности, смертельная атака. Но другого выхода я для себя не видел. Скорее бы потухло сознание.
Мысленно простившись с родными, я надел на пилотку стальной шлем и вместе с отрядом пошел в смертельную атаку.
Едва ли только высокое чувство патриотизма или героизма говорило в нас и побудило образовать отряд. Мы не знали численности противника, не знали, где он находится, как укреплен, чем вооружен, какими огневыми средствами располагает. Да нас, в частности меня, не это занимало. На победу, по-моему, у нас не было абсолютно шансов. Мы были в огне. Организованного сопротивления с нашей стороны уже не было, и, конечно, не нашему малочисленному отряду изрядно измученных людей можно было рассчитывать на то, что удастся опрокинуть врага.
Лично у меня было самое сильное желание с честью умереть, умереть в бою, пусть неравном, даже бесперспективном, мучительные моральные переживания казались сильнее смерти. Правда, в результате всего пережитого за последние трое суток мысль была скорее туманной. Даже окружающее воспринималось не отчетливо, а как будто в густом тумане, но и этот туман вдруг прорезывал как бы огненными молниями сознание обреченности. Итак, я искал почетной смерти. И если всё же надел на голову стальной шлем, чтобы предохранить голову, то это подсказывалось внутренним инстинктом самосохранения от возможного мучительного ранения в голову.
Мы построились. Восемь рядов по шести человек в ряду. Раздалась команда:
– Вперёд! За Родину! За Сталина! Ура!
– Ура!
Наши голоса, ослабленные, глухие, нерешительные пугали нас самих. Не слышно было победных ноток. Не было мощи в нашем кличе.
– Ура!
Мы пробежали несколько шагов. Новая команда:
– Ложись! По поганым фашистам пли!
Мы открыли огонь из винтовок без прицела, по невидимому врагу, который тут же ответил нам пулеметной очередью. Застрекотали листья на деревьях и кустарниках, завизжали пули. Застонали от боли первые раненые в нашем отряде.
– Прекратить огонь!
Мы замолчали. Замолчал наш невидимый противник. На минуту воцарилось затишье. Но вот после короткой передышки раздается снова команда:
– Встать! Вперёд! За Родину! За Сталина! Ура!..
– Ура!
Мы побежали вперед, оставляя позади себя раненых и убитых.
– Ложись! Огонь!
Ещё более ожесточенно ответил противник на наш огонь.
Было очень жуткое и напряженное состояние. Через мою голову справа и слева летели пули пулеметной очереди противника. Они сеяли ранения и смерть.
Рядом со мной лежал и отстреливался молодой боец. Но вдруг он вздрогнул, выпустил винтовку и схватился за раненую ногу, зажимая уже смоченную кровью штанину.
Ранен товарищ справа, впереди. Я кричу задним товарищам:
– Берите прицел выше – своих перебьете.
А сам затих. Стрелять перестал, видя бесполезность этого. Достал пакет и стал перевязывать рану товарища. В то же время со страшным напряжением жду: вот-вот и меня ужалит пуля…
Странное было чувство. Всё тело, каждый его участок жил и трепетал в ожидании укуса пули, а внутри где-то, не в сознании, нет, а в организме жила, вернее теплилась какая-то согревающая стынущее сердце радость, что пока ты цел.
Между тем противник ввел в действие минометы. Поблизости от нас рвались мины. Они еще не ранили нас, но оглушали, контузили.
Еще раз мы поднялись и сделали еще одну перебежку. И еще раз залегали и стреляли, а когда поднялись и посчитали свои ряды, то оказалось, что нас осталось на ногах всего восемь человек. Я получил контузию правого уха. В голове шумело.
Расползались по кустикам раненые. И, глядя на них, нам стало понятно, что наше желание умереть, умереть, конечно, мгновенно, мгновенно потушить мысль, сознание, – нелепо, что мы лишь калечимся и положение становится еще более ужасным.
Наш командир опустил руки:
– Товарищи, прекратим нашу атаку. Расходитесь, кто куда. Простимся…
Опустив глаза, пожали руки друг другу, обнялись, распрощались и разошлись…
Смертельная атака обессилила. Снова надо было решать, что предпринять дальше. Во время атаки я потерял ориентировку и побрел наугад к опушке леса. Однако оттуда я не увидел Обухово, не увидел и площадки, на которой оставил санитаров.
Скоро во мне родилась здоровая мысль. Она влила в организм новые силы. Пробудила желание жить, и жить, во что бы то ни стало. Надо оказать помощь только что раненым, сделать им перевязку, облегчить по возможности страдания. Это мой долг.
У меня не осталось перевязки. Кроме одного-единственного индивидуального пакета. Да и не справиться мне одному с десятками раненых. Следовательно, надо подобрать в помощь себе несколько человек, а лучше всего найти санитарную часть. Но где её искать? Я не знал. Но одна мысль об оказании помощи раненым вернула меня к жизни, заставила приступить к исполнению своего воинского долга, присяги.
Блуждая по лесочку, я встретил одного военного товарища, который шёл пошатываясь.
– Что с вами, товарищ? – обратился я к нему.
– Сквозное пулевое ранение правого легкого.
– Кто вы? Где ранены?
– Я старший политрук. Невдалеке отсюда сейчас был бой.
– Товарищ старший политрук, разрешите я перевяжу вас. У меня есть один индивидуальный перевязочный пакет.
– Не надо… Я вот сяду тут под сосенку и умру спокойно… Оставь меня одного, дай сосредоточиться.
В это время я увидел в стороне, на опушке, грузовую машину и около нее несколько человек. Они что-то грузили на машину.
– Ждите здесь, товарищ старший политрук. Я добегу до машины и попрошу взять вас с собой.
– Думай лучше о себе, а мне ничего не надо.
Тем не менее, я быстро побежал к машине. Сказал, что со мной старший политрук, что я его сейчас приведу, пусть подождут. На мои слова никто не обратил внимания. А я побежал к раненому. Он сидел на земле. Поднял его и под руку повел к машине. Когда мы подходили уже к машине, я услышал звуки заводимого мотора. Крикнул:
– Подождите, товарищи! Возьмите раненого политрука.
А машина развернулась и ушла. Кто-то со смехом что-то нахальное крикнул мне. Это были мародёры.
– Вот видишь? – сказал мне политрук. Однако я не успокаивался.
– Товарищ старший политрук, не знаете ли, где тут есть какая-либо санитарная часть? Я пойду туда. Позову на помощь. Придём и окажем помощь вам и другим товарищам.
– Вон там, – указал раненый, – через полянку, в лесочке я где-то видел флажок с красным крестом. Но полянка минирована. Идти через нее опасно.
Грозившая опасность не остановила меня. Я должен выполнить свой воинский долг. И я пошел по поляне, признаюсь, с очень тревожным чувством. Велика была опасность напороться на мину.
Но кроме этого, фашисты вели непрекращающийся пулеметный обстрел местности, и я каждую минуту ждал для себя роковой развязки. Либо мина. Либо пуля.
Но пули летели мимо, а мины не взрывались. Благополучно перешел невредимым через поляну и подошел к лесочку. И тут на окраине увидел большую воронку, образованную взрывом, в которой лежали вперемежку живые, раненые, убитые…
Лег и я, чтобы одуматься, передохнуть и собраться с силами. Я ведь не знал, что еще ждет меня впереди.
Вскоре я обратился к живым:
– Товарищи, не видели ли вы, где тут санитарная часть?
– Вон в том лесочке я видел красный крест, – сказал один из раненых.
Я покинул воронку и направился по тропинке в указанном направлении. Всюду следы недавно стоявшей здесь воинской части. На земле видны отпечатки конских подков. Валяются брошенные разбитые ящики, бумага, сломанная телега.
Продвигаясь дальше по тропинке, я увидел в стороне трех мужчин в шинелях, что-то грузивших на подводу. Физиономии этих людей были так выразительны, что я поторопился побыстрее пройти мимо, подальше, опасаясь выстрела в спину. Сейчас здесь никто и ни за что не отвечает.
Прошел я 200–300 шагов, и в мелком осинничке увидел машину «эмку», где рядом с шофёром сидел генерал. Я узнал его по красному околышку.
Машина стояла неподвижно. Эта случайная встреча оказалась для меня счастливой и надолго определила мою дальнейшую судьбу.
Я решительно направился к машине. Генерал не выражал ни малейшего интереса к моей особе. Я подошел.
– Товарищ генерал, разрешите обратиться?
– В чём дело?
– Не видели ли вы, где здесь санитарная часть?
– Зачем тебе?
– У нас был бой. Человек сорок раненых. Им надо оказать помощь.
– Да ты нормальный? – в упор, глядя на меня, спросил генерал.
– Так точно, товарищ генерал, нормальный. Пока я хожу – мой красноармейский долг заботиться о раненых.
Мой ответ произвел хорошее впечатление на генерала, и он, высунувшись из кабины, показал мне:
– Вон, видишь, догорает деревня Обухово. Остался там один домик, рядом с которым стоял наш штаб. Я видел, что в избе много раненых. Должно быть, это и есть санитарная часть.
– А какова обстановка, товарищ генерал?
– Ничего, друг, не знаю, связи нет…
– Благодарю вас, товарищ генерал, разрешите идти?
– Иди! Дай Бог тебе за твою душу… – и генерал махнул рукой.
Вглядываясь в деревеньку, на которую мне показал генерал, я определил, что это и есть деревня Обухово. Она от меня находилась примерно в полутора километрах. Направился туда. Идти надо было кружным путем, так как вперёд себя я увидел большое количество техники, машин, подвод, перегородивших дорогу. Одни сгорели, другие горели. Третьи загорались от перекидного огня. Рвались снаряды, баки с горючим. Поднимался огненный столб с чёрным густым дымом и заволакивал окрестность.
И тут произошла у меня новая, очень интересная для меня встреча.
На дорогу, пересекая мою тропку, выехала подвода с солдатами, судя по обмундированию – народными ополченцами. Подвода остановилась. Взоры всех сидевших в подводе почему-то были обращены в мою сторону. Скоро я услышал, как кто-то звонко назвал мою фамилию:
– Лебедев, ты?!
Чувство радости захлестнуло меня. Я быстро подбежал к телеге, и мы радостно жали друг другу руки. Оказалось, что эта горсточка людей была тем, что осталось от минометной роты, которой командовал товарищ Клейман. Здесь были и работники с выставки (ВСХВ. – В.Л.).
– Идём с нами, – предложили мне товарищи. – У нас, кстати, нет никакой санитарной единицы.
– А как Клейман? Где он? Что с ним?
– Убит… При переправе через мост.
Убит Клейман! Убит чудесный мой товарищ, патриот-партиец.
Дорогой мой друг и однополчанин Израиль Львович Клейман, светлая душа! В назидание потомству хочется мне сказать о тебе несколько теплых слов, заслуженных твоей героической смертью.
До последней капли крови, пока билось в твоей груди сердце, ты отдал свою жизнь, очень короткую, всего 36 вёсен, на защиту чести своей Родины. Не видеть тебе больше родных бескрайних, полных очарования оренбургских степей. Не слушать увлекательных сказов про героическую героику и романтику вспышек народного гнева, про вечно живого Емельяна Пугачёва. Не глядеться в воды видавшего виды Яика. Ты знал труд чернорабочего и счастливую пору студенчества в Академии Тимирязева. Ты вместе с нами перенес все испытания, выпавшие на долю Народного ополчения, и, как герой, истекая кровью, смело и решительно пошел навстречу смерти.
Но не прошло и суток, как я, идучи в смертельную атаку в дер. Обухово, сожалел, что тебя нет со мной, или что я не был с тобой, товарищ командир минометной роты, вчера.
…Так умирают комсомольцы, коммунисты, верные сыны своей отчизны милой!
– Если ехать с вами, так я пойду наберу перевязочного материала и медикаментов, – сказал я очнувшись.
– Мы тебя подождем вон на том уголке лесочка, – обрадовали меня товарищи.
Как я воспрянул духом! Забыты усталость, голод, жажда.
В поисках медикаментов я вышел в конец трясины перед деревней. Массу жертв выхватила она у нас, эта трясина. И людских, и материальных, и техники.
Тут было брошено огромное количество различного имущества. Я переходил от ящика к ящику. Выбирал, казалось, всё самонужнейшее. Сортировал собранное и снова собирал. Медикаментов, наркотиков, инструментария набрал полный ручной ящик, и полный мешок перевязочного материала. Доволен был до счастливого состояния и мечтал соединиться с товарищами, оставить позади одиночество.
День заметно шёл на убыль. Но моим мечтам не суждено было осуществиться. На условленном месте минометчиков я не застал. Видимо, слишком долго возился с комплектованием аптечки. Они уехали. На траве ясно отпечатались свежие следы от колёс телеги.
Думая, что товарищи не могли уехать далеко, я побежал по следам колёс. Но следы становились всё менее четкими и, наконец, вовсе потерялись.
Долго стоял я неподвижно, совершенно потрясенный происшедшим. Однако надо принимать решение, что же делать дальше. Вернулся на свою прежнюю тропку. Нашёл большую раскидистую ель и стал понемногу готовить себе под елью ночлег, думая пойти в Обухово, которое до сих пор обстреливалось, переспавши ночь в лесочке. Натаскал много бумаги. Настлал постель и присел в раздумье. И тут произошла еще одна замечательная встреча.
Невдалеке от меня на тропинку выехала груженая подвода, на которой сидел фельдшер нашего батальона.
Естественно, оба мы обрадовались встрече, а в дальнейшем эта радость еще усилилась. Оказалось, что фельдшер едет в ту самую хату, на которую мне указал генерал в Обухово, и что в этой хате действительно находится санитарная часть. Вот и хороший попутчик. Фельдшер идти не мог. У него было два ранения, и он ехал в санитарную часть на перевязку. Боли заставляли его торопиться.
Я положил свои трофеи на подводу, а сам из последних сил побрел за подводой. Ехать не хотелось. На подводе можно совершенно расслабнуть, понизится самообладание.
От подводы я не отставал. Обухово приближалось. Мы втягивались в зону пулеметного обстрела деревни. По телу пробегала дрожь…
Впереди я видел только одну хату, черневшую темной точкой среди бушующего огня. Но на душе у меня было много легче. Незаметно затеплилась и росла пока еще смутная надежда на то, то я окажусь в санитарной части, что окончится моё гнетущее одиночество. К тому же надежда получить если и не кусок хлеба, то хотя бы кружку – ох, если бы ещё и холодной – воды придавала мне силы, и я уверенно шёл в Обухово, всё более втягиваясь в то же время в зону обстрела.
На окраине Обухово пулеметный огонь достиг такой силы, что я вынужден был залечь в попавшуюся по дороге воронку. Здесь также нашли себе место и здоровые, и раненые, и мертвецы. Мой спутник остановил подводу и залег под телегу. Вскоре я увидел, как он вздрогнул, выгнулся и остался лежать неподвижно на земле. Видимо, убит.
Над воронкой склоняла свои раскидистые кудри ива, прислонившаяся у плетня. Пули неумолчно стрекотали по листве, по сухим сучьям плетня.
Только что вдоль плетня пробирался боец, направляясь к нам, в воронку. Но его скосила пуля, и он тихо опустился на землю, как трудно усталый, и остался лежать неподвижно.
Наблюдая из воронки, я ясно теперь видел, что в Обухово действительно осталась целой только одна хата. Рядом с ней горел большой дом, против которого стояла догоравшая легковая машина, как и говорил мне генерал. Следовательно, уцелевшая хата и есть санитарная часть, желанный для меня приют, где я найду врача, санитаров, сестер, включусь в работу.
Чем больше я смотрел на эту, чудом уцелевшую хату, тем большее нетерпение овладевало мной. Скорее туда, к товарищам, помочь им и тем заглушить моральную бурю. И я под градом пуль покидаю воронку, забираю свои трофеи и иду в хату.
Подхожу. Хата небольшая. Крыта соломой, уже замшелой. Деревянное крылечко полуразрушено. Рядом с крылечком – кадушка с какой-то мутной зеленоватой жидкостью, вероятно, с крыши вода натекла. Возможно, была добавка и ещё каких-либо жидкостей… Но я так измучен жаждой, что несмотря на эту зелень, торопливо достаю кружку, зачерпываю жидкости, жадно беру в рот первый глоток и тут же с отвращением и тошнотой выплёвываю. Вода вонючая, гнилая, тошнотворная. Мне понадобилось еще долго потом отплёвываться. Спешу в хату.
В сенях раненые. Весь пол хаты занят ранеными. Лежат на соломе вплотную друг к другу. Первый ряд лежит головой перпендикулярно к уличной стенке, а у них в ногах, уже в беспорядке, кто как, лежат раненые, и так скученно, что негде ногу поставить, чтобы пройти. Кто в шинели. Кто в ватнике.
С ранеными врач лет 23-х. Обращаюсь к нему:
– Товарищ врач, примите меня, буду помогать вам.
– Очень рад. Я сбился с ног…
Познакомились. Прошу пить, хоть глоток воды – нет воды. Просят пить и раненые. Ведь после ранения особо острая жажда. Прошу перекусить кусочек хлеба. Нет ни крошки хлеба. Колодезь на улице через дорогу. На ногах только врач, а колодезь под обстрелом. Врач не решается выйти.
Беру котелок. Нахожу оборванный провод, привязываю, иду к колодцу.
Обстрел продолжается. На гребнях ближних холмов вижу фигуры фашистов в серо-зеленоватом обмундировании. Но жажда так мучительна, а вода так близка, что сознание смертельной опасности приглушается. Колодезь чем-то забит, но вода поблескивает. Опускаю котелок. Зачерпываю. Трясущимися руками поднимаю живительную влагу вверх. И вот она, холодная, колодезная вода. Пил с жадностью в несколько приёмов. Зачерпнул еще и понёс раненым.
Велика была их радость. Несколько раз приходилось мне возвращаться к колодцу, пока напоил всех раненых. Я получил от раненых такую благодарность, как будто я напоил их чудесной живой водой. Мне стало легко на душе. Но беда с врачом.
– Товарищ, – говорит он мне. – Я не в силах больше выносить этот ужас. Каждое мгновение в нашу хату может попасть снаряд. Измучился считать секунды жизни. Давайте вывесим на бумаге нарисованный фашистский знак, чтобы нас не трогали, чтобы спасти раненых.
Я наотрез отказался. Взял у врача лист белой бумаг, снял у раненого кровавую повязку, написал ею Красный Крест и вывесил его на стене хаты с той стороны, откуда вёлся сейчас огонь фашистов.
В маленькое окошечко видно было, как по деревне стлался едкий дым. Пахло гарью, горелым мясом. Виднелись безлистные обуглившиеся деревья, простирая вверх к небу свои голые черные сучья, точно взывая о мщении.
– Не могу, нет больше сил, – сказал подходя ко мне врач. – Теряю рассудок. Пойду сдамся в плен…
Он не хотел слушать меня, не простившись, не сказав больше ни слова, ушел в каком-то оцепенении, и я его больше не видел.
Раненые молили о помощи. Вот тут-то и пригодились мои трофеи. Я приступил к перевязке, в первую очередь более тяжело раненых. День кончался. Прекратился обстрел. Хата уцелела, но наши испытания только начинались.
Занятый перевязкой, я не заметил, как против нашей хаты, под её окном, остановился небольшой немецкий танк. Первыми заметили его раненые, и тут же среди них поднялся плач, паника. Они стали прощаться друг с другом, как будто с детства росли вместе и играли в мальчишеские игры.
– Что нам делать, – обратились ко мне десятки голосов.
Я строгим голосом приказал соблюдать тишину, а сам, кутаясь в ватничек с повязкой Красного Креста на рукаве, с пилоткой на голове торопливо вышел на крылечко. И тут даже небольшое знание немецкого языка очень облегчило моё положение. Вид у меня был, наверное, жалкий, изнуренный.
Едва я появился на крылечке, как на меня были нацелены дула автомата и двух пистолетов «парабеллум».
– Кто вы такой? – обратились ко мне немцы.
– Врач, – отвечаю.
– А что это за дом?
– Больница для тяжелораненых русских.
– Сколько их?
– Около пятидесяти.
– Оружие есть?
– Никакого.
А между тем, еще до этого визита, я предусмотрительно отобрал оружие и спрятал его под единственной в хате хозяйской кроватью. Там были и наганы.
Я пригласил незваных гостей пройти в хату, а раненым дал знать, чтобы они стонали. В сенях у нас лежал тяжело раненный в голову, психически ненормальный. Он дико кричал в предсмертных муках, стонал, командовал, пугал своим одним вытекшим, а другим безумным глазом.
А я очень усиленно тянул немцев внутрь хаты, как будто там ожидала их какая-то особая неожиданность. Высокие ростом, они должны были сильно нагнуться (поклониться! – В.Л.), чтобы пройти через низкую дверь внутрь хаты. Едва открыли дверь, как из хаты пахнуло таким «духом», что немцы отшатнулись, но я не отставал. Вошли.
Общая картина была такова, что даже у этих зверей в человеческом образе дрогнуло сердце. Один отдал раненым все свои папиросы из портсигара, а второй притащил из танка буханку ворованного хлеба и отдал её раненым. Совершив «благодеяние», немцы стремительно выскочили из хаты и уехали. Я проводил их до крылечка.
Довольный исходом, я вернулся к раненым, но среди них застал смятение. Одни, как и я, радовались. Другие уверяли, что приходившие немцы офицеры не хотели сами расправляться с ранеными и что сейчас пришлют солдат, чтобы прикончить еще живых.
Как только мог, успокоил товарищей. И действительно, немцы, занятые видимо чем-то более важным, пока оставил нас в покое. А мы только теперь, после визита к нам захватчиков, поняли, что мы на временно оккупированной территории, и от этого сознания стало очень тягостно на душе, думаю, у каждого из нас. И у нас не было данных, чтобы рассчитывать на скорое освобождение из оккупации.
Оказавши первоначальную помощь и несколько успокоив раненых, я прилег. Постелью мне служила теперь и в дальнейшем узкая, короткая для моего роста лавка вдоль стены хаты.
Спал часа два. А едва проснулся, передо мной остро встал вопрос: как быть с продовольствием? С водой? И как бы в ответ слышу:
– Товарищ врач, а у нас в подполье картошки-то столько…
Прошло каких-нибудь полчаса, и у нас во дворе задымились костры с котелками, наполненными картошкой. Пока жить можно.
При разборе моих трофеев оказалось, что я имею довольно порядочное количество медикаментов, в широкой номенклатуре. Терапию мог поставить у себя на богатую ногу. Здесь и сульфамидные препараты, и наркотики, и жаропонижающие, и желудочные, и всякие другие лекарства. А к вечеру набрали столько перевязки, что завалили ею печь. Чтобы просушить, так как собирали под дождем. Тут были асептические перевязки всех размеров: большие, средние и малые; перевязочные пакеты, индивидуальные и обыкновенные. Добыли трофейный примус. Стали жить.
Много раненых потом мы подобрали полуживыми в лесочках. Среди них были и обмороженные, по несколько дней пролежавшие в лесу.
Вопрос с питьевой и санитарной водой стал передо мной со всей остротой. Потребность в воде у нас выражалась примерно в 8–10 ведер в сутки. В колодце воды было мало. Можно было черпать только котелком, по 3–4 стакана за один раз. Притом было подозрение, что в колодезь брошен труп животного. Чем скорее оставим колодезь, тем лучше.
Под горой, внизу от нас, мы нашли родничок-ручей с хорошей мягкой и вкусной водой. Но у нас некому таскать воду из родничка в гору. Надо найти легкий способ доставки воды из родничка в хату. Как быть?
И вот, однажды утром, идет мимо хаты рослый молодой солдат могучего телосложения. Заметил нас. Остановился. Подошел ко мне. Просит:
– Примите меня, пожалуйста, товарищ начальник!
– Кто ты? Откуда?
– У меня голова болит. Очень сильная контузия. Сам я из Красноярского края, Ачинского района. В колхозе работал трактористом, а тут танкистом. Зовусь Ваней[42].
– С конями умеешь обращаться?
– Вырос в деревне!
– Примем тебя. А задача у тебя будет такая. Поймать пару-другую коней, подобрать упряжь. Раздобыть в трофеях походную кухню. Начисто вымыть её и возить вон оттуда из-под горы воду. Можешь?
Ваня остался у нас. Ранений у него нет. Физически крепок. Сибиряк. Днем он привел трех добрых лошадок, пойманных в поле, а к вечеру привез на паре коней походную кухню. Помыл её, почистил. Съездил за водой, и мы с той поры были обеспечены водой по потребностям. Было что пить, чем помыться, постирать. Кухня стояла перед хатой всегда с водой. Итак. Пьём воду вволю.
Скоро появилась у нас и повозка.
Едва разрешился вопрос с водой, как с еще большей остротой встал вопрос – о хлебе. Питание одной только картошкой в результате сказалось с отрицательной стороны: начались желудочные расстройства. К тому же мы знали, что среди брошенного имущества имеется мука. Теперь у нас есть на чём привезти муку. Но как быть с хлебопёком?
И вот, на следующий день, идёт мимо нас невысокого роста, в помятой шинельке, солдат. И как в народной сказке:
– Примите меня к себе… Отбился… Из ополчения. Третий день не ем. Я здоров. Помогу чем-нибудь.
– А ты кто и кем работал до войны?
– Я был директором кинотеатра «Колизей» на Чистых прудах в Москве.
– Что же нам с тобой делать? Нам дозарезу нужен хлебопёк. Мука…
Прохожий не дал договорить.
– В старое время я работал хлебопёком. Я это дело знаю, – оживляясь, говорил он. – В кинотеатр я был послан для укрепления руководства.
– Вот и чудесно. Корми нас хлебом, да вкусным.
Бывший директор кинотеатра «Колизей» назвался Яшей[43]. Мы так и звали его.
И вот Ваня с Яшей едут на поле боя на паре коней. Привозят три куля муки, мешок соли. Дежню для теста нашли в деревне.
На другой день в нашей хате, с хорошей русской печью, от бродящего теста стоял дразнящий, насыщенный углекислотой воздух. А скоро он сменился духовитым запахом свежеиспеченного хлеба. Слюнки потекли. Когда же на столе появились две здоровенные с «корябочкой» ковриги, стали подниматься посмотреть на них, как на чудо, даже тяжелораненые. Мне же Яша от души и в виде особого уважения испёк коврижку граммов на 400. Я, боясь когда-либо быть в ответе «за использование служебного положения», отказался от этой почести и запретил впредь делать для меня исключение. Но… пришлось уступить. Раненые в один голос просили меня принять хлебец, как знак искреннего признания, а Яше – впредь ежедневно выпекать мне такой же хлебец.
С этого дня каждый раненый и больной получал граммов по триста всегда свежего хлеба, вкусного, душистого, а я – свою почетную коврижку. Да простит мне этот поступок потомство!
Местоположение нашей избушки на вершине холма, обозримой с далеких подходов к деревне, привело к тому, что к нам подходило немало бродивших по округе солдат, потерявших часть. Их привлекал наш дымок, часто теперь появлявшийся над трубой, а когда солдат, чаще всего голодный, подходил к хате, его манил уже и аромат свежего хлеба. Но принимать здоровых мы не могли. У нас не было свободной «жилплощади». В избе так тесно, что я с большим трудом пробираюсь между ног раненых, чтобы дойти до своего ложа – узенькой скамейки. Но и отказать в хлебе не можем. Поэтому оставляем ежедневно 1–2 кг на случай и даем такому прохожему по ломтику хлеба, на совесть посоленного. А для запивки – свежая вода.
Сегодня к нашему обиталищу подошёл совсем особый прохожий. Видимо, из командного состава. Михаил Васильевич Старорусский[44]. Он произвел на меня очень хорошее впечатление серьезностью и деловитостью.
Мне уже приходилось в «госпитале» трудно. И лечить раненых, ухаживать за ними, вести теперь уже немаленькое хозяйство – очень трудно, даже если учесть, что у нас не велось никаких записей, ни входящих, ни исходящих бумаг, ни учета материальных ценностей, ни бухгалтерских книг. Деньги хождения у нас не имели. Обстоятельства аннулировали их.
Я предложил Михаилу Васильевичу взять на себя ведение хозяйства, на что он охотно согласился, а я с облегчением вздохнул. Михаил Васильевич оказался хорошим товарищем и партийцем и всей душой отдавался делу укрепления и дальнейшего развития нашего хозяйства. Так в моем «госпитале» появилась одна единица административно-управленческого аппарата. Значит, обрастаю штатом…
…Почти наверное знаю, что идет октябрь 1941 г. Но счет дням и числам потерян. Как на бесконечном конвейере сменяется день ночью, а за ночью, с такой же неощутимой ритмичностью, следует день. Бессонные ночи и дни напряженнейшего труда, короткие передышки в работе и тревожный сон тут же среди раненых затуманивали сознание, и очень трудно, да, пожалуй, и неважно было следить за тем, к какому числу, какому месяцу относится эта ночь или этот день.
В сегодняшнюю вечернюю передышку, когда давно уже сгустились сумерки и, возможно, было около полуночи, я вышел на улицу подышать свежим воздухом и остановился на крылечке.
Хороша была эта осенняя ночь. Особенно хороша после тесной душной хаты. С воздухом, насыщенным запахом крови. Безоблачное небо с мягко проступающими при свете луны блеском звёзд. Тишина и безмолвие. Кажется, что мы одни на необитаемом острове, береговые очертания которого растворяются в просторе и темноте ночи. И на этом безлюдном острове растут вот такие обезлиственные пожаром деревья, скелетно, чёрными силуэтами проступающие в ночной мгле.
Торжественная тишина! Кощунством было бы нарушить её, потому что нет ничего, равного ей по значимости. Я безмолвно гляжу в даль, в которой бесследно теряется дорога, проходящая мимо нашей хаты.
Вдруг в этой размытой дали, где предметы потеряли свои отчетливые очертания, стал заметен на дороге какой-то неясный, но подвижной предмет. Он приковал моё внимание, и я теперь неотступно следил за ним, за его движением в моём направлении. Но вот движение предмета остановилось. Он замер на месте. Прошло несколько минут, и движение предмета возобновилось. Постепенно он стал приобретать более отчетливые очертания, пока что в виде серой бесформенной массы. Затем предмет снова замер на одном месте, а через некоторое время опять начинает двигаться. И так с промежутками движенье сменялось остановкой, а остановка движеньем. Я теперь вижу определенно, что у предмета ног нет. Как он передвигается – неизвестно. Я оробел. Что это – привидение?! Галлюцинация?!
Но, зная, что лучше всего не ждать опасности, а идти ей навстречу, я направился сам к загадочному предмету. Когда между ним и мной оставалось шагов 50, стало видно, что это человек, что этот человек передвигается сидя на земле, но не лицом, а спиной ко мне, и что он то и дело поворачивает голову в мою сторону. Мурашки побежали по телу. Что за загадка? Однако я не переставая шёл на сближение, так же как и туловище человека приближалось ко мне. Я уже ничего вокруг не видел, кроме этого живого человеческого туловища. Полный смятения и страха, я воскликнул неестественно громко:
– Кто это? В чём дело?
– Товарищ, помоги! – еле слышно ответил мне человек, и тут же туловище упало в изнеможении на дорогу.
Я поспешил на помощь. При мне всегда был трофейный электрический фонарик-«лягушка». При свете его разглядываю вытянувшееся вдоль дороги тело.
Лицо изможденное. Серое от грязи. Щетина на месте усов и бороды. Глаза закрыты. Пульс слабый. Серая же, в грязи солдатская шинель. Безжизненно вытянуты ноги, укутанные каким-то тряпьем.
Пошел за подмогой. Вернулся с товарищами. Перенесли человека в хату. Он был в бессознательном состоянии. Положили в теплое место. К печке, на солому. Сняли шинель в запёкшейся крови. Осторожно освободили от тряпья ноги – ботинки были сняты мародерами. Нашатырный спирт и валерьянка помогли вернуть раненому сознание. Первым словом его было:
– Пить…
Тепло, кусок хлеба, товарищеская среда и забота оживили раненого. Он несколько дней валялся в лесу. В ранах его завелись черви, но тут марганцовка выручила нас. Перевязали раны. Уложили получше, а я только теперь почувствовал неодолимую человеческую усталость, почти бессилие.
С трудом вышел на крылечко. Хотел пройтись, но силы отказали мне, и я прислонился к какой-то сгоревшей громадной машине, теперь безжизненной. Задумался над происходящим.
Какой же ценой должен заплатить фашизм за людские страдания?!
– Берлином! Только в Берлине, в сердце фашизма может быть уничтожен фашизм. Конечно, не розами и цветами, а испытаниями усеян путь к Берлину, но Берлин должен быть поставлен на колени перед Красной Армией…
Я дал клятву только через Берлин вернуться в Москву или же с честью умереть на пути к нему.
Мне стало легче. Хорошее моральное состояние вернуло мне физические силы.
В бодром настроении вернулся к своим товарищам.
…Шакир[45] пришёл к нам поутру. Высокий. Худой. Жилистый. По-видимому, у Шакира крепкий костяк. Очень живые глаза, внимательный пристальный взгляд. Шакир очень подвижен, несмотря на связывающий его движения костыль. На левой ноге у Шакира рваная рана.
Шикир пришел, как к себе домой, и с таким настроением, как будто он только вчера покинул нас.
Стал передо мной и, не ожидая вопросов с моей стороны, обрушился на меня с обвинительной речью:
– Суп жирный варишь? Нет. Мясо вкусный ешь? Нет. Студень кушаешь?.. Смотри, сколько кругом. Голова, ноги, губы – хороший жирный студень… Нутряной жир вкусный, лучше лекарства помогает ранам заживать…
Разве я мог отказаться от таких соблазнительных и полезных для раненых блюд? И Шакир остался у нас шеф-поваром. Сам нашёл для себя уголок за загородкой против печи, на производственной территории Яши, с которым он быстро сдружился.
Вот уже фура, запряжённая парой коней, стоит перед хатой. Михаил Васильевич, Ваня, Яша и Шакир на костыле поехали за трофеями в Долину смерти.
Возвратились товарищи часа через четыре с богатой добычей.
Привезли сахар, перец, лавровый лист, гречневую и перловую крупу, сало, консервы, соль.
От убитых коров, хорошо сохранившихся на холоде, Шакир в изобилии добывал мясо, притом филейное, околопочечный жир, о котором я до сих пор не имел представления, ноги, головы животных. На брошенных огородах стали добывать лук, петрушку, чеснок.
С тех пор у нас во дворе ежедневно дымил котёл, в котором варился наваристый, жирный, питательный суп с крупой, картошкой, луком, петрушкой, лавровым листом и перчиком. А иногда из ягод рябины и калины, пареных в чугуне, делали нечто вроде компота. С прибавкой сахара получалось довольно приятное и полезное блюдо.
Раненые, получая теперь вдобавок к хлебу тарелку шакировского супа, кусочек мяса, иногда ещё студень и компот, быстрее поправлялись, думаю, что не столько от моего лечения, сколько от усиленного и здорового питания, и чаще неохотно покидали нашу обитель после выздоровления. А держать их мы не могли.
Тяжелораненых, нуждающихся в оперативном вмешательстве, я отвозил в Иванниково, где был медицинский персонал и примитивно оборудованная перевязочная, – о чём я узнал от случайно встреченного мной в Долине смерти товарища из Иванникова.
У нас сложилась, в общем, довольно сносная жизнь. Во всяком случае, питались хорошо за счёт трофеев. Жили дружно. В будущее, ни в далёкое, ни даже в завтрашний день, старались не заглядывать пока, так как оно формировалось не нами.
Что нас ждёт на временно оккупированной территории – мы ничего не знали. И помощи ниоткуда не ждали. Жили, как подёнки, одним днём. Надеялись только на самих себя, на коллективную жизнь. Но вдруг нашему мирному житью пришёл конец. Неожиданный, жестокий.
Размеренная наша жизнь, вошедшая в определённую колею, вдруг, когда мы этого меньше всего ждали, была нарушена.
В нашу хату ворвались четверо мужчин, трое вооружённых автоматами немецкого образца, четвёртый – безоружный.
– Кто у вас старший? – обратился ко мне безоружный на чистом русском языке.
– Я, – отвечаю. – Кто вы такие?
Между тем все трое вооружённых держали автоматы наготове. Безоружный оказался переводчиком, вооружённые – немецкие захватчики.
Последовало короткое объяснение, что мы собой представляем, имеется ли у нас оружие, есть ли заразные больные, и прочее… Я недоумеваю: почему незваные гости интересуются заразными болезнями? В конце объяснения, в самом грубом тоне со стороны ворвавшихся, переводчик сообщает нам следующее приказание старшего:
– Через час в избе не должно остаться ни одного раненого. Изба должна быть освобождена от раненых, и они отведены не менее чем на 250 метров от избы. Неподвижные будут пристрелены. Изба должна быть вымыта и продезинфицирована…
Выслушав такое бесчеловечное приказание, я взмолился:
– Помилуйте, куда я размещу…
Но мне не дали договорить:
– За невыполнение приказа – расстрел на месте!
Двое вооружённых ушли, а переводчик и один вооружённый остались наблюдать за нашими действиями. Я был ошеломлён, подавлен так, что даже слёзы иссякли. Хоть бы поплакать, что ли, и слезами облегчить на время тяжёлое состояние. Но слёз не было. Стал раздумывать и успокаивать раненых, которые были в необычайном волнении, особенно же неподвижные, которым грозила почти верная смерть.
И вдруг неожиданное:
– Товарищ, не унывайте, – обратился ко мне переводчик. – Этот старший был финн. Мы пришли сюда отрядом за трофейной техникой. Командир у нас офицер, но не настоящий немец. Он добрый. Идите скорей к нему, просите, умоляйте. Он поможет…
Мелькнул луч надежды. Сразу полегчало. Есть ещё выход…
Я оставил госпиталь на попеченье Михаила Васильевича, а сам поспешил к командиру отряда, который располагался уже метрах в двухстах от нас, в большом добротном машинном сарае, стоявшем на отшибе. О существовании этого сарая я не подозревал.
Подбирая слова, я кое-как объяснил офицеру, что раненых и больных около 50 человек, что среди больных есть подозрительные на сыпной тиф, что…
– Вошь хабен зи? (вши есть? – В.Л.) – перебил меня вопросом офицер.
– О, я, – отвечаю по-немецки. – Вир хабен вошь… (У нас есть вши. – В.Л.)
– Партизаны есть?
– У нас нет.
Но офицер уже не слушал меня. Он достал из планшетки бумажку, что-то написал на ней, вручил её одному солдату, в сопровождении которого я должен вернуться к себе.
Переводчик – подневольный русский военнопленный – выслушав солдата, объяснил нам, солдат прислан для того, чтобы проверить, правильна ли моя информация, данная офицеру и, если информация подтвердится, вручит мне написанную офицером записку, которую я, как охранную грамоту, должен буду предъявить тому, который приказал мне очистить хату и который должен был вот-вот явиться.
Дай Бог здоровья переводчику, подумал я, и благополучного возвращения на Родину.
Раненые слышали наш разговор. Их лица повеселели. Они прекратили собираться и укладываться в дорогу. Ждали, что будет дальше.
А произошло вот что. Потрясающе тяжёлое, страшное, и разыгралось в самых бурных драматических темпах. Совершенно взбешённый ворвался в хату финн и, наведя на меня автомат, ревел:
– Расстреляю! …
Быстро вмешался переводчик. Заслоняя меня, он протянул записку разъярённому гитлеровцу, и тот опустил автомат. Потом резко повернулся и, подбирая повыше полы шинели, стремительно бросился к выходу, а за ним и его спутники.
– Счастье ваше, – успел мне шепнуть переводчик, – что вы даже не шелохнулись давеча. Убил бы…
Потрясённые происшедшим, мы какое-то время, точно по уговору, хранили молчание, и только к вечеру жизнь начала понемногу входить в свою обычную колею.
Пока нас не тронули. Избежали очень тяжёлых неприятностей и даже смертельной опасности. Но нам стало ясно, что мы по-настоящему существуем на птичьих правах. Любой гитлеровец может убить нас. Надо искать выхода и более прочного положения. И выход нашёлся. Случайно.
Вскоре после этого страшного происшествия к нам зашёл русский врач. Он из деревни Волково, что в 7–8 километрах от нас. Там тоже сложился лазарет, но с большим количеством и раненых русских и медицинского персонала. Врач приехал за трофеями. Познакомились. Возник вопрос об объединении. И тут же было решено, что в ближайшие дни, подготовившись, мы переберёмся в Волково.
Оказалось, что в Обухово мы прожили 28 дней, пролетевших очень незаметно среди напряжённой нервной работы. У нас осталось 32 раненых. Четверых товарищей мы похоронили. Хоронили тут же на гумне, с отдачей воинских почестей: три залпа из трёх винтовок…