Вчера, 5 февраля 1944 г., наша 2-я гвардейская танковая армия вступила в бой по уничтожению окруженной вражеской группировки в районе Корсуня Шевченковского. Здесь героические танкисты встретились со свежими резервами эсесовской дивизии «Викинг», – последним, что осталось у Гитлера в роли надёжной и боеспособной части. Дивизия была в основном укомплектована ярыми нацистами из гитлеровского союза молодёжи. Настроение у нас очень приподнятое. Ждём добрых вестей. В Дзюньках стоит сплошной гул и лязг от гусениц танков 2-й танковой армии, сплошным потоком идущих на фронт.
Вечереет. Наша часть занимает здание школы. Раненые, прибывающие в Эвакоприёмник, и товарищи, приезжающие за медикаментами, наркотикой, перевязкой и другим имуществом боевого обеспечения, рассказывают о высоком боевом настроении наших частей и о гитлеровцах, дерущихся с безумием обреченных.
В нашем коллективе Александра Ивановна Кирпичёва[193] и её дочка Лора[194]. Они обе работают у нас медицинскими сёстрами и своей самоотверженной работой заслуженно пользуются всеобщей любовью и уважением.
Они пережили очень тяжелую трагедию, связанную с судьбой мужа и отца Константина Павловича Кирпичёва[195].
Кирпичёвы работают в Эвакоприёмнике № 164 со дня освобождения г. Севска 2-й танковой армией.
Жила дружная советская семья в Севске. До войны Константин Павлович работал бухгалтером. Но вот разразилась война. Севск занимают немцы. Семья Кирпичёвых в тревоге: что делать? Решение этого сложного вопроса подсказали обстоятельства. Константин Павлович пока не вызывал у немцев никаких подозрений. Доверие к нему ещё более укрепилось после того, как Кирпичёв согласился работать у немцев следователем. В следователе «по особо важным делам» немцы очень нуждались. Жители Севска встретили немцев очень сдержанно. В этой затаённой сдержанности немцы чувствовали глухую ненависть к себе, которая нет-нет да и проявится либо в убийстве оккупанта, злодеяниями своими переполнившего чашу человеческого терпения, либо в дерзком налёте партизан на отряд, обоз, склад.
Следователь нужен был до зарезу, и непременно из местных жителей. Кирпичёв попался под руку в самую пору. Мне не удалось установить, по чьему заданию Кирпичёв пошёл работать в гестапо.
Кирпичёв вступил в исполнение своих обязанностей следователя. К нему на допрос направляются партизаны, советские люди, арестованные по подозрению во враждебных отношениях к оккупантам, или же за активную месть захватчикам.
Допрос у Кирпичёва прошли уже два-три десятка арестованных. Но большинство из них освобождены Кирпичёвым из-под ареста «за отсутствием улик». Освобожденные покидают Севск. Но в дальнейшем некоторые из них снова оказываются в руках гестапо, будучи захвачены среди народных мстителей – партизан.
В результате таких обстоятельств гестапо берёт под подозрение следователя по особо важным делам. Кирпичёв арестовывается. Ему приписывается обвинение в том, что он, «втёршись в доверие к немецкому командованию, оказывал активное содействие партизанским отрядам». Для устрашения населения немецкое командование устраивает над Кирпичёвым и двумя его товарищами суд.
Разбор дела длится пять суток. Жена Кирпичёва – Александра Ивановна, поражённая арестом мужа и грозящей ему виселицей или, в лучшем случае, расстрелом, слегла в постель. Она хорошо знала, что мужу не оправдаться.
И действительно, всем троим обвиняемым вынесен смертный приговор – расстрел. Но так случилось, что суд дал на обжалование приговора 76 часов.
Родственники сопроцессников Кирпичёва едут немедленно с жалобой на приговор в с. Локоть, за 70 километров, к бургомистру – изменнику Родины и предателю Каменскому[196]. Каким-то путём – говорят, что путь этот был простым – подкупом, родственники сопроцессников Константина Павловича добиваются отмены смертного в отношении их, с заменой властью самого Каменского расстрела 10 годами тюремного заключения. Эта радостная весть тут же стала известна и семье Кирпичёва. Его дочка Лора по заснеженной дороге мчится с оказией в Локоть, к Каменскому.
Пред объездом Лора добилась личного свидания с отцом-смертником. При прощании ей удалось шепнуть ему, что она едет сейчас же к бургомистру Каменскому, который в отношении его сопроцессников заменил расстрел заключением на 10 лет, и что надо всеми способами оттягивать приведение приговора в исполнение. Надо уложиться в установленный срок для обжалования.
Доподлинно, конечно, никто не знает, но нетрудно себе представить весь жуткий драматизм переживаний Кирпичёва, перед которым открылась перспектива остаться в живых, пусть даже за тюремной решеткой. Он верил в конечную победу Красной Армии. Но срок! Срок истекает. Бесстрастные часы отсчитывают минуту за минутой, час за часом.
…Лора в Локоти. У бургомистра Каменского. Всю силу дочерней любви к отцу вложила Лора в мольбу перед Каменским. Плачет. Умоляет. Уговаривает Каменского. Но он неумолим. Отказывает. Время идёт. Лора с новыми мольбами. Каменский непреклонен. Но вот, наконец, Каменский сдается. Расстрел заменяет также 10 годами тюремного заключения. А срок приведения приговора в исполнение истекает. Каменский пишет телеграмму в Севск об отмене приговора. Лора торжествует. Ещё бы!
Каменский даёт телеграмму адъютанту, чтобы немедленно отправить её в Севск. Адъютант докладывает, что телеграфные провода перерезаны. Телеграф не работает. Отправить телеграмму нет возможности.
Лора, окрылённая было надеждой на спасение жизни отца, снова в отчаянии. Снова слёзы, мольба, унижение ради спасения отца. Каменский посылает нарочным приказ об отмене казни Кирпичёва. Лора также спешит в Севск. До истечения срока для обжалования приговора остаются считанные часы.
Мучительные часы переживала Лора в дороге. Она торопила нарочного.
А Кипичёв в камере смертника. Камера совершенно пустая, даже без табуретки, без койки. Стены камеры окованы железом. Моральные страдания усиливаются физическими. Каждая минута на счету. То озарит спасительная надежда на успех Лоры. То кажется, что часов не хватит. Кирпичёв ходит из угла в угол. В изнеможении опускается на пол. А время идёт…
Но вот загремел железный засов. Спасенье? Расстрел? И радость, и ужас – одновременно парализуют мозг.
Всё ясно. Пришли двое вести на расстрел. Срок для обжалования истёк… Эти двое знают Константина Павловича, и он знает их. Константин Павлович умоляет подождать хотя бы час. Мольба трогает. Решают подождать. Уходят…
Тянутся тяжелые, но быстрые минуты. Снова гремит железный засов. Снова – и радость, и ужас неизвестного – мгновенно сменяют друг друга.
Пришли те же, двое, с тем же – на расстрел. Лора опаздывает.
И снова Константин Павлович молит, уговаривает, напоминает о прошлом. Удалось уговорить. Ушли…
Надолго ли?
Железный засов гремит в третий раз. Те же двое. Те же мольбы, слёзы, уговоры. Всё повторяется ещё раз. К счастью, и на этот раз те двое сдались. Отсрочили своей властью. Сжалились.
И снова мучительное одиночество. Железом окованные стены. Невыносимые страдания. Нервы предельно напряжены. Идет будто самая азартная из всех азартных игр на свете, игра на жизнь или смерть. Близится рассвет. Близка неминуемая развязка. Лора, Лора…
Засов гремит в четвёртый раз. И те же двое. Ни уговоры, ни мольбы не помогают.
– Помилуй, – говорят, – Константин Павлович. Мы ведь тоже люди подневольные, не от своего желания… Собирайся! Пойдем! Скоро светать будет. При свете, сам понимаешь, неудобно… Пошли!..
…Знакомая Кирпичёвых служила в тюрьме. Она знает, что истекает срок обжалования, видит, что близок рассвет, а Лоры нет и нет вестей от неё. Решила всю ночь подсматривать за местом, где совершаются казни, и за камерой, в которой томился Константин Павлович. Она видит, вот идёт Кирпичёв. За ним двое. Подошли к месту казни.
– Ну, – говорят, – раздевайся!
Кирпичёв, памятуя наказ Лоры всячески оттягивать казнь, неторопливо, оглядываясь по сторонам, начинает раздеваться.
…Два выстрела в затылок прерывают страдания Кирпичёва.
Гонец опоздал на три часа…
Александра Ивановна пришла в себя через две недели после казни. Лора и соседи скрывали от Александры Ивановны истину. Но Александра Ивановна однажды, перебирая вещи Константина Павловича, убеждается, что некоторых не хватает. Дальше скрывать правду уже не имело смысла.
Александра Ивановна вместе с Лорой решает посвятить свою жизнь служению больным и раненым воинам Красной Армии. И вот всю силу души и сердца вкладывают они обе в это благородное дело.
Горячая ответная любовь и признательность воинов смягчают мучительные думы матери и дочери.
1 февраля 1944 г. я выехал из селения Фурсы, что недалеко от Белой церкви, через Сквиру и Новый Фастов в с. Дзюньки Винницкой области. Выехал я один, на санитарке, по приказанию начсанарма, с имуществом боевого обеспечения.
Шла вторая после Курской битвы большая боевая операция по изгнанию, окружению и уничтожению гитлеровцев в районе Корсуня-Шевченковского. Это же была и последняя большая битва с гитлеровцами на нашем 2-м Украинском фронте. 2-я танковая армия с Центрального фронта переброшена сюда, на усиление 2-го Украинского фронта. Эта сложная и напряженная операция потребовала от нас исключительной оперативности, так как здесь фронт представлял дугу с большим радиусом.
Всё основное имущество «Летучки» осталось в Фурсы. Я выехал в Дзюньки на один конец дуги. А мои оставшиеся товарищи по «летучке» вскоре были направлены в другую сторону, в д. Кошеватое, к противоположному концу дуги.
В районе окружения немцев у 1-й танковой армии создалось тяжелое положение, и наша 2-я танковая вступила в бой с ходу. Вследствие дугообразного расположения фронта части санитарного отдела нашей армии оказались разбросанными по фронту и даже изолированными друг от друга, так как прочно налаженной связи не было.
Весь период окружения и уничтожения окруженной арии Роммеля[197] был для нашей «летучки» периодом очень большой борьбы с раскисшим весенним черноземом. Проходи́м был только шлях Белая Церковь – Винница. Поэтому 70–80 км до Дзюньков я преодолел только на следующий день, с ночёвкой в Новом Фастове. Из-за бездорожья 2-я танковая перенесла немало дополнительных трудностей. Тыловые склады вначале застряли в с. Фурсы, а в дальнейшем, при стремительном наступлении армии, когда мы были в Бельцы, склады оказались в глубоком тылу, за 500–600 км от фронта. Однако ещё больше, чем мы, страдали от бездорожья гитлеровцы, о чем свидетельствует бросаемая ими техника при отступлении.
В Дзюньки прибывают преимущественно легкораненые. Полевой Эвакоприёмник № 164, а вместе с ним и я, испытываем большие затруднения с продовольствием. Не хватает мяса. 5 февраля дежурным блюдом были котлеты из конского мяса убитых на фронте лошадей.
К вечеру 5 февраля стало известно, что мы должны передислоцироваться в район ближе к окруженным немецким частям, на юго-восток от Белой Церкви, километров за 40–50. Однако, на наше горе, сильно потеплело, наступила небывало ранняя, по словам старожилов, тёплая весна, и чернозём уже к 6 февраля превратился в непроходимое липкое и густое месиво.
Жизнь быстро почти замерла. Еще вчера ночью слышались и будили ночную тишину гулы – стоны моторов автомашин. Сегодня, и то изредка, можно было услышать лишь громкое понукание коней, еле вытаскивающих из грязи свои ноги. На следующий день вдобавок к нашему горю пошел теплый дождь и ещё больше ухудшил дорогу.
Под нашей горой прочно застряла в грязи большая вереница малолитражных машин. На прицепе у них противотанковые пушки. Полевая почта не работает. В таких условиях выяснилось, что наши танки 34-ки успешно преодолевают грязь. 7 февраля (1944 г. – В.Л.) радующий рёв моторов и лязг гусениц тридцатьчетвёрок разбудил тишину нашей деревни. Танки шли несколько часов подряд, один за другим, до позднего вечера. А ночью по деревне вдруг разнеслась звонкая голосистая красноармейская песнь проходившей на фронт нашей «вездеходной» могущественной пехоты…
В сторожке, в которой я расположился с имуществом боевого обеспечения, как и полагается, есть сторож дядько Роман[198]. Ему 68 лет. Идеология его – законченно антисоветская.
– Придут москали, – говорит Роман, – воны потеснят украинцiв. Колы перевернулась власть – всё перевернулось. Деньги дешёвые. Колгосп тильки заставляет робыть, а вин ничого нэ дае. Працуй да працуй… Голова всего себе наберэ, муки намеле, всьёго дюже богато у его, а у колгоспника нэма ничього. Город все берэ себе, а деревня хучть подыхай. Як колгоспы повелысь, вся жисть тяжела стала. Был председатель сельрады, хороший чоловик, беспартыйный, так ёго угналы на фронт, а здесь зусталыся одны партыйцы… При советской власты агрономы повэлыся. А агрономы супер, да якой то калый и ишо што-то сталы употрэблаты яко удобрэние. Ну тут повэлыса черепашки, кузька-жук и ынши други вредытэлы, а колы удобрылы землю назьмом, так ни черепашэк, ни жукив-укзек, ни агрономов не ведалы та нэ бачылы…
И одним только совершенно доволен Роман:
– Я и жынка моя безграмотны. А щось, шо безграмотны! На що вона грамота трэба?!
8 февраля, возвращаясь с ужина в сторожку, я наблюдал сильно взволновавшую меня картину: на хребте северного холма светились фары 5 машин. Три машины шли с равными интервалами, одна от другой – позади, а две, оторвавшись от них – впереди. И вижу, как машины начинают понемногу пробиваться вперед, двигаясь рывками. Я торжествовал. Значит, дороги становятся проходимыми. Значит, и мы скоро двинемся, включимся в боевую работу, начнётся «нормальная» боевая жизнь.
9 февраля мы наконец получили газету «Правду» и «Красную Звезду» от 31 января. Часов в 10 утра две наших полуторки сделали попытку пробиться к месту нового назначения. Мы радостно провожали уезжавших счастливчиков. Но прошёл всего лишь час, и «счастливчики» вернулись обратно. Для обычных машин дороги непроходимы. Ночью я пробудился от большого гула танков, идущих со стороны Погребищ в сторону «котла».
Утром, после завтрака, смотрели кинокартину «Жди меня» по сценарию К. Симонова[199]. Раненые несколько раз утирали слёзы, а в 4 часа дня состоялся концерт небольшого красноармейского ансамбля из 7-х мужчин и 2-х женщин. Пенье, баян, пляска, декламация. Впервые услышали исполнение гимна Советского Союза[200].
Вечером получили «Правду» от 28 января.
И еще один разговор с Романом. Вечером около сторожки бродила молодая добрая лошадка. У неё страшная чесотка на шее. Я говорю Роману:
– Было бы со мной всё имущество, я бы вылечил коня.
– А що-ж таке, – говорит Роман. – Керосин от вшей, а настой табака от чесотки – тоже подходит.
– Взять бы кому из колхозников, да и вылечить коня.
– А для чего-ж? Москаль придёт и отберёт коня.
Не фриц, а москаль отберёт. Роман – готовый предатель.
С продовольствием очень туго. Сидим на сухарях, да и те кончаются. Привезли кое-что из Военторга: духи – 114 руб. за флакон, подворотничок – 3 руб. 92 коп., погоны – 8 руб. 50 коп. Есть иголки, зубные щетки и порошок, крем. Но вот из одной тубы давили крем. Выдавили половину воды с запахом миндаля и бросили, пославши несколько полноценных реплик в адрес товарищей из Военторга. Как не стыдно людям?!
По ночам канонада. На дорогах всё ещё грязь непролазная. У нас до сих пор живут 15 человек персонала из Полевого подвижного госпиталя № 5213, совершенно потерявших из-за бездорожья связь со своим госпиталем. И неизвестно, где в данное время госпиталь находится.
На фронте у нас, видимо, временная неудача. Немцы ведут обстрел с Погребище, от нас десяток километров. Самый фронт от нас – 20 км. У нас 42 человека раненых. Наш долг обеспечить им безопасность. Как быть? Сообща решаем: ходячих раненых офицеров и рядовых отправить в Ставище, километров за 60, пешим порядком. Остальных на волах отправить в Погребище.
Острые обстоятельства заставили некоторых врачей, живших в деревне, перебраться под одну с нами крышу в школу. Едим моченый горох. Колхоз без наряда ничего не даёт, а соответствующих документов у нас нет.
Круглосуточно в нашем районе ведутся оборонные работы. Местное население хмурится. Роман заметно повеселел. По словам раненых офицеров, у немцев появились новые орудия – дальнобойные семиметровые пушки. Бьют крепко. Патрон большой, а снаряд маленький, но легко сносит башню у танка.
14 февраля. В окно вижу, как идёт на фронт наша пехота. Бесконечной цепочкой, по одному в ряд, гуськом идут и идут вереницей солдаты, утопая ногами выше щиколотки в грязи и натруженно вытаскивая и передвигая ноги.
Положение с окруженными фашистами напряженное. Они мобилизовали, видимо, последние силы. Вчера весь день и ночь, и сегодня весь день в сторону кольца окружения идут наши войска. Севернее Звенигородки и Шполы фашисты бросают одновременно в атаку сотни танков. Их пехота идёт в атаку пьяная. Снаряды, горючее, питание доставляется окруженным по воздуху. А так как по грязи приземлиться самолету невозможно, фашисты сбрасывают всё на парашютах. Бывает немало случаев, когда парашюты спускаются в нашем расположении. Однажды фашисты сбросили на парашютах горючее. Наши открыли стрельбу. Бочка с горючим воспламенилась. Получилась грандиозная иллюминация.
Вечером 15 февраля к нам пришёл герой нашей армии тов. Олейник[201]. Он подбил три фашистских «тигра», был ранен и контужен. Олейник отважный молодой офицер-танкист. Олейник сидит с нами и горюет: фашисты перевооружают свои танки пушками новой системы…
– У нас таких пушек нет, – говорит Олейник, – с нашими пушками выискиваешь, куда ударить. Выжидаешь, выжидаешь, когда «тигр» станет к тебе бортом или бензобаком… Если же бьёшь тигра в лоб, танк остаётся невредимым.
17 февраля, в мороз и метель, приехал майор Волосевич[202], заместитель начсанарма.
– На конях, на волах, как угодно, но немедленно ехать на место боевых операций по уничтожению окруженной группировки противника, – таков приказ командования, – сказал тов. Волосевич, радуя нас.
Меня отправили на автобусе «ЗИС» разведать дорогу: Дзюньки, Курьяницы, Новый Фастов. Расстояние всего 15 км, а мы ездили целый день. Шлях представлял собой что-то трудноописуемое. Он весь изрыт глубоченными колеями, взаимно пересекающимися во всех направлениях, глубоких, до полуметра, со щеками грязи по сторонам, промерзшей только сверху. Машина со стенящим мотором, на первой скорости, прыгала, дергалась, делала скачки-рывки вперед, останавливалась, делала движения назад и снова рвалась вперед. И так без конца!
До Нового Фастова мы не доехали. Добрались до деревни Бурковцы, а дальше, по словам местных жителей, дорога проходима. Возвратились в Дзюньки с обнадёживающим заключением: ехать можно!
Вечером пригласил голову Сельрады и секретаря партийного комитета. Договорились с ними, чтобы с рассветом население вышло на работы по улучшению дороги: сколачивание мороженых комьев земли и сбрасывание их в глубокие колеи. Выполняя боевой приказ, мы 18 февраля в 2 часа дня, в метель и вьюгу, покинули Дзюньки. … (неразборчивое слово. – В.Л.) благородная душа – по «улучшенной» дороге ехали сравнительно благополучно, но примерно на 10-м километре наши два старомодных ЗИСа зарылись в землю и собственными усилиями выбраться не могли. А так как вечерело, то решили заночевать в дороге, а девушек и свободных мужчин отправить на ночлег в д. Бурковцы. Я остался с имуществом – наркотикой и спиртом в автобусе.
Ночь выдалась морозная, –10–12°. Со мной в автобусе ночевала судомойка Шура[203], она очень беспокоилась, чтобы товарищ капитан не замёрз спящим, то принималась на чём свет стоит ругать «невозможных мерзавцев» гитлеровцев. Спал я, сидя на диване, в шинелке, под накинутой сверху палаткой. Утром из д. Бурковцы пришёл майор Волосевич, и мы с ним отправились на поиски волов, чтобы вытащить машины из грязи.
В недалеком лесочке увидели хатки и пошли на них. Вскоре мы возвратились к машинам с двумя мужчинами и шестью волами, с тросом. На операцию вытягивания машин ушел весь день. Волы машины вытянули, и мы по подмёрзшей целине к вечеру добрались до д. Бурковцы.
Я остановился в хате, вместе с девчатами сестрами: Шурой, Лидой, Надей. Спали ночь на полу, на соломе, все вместе, под одним моим ватным одеялом. А наутро, 20 февраля, выехали в Фурсы, куда прибыли только в 9 часов вечера. Своих товарищей по «Летучке» я не застал. Они передислоцировались в с. Кошеватое, из которого 2–3 дня назад Красная Армия изгнала немцев. На следующий день, с рассветом, я со своим имуществом отправился в Кошеватое, по маршруту: Фурсы, Белая Церковь, Тараща, Лукьяновка, Кошеватое.
Белая Церковь – узел шоссейных и железных дорог. Чувствовалась близость фронта: оживленное движенье машин, танков, «Катюш», самоходных орудий, пехотных частей, кавалерии, даже равнодушных ко всему кастратов-волов. В воздухе проносятся с натруженным рёвом моторов эскадрильи наших штурмовиков, истребителей, бомбардировщиков. Они летят к кольцу окружения тяжело нагруженными, на высоте, а обратно – над землей, облегченные, с более слабым гулом моторов.
В Кошеватом товарищи под «Летучку» заняли большой сарай, а сами жили в палатке. У них кипит круглосуточно работа. Приезжают товарищи с передовой. Наряд за нарядом. Все торопятся. У всех боевое радостное настроение, точно на пикник приехали. Грандиозное движенье людей, техники, заражает. День и ночь гул моторов, лязг гусениц, громкие голоса. А когда на минуту вдруг наступит тишина, издали доносятся залпы орудийной пальбы.
Галина, Петро, все мы в работе, день и ночь, не спим нормально, а как попало, впритычку, в редкую свободную от работы минутку. А настроение пасхальное, торжественное. Работа кипит…
Товарищ из 11-й танковой бригады, державшей в окружении немцев, рассказал нам про один критический момент в положении бригады. Между окруженными и шедшими к ним на выручку дивизиями оставалось всего лишь 3 километра. Еще день, и гитлеровцы, возможно, торжествовали бы победу. Но у каждой из воюющих сторон была своя беда. У нас – не хватало снарядов из-за бездорожья. У гитлеровцев – не хватало горючего. Выручил товарищ мороз. Боеприпасы подвезли, и наши части с яростью бросились на обреченных немцев. Победа осталась за нами.
24 февраля в воздухе уже тихо. Закачивается уничтожение окруженных. Очень много раненых. Наши госпитали переполнены. «Летучка» почти полностью израсходовала свои запасы. Мне предстоит ехать на армейский склад за имуществом. Дороги непроходимы. В Медвин, за 20 км от нас, еду 3–5 дней. На подъеме в гору Медвин работает специальный трактор-тягач – вытягивает погрязшие в грязь машины. Ни газет, ни писем. Редакция армейской газеты «Ленинское знамя» вместе с редактором, тов. Грековым[204], застряла в грязи по дороге в Медвин. Вещевой армейский склад потерялся в грязевых топях украинского чернозема.
В Эвакоприёмнике № 164 лежит раненный в руку генерал-майор с Уманьского направления[205]. Он рассказал нам об одном очень интересном случае использования гитлеровцами средств психологического воздействия на наших солдат. На одном участке фронта немцы имели несколько человек на одном пулемете. Они установили около пулемета микрофон, навешали целую сеть громкоговорителей, и, когда пулемет открыл стрельбу, громкоговорители размножили звук пулемета. Нашим порядкам показалось, что на них движутся немцы с десятками пулеметов. Создалось замешательство. Залегли. Убедившись в обмане, наши части устремились в атаку и разгромили немцев. Генерал восторженно отзывался о солдатах Воронежской, Тамбовской, Пензенской, Рязанской и других областей.
– Покорми, – говорил генерал, – его, да во время похвали, – чудеса можно с ним делать. Дай только ему килограмм хлеба – больше он не спросит, и тогда приказывай!
9 марта, после оживлённо проведённого вечера, посвященного Международному женскому дню, получил приказ немедленно приступить к передислокации в Бужанку, километров 7 за Медвин, и захватить с собой прежде всего имущество боевого обеспечения, и тут же наряд на 4 рейса двух «Студебеккеров». Однако в автобате № 267 ответили, что придётся подождать, пока прибудет горючее. Сколько ждать? Неопределенно, а приказ-то ведь боевой!
К вечеру приехал с четырьмя подводами помощник начальника медицинского снабжения армии тов. Я. В. Левит[206]. Очень хороший и работник, и товарищ. На следующий день тов. Левит выехал в обратный путь с имуществом боевого обеспечения. К сожалению, мы тогда и не предполагали, что к имуществу боевого обеспечения надо отнести и хозяйственное мыло, так как без мыла нет возможности обеспечить санитарное состояние бойцов, которое может даже повлиять на боеспособность армии, как это и случилось, когда наша армия оказалась в Бессарабии, с отставшим на сотни километров хозяйственным тылом.
Бездорожье ужасное. Вчера пришли пешими за имуществом два товарища. Они пошли 70 километров. Это расстояние они героически преодолели за два дня. Бездорожье такое, что снаряды на позиции подносят на руках. Мобилизовано всё население, способное передвигаться: женщины, дети, старики. С мешками через плечо, с посильным по тяжести грузом, они идут вереницей вперёд и назад. В мешках – снаряды.
Подносчики снарядов не ворчат. Они, кажется, рады нести и ещё больше, в благодарность своей родной Красной Армии, освободившей их из-под фашистского ига. Этот поднос снарядов на позиции гражданским населением пробуждает у людей новые, хорошие, патриотические чувства. Так как они чувствуют себя непосредственными участниками решающих боев, непосредственными защитниками своего родного дома, земли, сада, коровки-кормилицы и, что очень важно, и непосредственным участником и победы, так же, как и каждый боец на фронте.
Среди наших раненых солдат попадаются ещё в гражданском платье. Склады отстали, застряли в грязи и мобилизованные из освобожденной от гитлеровцев территории, идут в бой без обмундирования, как захватила их мобилизация. Удивительно бурное настроение у молодых бойцов рождения 1926–1927 гг. Они стойко переносят ранения. Шумно и весело ведут себя в палатах. И при первом хорошем самочувствии просят выписать их в часть.
В районе Медвина наши части захватили самоходную пушку «фердинанд». Под пушкой – землянка, оборудованная подземным ходом, и электрическое освещение. Все удобства. В этом сила и одновременно и бессилие немцев. Сила – если противник труслив. Бессилие – если противник храбр, смел, идёт на смерть. Выбитый из комфортабельной обстановки, изнеженный ею, фриц, как карась, вынутый из воды, теряет боеспособность.
Части нашей 2-й танковой армии с северо-востока ворвались в Умань. Им присвоено почетное наименование «Уманьских». И им, уманьским, значит нам, значит и мне, и Галине, и Недбаю Петро, салютовала Москва 10 марта двадцатью залпами из 224 орудий.
12 марта приехала в «Летучку» фармацевт из 51-й танковой бригады, тов. Буданцева[207], верхом на коне. Вьюком повезла имущество боевого обеспечения. Из санитарного отдела пришел пешком капитан мед. службы тов. Титов[208]. Он прошел около 70 км. На ногах пошли вслед за армией наши полевые госпитали № 180 и 5213. Люди на себе тащат необходимое. Местные жители помогают госпиталям в подносе имущества. Казалось бы, откуда только у наших людей силы берутся?! Значит, моральный подъем может не только удвоить или утроить, но и удесятерить силы человека. Победа за победой на фронте, изгнание захватчиков с родной земли подняли моральный дух на такую высоту, что самые тяжелые обстоятельства переносятся легко.
Сегодня, 14 марта, дали под «Летучку» два «Студебекера». Погрузили самое необходимое, а большой запас хозяйственного мыла и перевязки взять не могли. Оставили с малонадёжным санитаром Веселовым[209]. Но другого выбора не было.
Вчера же погрузился хирургический полевой подвижной госпиталь № 5164. И опять мучительное бездорожье. У моего «Студебекера» такие показатели: до деревни Луки сделали 4 км, а горючего израсходовали полбака. В дороге часто приходилось оказывать помощь менее сильным машинам.
Едва добрались мы до д. Луки, как разразился снежный буран колоссальной силы. За ночь намело снегу выше метра. О нормальном питании говорить не приходится. В общем, голодно. Питаемся сухим хлебом и копченым мясом. Очень хочется выпить хотя бы стакан горячего, крепкого, сладкого чая. За последние трое суток я выпил только полкружки тёплого чая.
Машину, в которой мы спали с Галиной, за ночь так замело, что я еле выбрался, а Галина не решилась выйти. Машину пришлось потом отрывать. Вместе с Петро Недбаем мы зашли в ближайшую хату. Здесь нас, как родных, радушно встретила хозяйка. Налила нам по тарелке жидкой каши, а потом и чайком напоила. Нас изумила такая заботливость и внимание.
– Я дала слово Богу, – сказала женщина, – даже поклялась ухаживать, как за родными сыновьями, за красными бойцами, когда у нас были проклятые. До того они опостылели, изуверы…
Почти сутки бушевал буран. Но вот он стих. Отрыли занесённые снегом машины, вымели снег из машин и 17 марта двинулись в дальнейший путь-дорогу. Ехали целиной, чтобы миновать совершенно непролазную грязь Бараньего поля. Но день-то выдался солнечный, тёплый. Снег таял на глазах. Нам пришлось сделать большой объезд, чтобы миновать страшное для шоферов Баранье поле.
Но и объезд оказался очень тяжелым. За весь день до вечера мы едва сделали полкилометра и заночевали в поле. Не мы одни. Всё Баранье поле было порыто погрязшими в топи чернозема машинами. Но за ночь подморозило. Товарищ мороз сковал грязь, и утром, будто в какой волшебной сказке, машины одна за другой «воскресали», загудели моторы, задымились дымоотводные трубы. Машины выходили из оцепенения и направлялись в сторону села Медвин. Но наши машины стояли. У одной из машин расплавился подшипник, и ещё вчера в Медвин ушёл шофер Шабанов[210] за новым подшипником.
В ожидании возвращения Шабанова мы поставили на землю железную печку, приделали небольшую трубу, напитали вату отработанным маслом из картера – его всё равно надо было выливать – и среди поля задымилась труба нашей полевой «Фабрики-кухни». На печке появились большие ломти картошки, а когда её перевёртывали, она румяной поджаренной стороной дразнила до невозможности аппетит. Поставили на печку чайник и котелки со снегом. Вся поверхность печки оказалась использованной. И не прошло и полчаса, как мы приступили к пиршеству: пили горячий, ароматный, сладкий чай, а через час-полтора подоспела и каша. То-то мы радовались. То-то мы ликовали, позабыв все невзгоды. К тому же Галина измазала своё лицо подгорелой картошкой и своим видом комика из детского цирка вызывала дружный хохот. Хорошо хоть на минуту забыться! Забыть, что нет писем от родных и друзей, нет газет. Нет радио. Одичали…
Пока ремонтировался наш «студебекер», я с Петро Недбаем пошёл в село Баранье поле. Здесь нас покормили горячим гороховым супом с хлебом. Тут же меня постриг случайно встретившийся бывший председатель Лисянского сельского совета, пробиравшийся теперь из эвакуации на старую работу.
Мы так застряли в грязи, что целых 13 суток простояли на Медвиной горе. Продовольствие у нас вышло, и я ходил пешком в Кошеватое за пайком. Сухой паёк нам дали на 10 дней. Когда возвращался обратно, неожиданно около дер. Луки встретил тов. Старикова[211], связного Эвакоприёмника № 164. 5 марта он был направлен с пакетом в санитарный отдел армии. Заодно тов. Стариков захватил письма товарищей, чтобы сдать на полевую почту. Старикову пришлось догонять санитарный отдел. В Бужанке, куда был направлен Стариков, санитарного отдела он не застал, так как тот передислоцировался в Маньковку. Когда же Стариков добрался до Маньковки, оказалось, что санитарный отдел уже в Ямполе, на бессарабской границе. Стариков пробрался за Умань, километров за сто, и вернулся, считая бесполезным гоняться дальше за санитарным отделом.
В дороге он встретил Полевую почту, но начальник почты Любич[212], в дальнейшем, когда мы были в Германии, арестованный за махинации с посылками, отказался остановиться. Стариков и писем не смог сдать, и свежей почты не получил.
К вечеру 23 марта (1944) на выручку нас подошли два американских тягача. Но тягачи, несмотря на их широкие гусеницы, оказались бессильными вытянуть нашу машину из грязи. Гусеницы тягача уходили на метровую глубину в раскисшую землю.
Мимо нас идут и идут машины. Идут и пешие люди. Сегодня мимо нас прошли женщины. Они переносят на руках госпиталь: носилки, столы, бельё. Вьюком на лощадях перевозятся перекинутыми через седло бутыли с жидкостью.
Спим с Галиной вдвоем в кузове, на перевязке. Петро с Шабановым уходят на ночёвку в Медвин. Лаз в кузов завесили утеплителем от палатки. От ветра защитились, а вот от мороза не можем. Полушубки на ночь снимаем, и обязательно разуваемся. Иначе ноги замерзнут. Закутаемся полушубками, ватными одеялами, и спать можно, тепло. Освещаем своё жилье трофейной немецкой «летучей мышью». Днём слушаем песни жаворонка. Сидим в кабине, мечтам предаёмся, конечно, радужным.
Почти каждый день хожу в ремонтную «Летучку». Она застряла ниже нас метров 700–800. В «Летучке» есть примус, печка. Сварю там кашу, заверну в ватное одеяло, вскипячу чайку и на свою стоянку, обедать с Галиной.
У нас появились соседи – полуторка. У неё пробило блок. На полуторке трое молодых солдат, пензяки, рождения 1926 г. Это связисты: подвешивают провода, восстанавливают животворную связь. Один из солдат в шинели. Двое других в ватниках. Но что же это за шинель?! По размерам она на высокого рослого парня и поэтому болтается на пензяке, старая, рваная, в больших пятнах смазочного масла. Ребята черные от копоти и масла. Руки будто бы в черных лайковых перчатках. Но что значит молодость! Ни ветер, ни мороз им нипочём. Ребята в прекрасном настроении. Очень активны. На свою аварию смотрят, как на преходящее явление. Ни хлеба, ни какой-либо другой пищи у ребят нет. Нет и табаку. Их часть далеко. Питаются в деревнях, чем Бог послал. У них почти всегда шумно, весело.
К вечеру прибавился еще один сосед – солдат-возница на паре запряженных в повозку коней. Солдата привлёк наш костёр. В дороге солдат уже 12 дней. Никак не может догнать свою часть. Я заговорил с ним о кормах для коня. Как он достает корм?
– Вот, просяная солома, – ответил солдат. – Овса? Овса нет. В одной деревне присмотрел было куль овса, а наутро на мою долю осталось фунтов 30. Вот ими и довольствовал своих коней. А теперь овёс вышел… Ну, ничего. Кони мои добрые. Один – что твой ЗИС или «студебекер»! Ну, а второй – язви его, ленив, упрям. Ну, да ничего. Вот уже 12 дней в дороге и ничего…
Возница старательно обил обушком топора колёса от намерзшей большими комьями грязи. Четырехногий «ЗИС» зарылся мордой куда-то в дно повозки, а ленивый – лениво копался в просяной соломе и лениво жевал её, потряхивая по временам поседевшей уже гривой.
Проснулся я с рассветом. Слушаю понуканье коней. Они запрягались. А когда запряжка кончилась, возница двинулся в дальнейший неведомый путь, догонять свою часть. До моего слуха доносились теперь крепкие русские словечки, которыми возница понукал лошадей и тем самым, быть может, согревал и своё продрогшее за ночь в потёртой шинели тело.
И ещё мимо нас пронесли на руках госпиталь. Два вьючных коня. Но вот пришёл и наш черёд двинуться вперёд. 28 марта имущество перегрузили на другую машину и двинулись в путь на Умань, через Лисянку и Звенигородку. 29-го мы были уже в Лисянке. Перед Лисянкой мы проехали поле исторического боя. Это недалеко от Корсуня Шевченковского. Здесь происходили решающие бои по уничтожению окруженной группировки противника.
О начавшейся деморализации среди битых гитлеровцев говорит красноречиво такой факт. В селе Баранье поле крестьяне привезли подобранный на поле боя труп гитлеровского генерала Вильгельма Штеммермана[213], командовавшего одной из Корсунь-Шевченковских группировок. При разгроме гитлеровцам было не до генерала Штеммермана! Случаев, подобных этому, до сих пор не наблюдалось.
Огромнейшие пространства, на которых повсюду разбросаны машины, техника. Это колоссальный музей разбитой техники. Танки застыли в грязи. Одни с опалёнными огнём красными башнями. Другие – с развороченным нутром. Третьи лежат как огромные чудовища, расклёванные свинцом. Стальные чудовища «тигры» с развороченными боками и растерзанным сердцем-нутром, со смиренно опущенными теперь хоботами орудий. Когда-то горделивые самоходные пушки «фердинанд» стоят с покорно и униженно опущенной пушкой-головой. И всюду снаряды, бомбы, мины.
До Звенигородки добрались 30 марта. Это живописнейший уголок Украины. На одном из домиков, стоящих на краю оврага, надпись: «Хозяин Гладков». Это в своё время, в дни нашего мирного строительства, была такая хата, про которую, видимо, Гоголь[214] влюблённо и очарованно писал:
– А и чья это такая размалёванная хата?
Действительно, когда-то это была на самом деле размалёванная хата…
Быть может, «хозяин Гладков» родился в этом доме. Малышом играл в приключенья на дне этого таинственного, сказочно красивого оврага. Взрослым – любовался чарующими картинами далёкого горизонта и золотисто-пурпуровыми закатами; ласково сжимая руку любимой, вслушивался в тихое журчанье вешних ручейков в овраге; вдыхал ароматы-запахи весны и не раз отдавался сладостной мечте-искусительнице о счастье с милой и, вглядываясь в просторные, бескрайние горизонты думал о будущем ридной Украины. Но вот вдруг пришла вот эта коричневая чума, и стоит теперь на краю всё того же оврага «хозяйство Гладкова» без окон, с вышибленными дверями, с брешью в стене от снаряда…
На одной из стоянок – в стороне вышедшая из строя машина. Около машины – весёлый ребячий молодняк. Исследуют, высматривают. На машине торжественная надпись: «Звенигородка – Умань – Берлин!»
Немножко, быть может, смело? Рановато? Но зато правдиво: путь наш именно таков. Путь нашего наступления. Путь позорного отступления обанкротившихся господ мира в своё звериное логово – Берлин. В самом деле, не на Париж же они будут отступать, откуда их уже изгнали французские патриоты. А спасенья захватчикам уже нет и быть не может…
Недалеко от Мало-Архангельска, в стороне от дороги, – «символическая» большая немецкая машина. Она красная от накала во время пожара. Радиатор у машины снесён. Вентилятор уцелел, но ремень сгорел, и сейчас вентилятор на свободе. От дуновения ветра вентилятор вращается медленно-медленно, траурными оборотами, теперь уже не нужными бывшим хозяевам машины.
К вечеру «Летучка» прибыла в Умань. На одной из окраинных улиц Умани стоят два безжизненных наших «КВ». Центральные улицы сплошь завалены машинами и техникой бежавших гитлеровцев. Так густо, что по улице с трудом проезжает велосипедист. Видно, что гитлеровцы удирают от нас быстро. Так поспешно, что приходится бросать и «тигров», и «фердинандов», и «пантер», то есть всё то, на что возлагались фашистским командованием великие надежды. Наши связисты, как белки, лазают по столбам, тянут телефонную и телеграфную связь.
Проводят человек 200 пленных немцев. У них очень жалкий вид: оборванные, худющие. Идут с низко опущенными глазами, будто ищут что-то безвозвратно потерянное. А охраны всего 6 солдат… Один солдат из охраны заливается-разливается на гармонике бесшабашно весёлой мелодией.
В Умани уже успешно работает «Центральный штаб по разминированию». На многих домах можно прочитать надписи мелом: «Проведено. Мин не обнаружено. Сапёр Столяренко[215]».
Но вот ведут ещё большую колонну военнопленных немцев, человек тысячу. Эти взяты в плен 16 марта. Пленные среднего возраста. Среди них встречаются и наши русские, и украинцы, и киргизы, и казахи. Настроение у пленных ужасно угнетённое, в особенности у бывших советских людей. Они в самой причудливой жалкой обуви, если за обувь можно считать тряпки, в какие завёрнуты у многих ноги, или какие-то опорки. Хорошая обувь с изменников снята и, быть может, возвращена тем, с кого стянули в своё время предатели Родины. Одеты все легко – в кители мышиного цвета. Обросли бородами. Помимо морального угнетения пленных предателей, их состояние утяжеляется еще и тем, что появление их встречается и сопровождается градом ядовитых и густо посоленных насмешек и угроз. Когда колонна проходила мимо нашей машины, я слышал гневные реплики стоявших солдат:
– Предатели, на своих братьев шли! Убить их мало, гадов!
– Чего нянчиться с предателями! Повесили головы…
– Если бы вы, гады, не помогали фрицам, война бы уже кончилась!
– Когда немцы бегут – вы их материте. Дескать, нас завлекли, а сами тикаете…
Если бы эти реплики слышали родные предателей: жены, матери и отцы, дочери и сыновья, если бы они видели эти гнусные лица, у них, наверное, разорвалось бы сердце, они плакали бы кровавыми слезами от жгучей обиды…
Охрана тысячной колонны состоит всего из пяти солдат. У одного автомат за плечами. Он лихо сдвинул набок шапку и с улыбкой шагает вперед. Быстро где-то пленных рассортировали и часть их гонят назад. Среди этой партии много предателей. И до чего омерзительно было смотреть на узбека или киргиза, тем более на русского, одетого в китель мышиного цвета…
Лагерь военнопленных фрицев занимает два больших трёхэтажных корпуса и несколько бараков. Лагерь обнесён колючей проволокой. Охрана 2–3 человека. Почему же такая слабая охрана? – вдумался я в самому себе заданный вопрос, и мне стало всё понятно.
Даже не будь вовсе охраны. Даже не будь колючей проволоки. Даже открой настежь все ворота – ни один военнопленный, тем более предатель, не покинет лагеря, чтобы не быть растерзанным на месте. В лагере у него всё же есть какая-то гарантия охраны его прав. Оставь он лагерь, его ждёт в лучшем случае пуля, а то и убьют, как бешеную собаку, убьёт первый встречный, и убьёт безнаказанно. В лагере же, если и ждёт верная смерть, зато без мучений.
Дальнейший маршрут «Летучки» – на Кишинёв. По словам заместителя начальника штаба нашей армии тов. Лифшица[216], санитарный отдел армии живёт на колёсах, идёт в сторону Бельцы. 1 апреля мы встретили в д. Паланка, в 6–7 км за Умань. Связь с Большой землёй потеряна. Нет газет, писем, радио.
3 апреля «Летучка» остановилась на ночлег в д. Лукашёвка, между Ладыжным и Тульчиным. Сегодня поднялась метель. К вечеру она переросла, всё усиливаясь, в снежный ураган, перемела в лощинах все дороги, превращая их в непроходимые даже для «Студебекера».
Наши чудесные «Катюши» тщетно старались преодолеть заносы в д. Лукашёвка, и мы решили прекратить напряжённую, но малопродуктивную борьбу со стихией до следующего дня.
Гостеприимная хозяйка, впрочем, надо оговориться – негостеприимных мы не встречали – наварила нам изрядный чугунок картопли, мамалыги и дала еще чудесной квашеной капусты, вкусно хрустящей на наших голодных зубах.
Около Гайсиня гигантские вековые дубы. Могучие, суровые, молчаливые свидетели столетних событий. Их не коснулся топор, не вонзила в тело великанов свои острые зубья и пила. Не решился коснуться их и человек. И стоят они, величавые, молчаливые гиганты, теперь уже свидетели и наших славных дел по очистке нашей священной земли от коричневой нечисти, и свидетели позора ворвавшихся в наши пределы гитлеровцев.
5 апреля «Летучка» была уже в Вапнярке, Винницкой области. Всю дорогу впереди и позади нас идут наши танки, пушки, тяжелая артиллерия. Вереница техники, не видно ни начала, ни конца. Мы делали не одну попытку обогнать эту вереницу машин и техники. Но наши усилия не увенчались успехом. Сколько мы ни обгоняли, всегда впереди нас были ещё пушки, опять пушки – без конца. Движенье напряжено до крайности.
Свободного движения нет. Движенье идёт одной колеёй, проложенной предыдущими машинами. То и дело стоим, и даже стоим-то больше, чем движемся. За весь день наш «Студебекер» сделал только 65 км, то есть расстояние, которое он покрывает нормально за один час.
В пяти-шести километрах перед Вопняркой встретился дубовый лес с примесью липы. Вся лесная дорога сплошь завалена машинами противника. Они приведены гитлеровцами в негодность и, опрокинутые в канавы, лежат трупами, провожая нас целые километры. И едва только остановится машина – «пробка», шоферы бегут к машинам и тащат кто что добыл. Ажиотаж приобретения чего-либо полезного на этом кладбище машин захватывает почти поголовно всех. Петро Недбай, и тот побежал и принёс с собой какую-то чёрную резиновую рубку, хотя она ему сейчас ни на что не нужна. Впоследствии она выручит.
И здесь же, в лесу, колоссальнейшие штабели-склады снарядов, патронов, мин, брошенных фашистами при поспешном отступлении под ударами Красной Армии. Склады под деревьями, сложены на снегу, каждый склад с хороший крестьянский дом. И их так много, что создаётся впечатление, что едешь не лесом, а деревней, с черными – окраска ящиков – домами. Пользуясь стоянкой, мы нашли склад патронов для пистолета «парабеллум», с чудесными ящиками, внутри которых вложены цинковые, вынимающиеся коробки. И я вошёл в азарт. Захватил два таких ящика. Они герметически запираются и даже будучи в воде сохраняют содержимое в неприкосновенности. Для нашей «Летучки» очень нужная вещь.
В Вапнярке мы застали нашу полевую почту, но она с 14 марта ничего не получает. Яйца здесь 10 руб. десяток, молоко 4 рубля литр, сахар 3 рубля стакан. Дешёвка! Но мы ничего не можем купить. Нет денег. Есть «Вкладная книжка», но банка нет. Немного обидно. Вклад есть, а денег нет.
6 апреля, заправивши машину кое-где набранным горючим, я в 13 часов выехал в Бельцы, в Бессарабию. Вечером по живому наплывному мосту переправились через Днестр.
Прощай, Украина! Здравствуй, Бессарабия, обласканная солнцем! Сорок лет я храню в своем сердце заочную любовь к тебе и живой интерес, какие пронёс я через десятилетия своей неугомонной и сложной жизни. Иначе и быть не могло. Я слушал страстные, взволнованные, полные нежной любви рассказы о тебе твоей дочери Марианны[217], волею судеб очутившейся в далёком и суровом Забайкалье – Верхне-Удинске.
…Уютная небольшая комнатка. За стенами 40-градусный с лишним мороз. В долгие сибирские вечера мы часто с Марианной сидим перед печкой с открытой дверцей. В печке ярко горят лиственничные дрова, разбрасывая звёздочки искр.
По заведённому не нами, а ещё нашими дедами исстари обычаю, в эти незабываемые сказочные вечера, когда комната озаряется лишь фантастическими отсветами – зайчиками горящих дров, мы ведём длинный «сибирский разговор», без начала – затерявшегося в прошлом и без конца в будущем, – грызём вкусные, душистые кедровые орешки.
Моя собеседница вся во власти очаровательного прошлого, ведёт тихий раздумчивый рассказ, воскрешая передо мной картины своей молодости: и по-особенному ласковое солнышко, и по-особенному блеск звёзд в небе Бессарабии, и мощные кисти сладчайшего винограда, и плодовые сады в пене пышного цветения абрикосовых деревьев, слив, яблоней, черешен, груш…
Вели «сибирский разговор», читали неповторимо чудесные строки из пушкинских «Цыган», про Алеко и Земфиру, которые по Бессарабии кочуют. И вот теперь, дорогами священной войны против фашистских захватчиков, я вижу Бессарабию своими глазами. Она передо мной во всём её великолепии.
Днестр позади!
Здравствуй, Бессарабия, страна ласкового солнышка, страна виноградников, садов, черешен, слив, груш, сребролистных лип! Здравствуй, страна очаровательных темпераментных танцев, большущих монументальных папах, ярких красочных нарядов, жизнерадостных людей!
Наша «Летучка» прибыла в Бельцы утром 7 апреля 1944 г. «Летучка» на этот раз больше, чем когда-либо, оправдала своё название, несмотря на все, казалось бы, непреодолимые трудности в пути. До нас в Бельцы прибыл Хирургический полевой госпиталь № 180 и Санитарный отдел нашей армии. Санитарно-эпидемиологический отряд, Отдельная дезинфекционная рота, Полевой прачечный отряд прибыли в Бельцы через месяц позже нас и позже.
Не разгружаясь, я отправился в Санитарный отдел доложить о прибытии и получить приказание о дальнейшей работе «Летучки».
Положение для армии сложилось очень трудное. Наш основной Полевой армейский санитарный склад – ПАСС № 1645 в это время находился еще в Ковалёнке, вблизи Фастова, на расстоянии 500–600 км от нас, тяжелейшей раскисшей грунтовой дороги. На скорое пополнение нашей дефектуры рассчитывать не приходилось. А последнее пополнение, какое мы получили от ПАСС, было произведено около четырёх месяцев назад. Дело осложнялось ещё тем, что из-за недостатка транспорта нам пришлось в Кошеватом оставить некоторые дезинфекционные средства, как мыло СК-9, весь запас хозяйственного мыла и другие громоздкие вещества. Следовательно, надо было рассчитывать только на свою собственную изворотливость, находчивость и строжайшую экономию во всём.
Самую острую дефектуру в имуществе боевого обеспечения можно было пополнить при посредстве самолёта. Но как быть с мылом? Армия остро нуждалась в мыле. Люди всё время дрались в раскисшем чернозёме. Больше месяца без передыху находились в напряженных наступательных боях. Гнали фашистов со Священной советской земли день и ночь, не имея передышки на санитарно-гигиенические мероприятия. Нечем было стирать бельё, нечем помыться людям. Боеспособность людей ставилась под угрозу.
Взятый нами небольшой запас мыла был явно недостаточен. Начальник IV отделения Санитарного отдела майор Иванов[218] в боевом порядке направил меня к начсанарму. Обязанности начальника Санитарной части армии исполнял тогда майор Волосевич, энергичный, настойчивый, требовательный к себе и другим.
Вхожу в помещение небольшого домика.
– Разрешите, товарищ майор медицинской службы…
И вижу неожиданное. Моё появление вызвало мгновенно необычайное ликование майора.
– Летучка?!.. Приехал?!.. С имуществом?!.. Молодец! Замечательно! Прекрасно!
Майор подошел ко мне. Жал мне руку. Благодарил. Усаживал на самое хорошее место. От радости потирал руки. Крикнул своему помощнику, бывшему в соседней комнате:
– Шмаков[219], «Летучка» приехала!
– Понимаешь, – обратился ко мне майор, несколько успокоившись, – положение у нас с медикаментозой и перевязкой исключительно напряженное. Четыре подводы имущества, которое мы получили от тебя, не могло хватить надолго. Умань, Вапнярка поглотили много добра. В аптеках госпиталей порядочная дефектура. Но всё же главное, главное – это мыло! Антисанитарное состояние угрожает боеспособности армии. Не обижайся, не оправдывайся. Знаю, что не ты тут виноват. Мы не дали тебе машин. Но не в этом дело сейчас, а в том, чтобы мыло добыть, добыть во что бы то ни стало. Чтобы мыло было, если не сегодня, то завтра, послезавтра – непременно. Понимаешь задачу?! Мы должны добыть мыло. Как? Мыла для нас никто не заготовил. Мы должны его сами варить…
– Не приходилось, товарищ майор, варить мыло… Ведь тут нужны тонны!
– Да, тонны. И ты должен их дать. И дашь!
– Но ведь нужны жиры, каустическая сода…
– Жиры? А что, тебе мало лошадиных трупов кругом?! Ты не найдешь каустика? Командарм приказал, чтобы мыло было, и оно должно быть! Таково боевое задание. Слышишь, боевое! Я готовился послать за тобой самолёт. Но ты сам прибыл и в самую нужную минуту. Иди. В 18 ноль-ноль сегодня же приди и доложи, что тобой сделано. В успехе не сомневаюсь. Выручить армию должны. Здоровье бойца прежде всего…
Приказ есть приказ, да еще боевой. Долг чести добровольца требует от меня выполнения приказа.
Климат товарищеских взаимоотношений и поддержки господствовал в санитарном отделе потому, что этому способствовал начсанарм полковник, а ныне генерал-майор Михаил Иванович Чеботарёв[220]. Молодой, полный физических сил, морально здоровый, культурный, всегда приветливый, чуткий и отзывчивый, шуткой создававший настроение. С ним легко работалось, легче переносились всяческие фронтовые тяжести, с ним искали встречи. А как же он ловко собирал и лакомился прямо с дерева спелой, сочной, вкусной черешней, к которой мы подвернули, когда ехали из Фолешти в Бельцы!
Однако надо выполнять приказ и дать мыло армии!
…В Бельцах два завода по рафинированию подсолнечного масла. В результате рафинирования получается густой мутный жирный остаток, и этот остаток оказался на заводах налицо. Следовательно, основа для мыловарения есть. Остается найти каустическую соду и мастеров. Остаток дня я использовал на то, чтобы буквально осмотреть город, заглянуть в сараи, кладовки. И мы нашли каустическую соду, но только после того, как обрыскали весь город, осмотрели всё, что можно было осмотреть, опросили жителей…
Нашли же мы каустическую соду неожиданно, притом превосходного качества, в огромном количестве… у себя на своём дворе, в большой кладовой. «Летучка» занимала лучшее здание в Бельцах – военное училище имени Михая. Сказалась наша ошибка: не произвели детального осмотра всего двора после занятия здания, как положено. Зря потеряли немало драгоценного времени. Но главное – сода найдена.
Котлы для варки мыла нашлись на территории завода, там же оказались и формы для налива мыла и его охлаждения.
Нашлись и мыловары-бессарабцы. Нам пришлось отдать им наши пайки масла, табаку, сахару, чтобы задобрить их и расположить к нам, чтобы взять от них возможно больше.
И варка мыла началась, с каждым днем улучшаясь, совершенствуясь. Если от первой варки мы получили нечто, отдаленно напоминавшее плитки мыла, то скоро стали получать уже довольно приличные плитки. Каустика мы не жалели, и мыло получалось острое, сильно действующее…
Скоро к нам стали приезжать за мылом из частей, и тут мы имели возможность убедиться, насколько остро стоял вопрос с мылом. Шофёры подбирали крошки мыла, всякую малость и тщательно прятали, как драгоценность. В частях дело доходило до того, что люди месяцами не умывали лица, а белье только полоскали в мутной весенней воде, да и то изредка, и оттирали песком паразитов.
Надо признать, что мыло у нас получалось приличное, так сказать, серьёзное мыло. Коллектив «Летучки» в дальнейшем для себя пользовался очень охотно мылом собственного производства.
Всего мы наварили около 7 тонн, не затративши на это дело ни грамма государственного добра.
Когда «Летучка» выехала в Румынию, в Бельцах мы оставили продолжать варку мыла нашего товарища, лейтенанта Петра Федоровича Недбая, милого, никогда не унывающего, жизнерадостного парня.
В Бельцевской аптеке и аптечном складе нам удалось захватить очень небольшие трофеи. Всё было вывезено владельцами в неизвестном направлении. Всё же кое-что из дефектуры удалось пополнить. Набрали чистых этикеток, пробок, капсюлей, посуды, – в чём у нас была большая нужда.
Медикаментозный отдел «Летучки», которым ведала Галина, преобразился. Внешнее оформление его, благодаря трофеям, получилось прекрасным. Бутыли в 1, 2, 3, 5, 10 л теперь у нас со стеклянными притертыми пробками и с красочными яркими этикетками. Отпуск лекарств стал более культурным. Не деревянными или ватными «пробками» затыкали склянки, а корковыми пробками. Каждую посуду обвязывали бумагой, этикетировали. Появились хорошие трофейные весочки, разновес. Это были наши первые трофеи. Галина Калякина торжествовала. Культура работы дисциплинировала и нас самих, и наших товарищей, получателей из частей.