Предвестники предстоящей крупной операции

28 марта 1943 г. в 4 часа дня наша «Летучка» передислоцировалась из Дмитриевска-Льговского снова в Фатеж и мы заняли тоже помещение, какие занимали в первый приезд. На этот раз сам город Фатеж и положение дел в нём очень не понравились мне. Ни город, ни село. А настроение жителей города неустойчивое.

В чём дело?

В Дмитриевске-Льговском, более близком к фронту, когда мы покидали его, жизнь била ключом. Работал райисполком и его отделы, работало местное отделение НКВД. Все руководящие органы в городе.

Ежедневно на улицах города можно встретить председателя исполкома, бывшего руководителя местным партизанским движением. Он всегда бодр, энергичен. Его хорошо знают и уважают жители города. Почти с каждым встречным он остановится, поприветствует его, поговорит, пошутит, подбодрит. А раз власть на месте, то и настроение у населения уверенное.

Другое дело в Фатеже. Здесь, спасаясь от бомбёжек, все органы власти – райисполком, районное отделение НКВД и др. выехали в окрестные деревни. Естественно поэтому, что местное население не чувствует твердой почвы под ногами, волнуется. Создана благоприятная остановка для всевозможных слухов, для шантажа, диверсий.

Безотрадную картину являл собой и внешний вид города. Разрушения, причиняемые бомбёжкой, остаются нетронутыми. Никто не думает исправлять их. Палисадники, дворы, сады – всё заросло сорняками, густыми, высоченными, вихрастыми на тучном черноземе.

Так сложилась обстановка в Фатеже, когда всё отчетливее стали проявляться признаки подготовки к крупной военной операции. Эти признаки проявлялись и со стороны немецких захватчиков и с нашей стороны.

Для гитлеровцев, не отказавшихся от захвата Москвы даже после сталинградской военной катастрофы гигантского масштаба, создалось в нашем районе очень тяжелое положение для осуществления этого безумного замысла.

Так, 3 февраля 1943 г. мы овладели железнодорожной станцией Золотухино и, следовательно, перерезали железнодорожную линию Курск – Орёл, а 7 февраля в результате стремительного наступления мы заняли Фатеж, перерезав таким образом и шоссе, соединяющее Курс с Орлом. Следующим ударом для гитлеровцев была потеря ими Курска, занятого войскам ген. – майора Черняховского 8 февраля. 9 февраля гитлеровцы получили новый чувствительный удар – они потеряли железнодорожную станцию Поныри в орловском направлении.

Со стороны гитлеровцев подготовка к крупной военной операции ярко выражается в оживленных воздушных действиях авиации. Налёт вражеской авиации следует за налетом. Фатеж это чувствует на себе. Редкий день проходит спокойно.

Два обстоятельства привлекают наше внимание и настораживают нас.

Гитлеровцы хорошо осведомлены о расположении в городе наших военных объектов. Больше того, им, по-видимому, также хорошо известна степень подготовленности и важности того или иного объекта для предстоящей операции. В этом нам пришлось убедиться на опыте «Летучки». Шпионаж, с которым у нас ведётся явно недостаточная борьба, помогает гитлеровцам.

В самом деле, на второй же день по приезде нашем в Фатеж я имел очень интересную беседу с одним работником НКВД, сыном хозяйки дома, в котором расположилась «Летучка». Он рассказал мне о чудовищном явлении.

В Фатеже нашим органам государственной безопасности удалось задержать 13-летнего русского мальчика, оказавшегося гитлеровским шпионом, прошедшим школу шпионажа. Выяснилось, что гитлеровцы в бытность свою в Курске организовали из беспризорных детей школу шпионажа. Не брезгуя ничем, гитлеровцы применяли всевозможные методы нравственного и морального растления детей: водка, табак, кокаин, разврат, – всё, что угодно, лишь бы получить законченный тип человека, готового на любую подлость, на любое предательство[127].

Этот маленький шпион заброшен в Фатеж из Курска. Он уже трижды переходил фронт и у фашистов пользовался большим доверием. Мы же на малыша до поры до времени не обращали должного внимания. Но как я потом убедился при личной встрече с маленьким шпионом, его внешний вид, его внешний вид, главным образом лицо и глаза, не могли не вызывать подозрения, настороженности. Глаза бегающие, не по возрасту мутные, вялые. Лицо серое, помятое, стариковское. При внимательном рассмотрении лица шпиона его нельзя счесть за беспризорника. У того глаза всегда живые, зоркие, настороженные.

По словам шпиона, его ласково принимало гражданское население, да и в воинских частях относились добродушно, как к «беспризорному сироте», за которого выдавал себя малыш, потерявшего отца на войне, в мать во время бомбёжки. Гражданское население, тронутое рассказами, делилось с «сиротой» последним куском хлеба, а в воинских частях кормили вкусными щами и кашей, не стесняясь в то же время его присутствием в разговорах. Словом, «сирота» был вне подозрения. Дорого обошлось нам наше гостеприимство и великодушие.

С нашей стороны было бы большой наивностью думать, что в Фатеже, при фактическом безвластии, только и был, что один маленький 13-летний шпион.

Долгое время мы не обращали внимания на то, как ведет враг бомбежку города. А потом стали замечать, что одна часть города, в которой имеется церковь, ни разу не подвергалась бомбежке. Сюда даже стали уходить жители города, как в бомбоубежище. Однако и эта часть тотчас же подверглась бомбёжке, и притом усиленной, после того, как случайно здесь обнаружили громадное подземное бензохранилище и вывезли из него первые 50 тонн горючего. Эта бомбёжка рассеяла мнение, что гитлеровцы щадили именно церковь. На деле оказалось, что колокольню церкви использовали шпионы, подавая с неё сигналы, вели радиопередачу.

С колокольни сняли шпиона, предателя Родины. Когда работа предателя прекратилась, гитлеровцы решили отомстить нам за него. Они обрушились бомбёжкой на большой двухэтажный каменный дом на Главной улице, половину которого занимал госпиталь, а вторая половина была превращена в тюрьму для шпионов, слуг гитлеровцев и т. п.

Бомбёжка велась всегда с очень небольшой высоты, так как противовоздушная оборона в это время была поставлена у нас слабо. Поэтому бомбёжкой госпиталя гитлеровцы пытались разрешить две задачи: перебить раненых и дать возможность заключенным преступникам выйти из тюрьмы. На самом же деле гитлеровцы добились только одного – много раненых оказались убитыми, а у других добавились новые ранения. Побег преступников удалось предотвратить. Убежать сумели 2–3 человека.

Поучительный факт можно отметить из бомбёжки Фатежа, проведённой 1 апреля (1943 г. – В.Л.). Гитлеровцы сбросили 4 бомбы на улицу К. Маркса. Ни одна из них не разорвалась. Это уже второй случай, когда бомбы не разрываются. У нас крепнет уверенность, что в гитлеровской Германии имеются наши друзья.

Следующие дни стояла желанная для мирного населения пасмурная, облачная, нелётная погода. Жители отдыхали в такую погоду и радовались нависшим над землей облакам так же, как в мирное время радовались солнышку, луне, звёздам.

Но вот 5 апреля погода разъяснилась и воздух ожил. Из Курска вышла на фронт дивизия. Солдаты шли с большим подъемом духа: с песнями, шутками. В воздухе появились гитлеровцы. Стаей в полсотни самолётов обрушились они на дивизию, на аэродром. Завязался воздушный бой. Взрывы снарядов зениток, авиабомб, трескотня пулеметов – гул стоял в Фатеже. Около 9 часов вечера гитлеровцы повторили налёт. На дамбе возник большой пожар. Бомбежкой разбиты и подожжены две автомашины. На одной убит шофер, на второй – невредим.

11 апреля гитлеровцы совершили массированный налёт на Курск, с Брянского и Орловского аэродромов. Четыре отряда самолетов пытались бомбить город, но были отогнаны огнём зенитной артиллерии на подступах к городу.

В нашей внутренней жизни немало признаков подготовки к крупной военной операции. Приказом начальника санитарного отдела армии аптечный склад Эвакоприёмника № 164 влит в Подвижное отделение полевого армейского санитарного склада, и «Летучка», таким образом, превратилась в крупную часть. Я поставлен во главе «Летучки». В санитарном отделе армии мне дано указание быть готовым к передислокации.

Готовясь к предстоящим боям огромного масштаба, начсанарм предпринял меры к тому, чтобы «Летучка» была обеспечена всем необходимым имуществом со значительным запасом. Мне дан большой наряд на медикаментозу и перевязку. По номенклатуре и количеству каждого предмета это был самый большой наряд за всё время. Мне стало ясно, что предстоящие бои – крупнейшие по масштабам и важнейшие по значению. Я отправился в Букреевку под Курск в наш армейский склад.

По-видимому, гитлеровцы были осведомлены о наших приготовлениях, и они решили оставить нашу армию и без госпиталей и без медико-санитарного имущества. Но они просчитались. Обстоятельства в общем сложились так.

Когда я 14 мая возвращался с имуществом из Букреевки, на горизонте в сторону Фатежа я увидел сначала небольшой огонек. Подумал, что это виден свет в 2–3 окнах без маскировки. Но через 15–20 минут стало ясно, что это пожар, пожарище. Зарево ширилось, пожар усиливался.

В пяти километрах от Фатежа я встретил несколько машин с персоналом Эвакоприёмника. Ко мне спешно подошёл ст. лейтенант Николай Михайлович Ченыкаев[128]. Он был необычайно взволнован. Говорил отрывисто, возбужденно:

– На Фатеж был ужасный налёт. Горит наш продовольственный склад. Убит и исковеркан конюх Ефимов[129]. Убито 5 лошадей. Бомбили палатки госпиталя. Две машины сгорели…

– Мой склад? «Летучка»? Люди?

– Четыре бомбы упали рядом. Не разорвались. Люди невредимы.

Я поспешил домой. И здесь воочию убедился, что бомбы действительно ушли в землю. Метрах в 3–4 от склада видны бездонные ямы – следы упавших бомб.

Моя помощница Галина Калякина[130], человек редкостной простоты и душевной красоты, во время налёта мужественно оставалась возле наркотиков, вин и спирта. Она была сшиблена воздушной волной. Сбило с ног и санитарку Терезу[131]. Они отделались очень счастливо, благодаря какому-то неизвестному другу в Германии.

Однако одна, пятая бомба, брошенная в «Летучку», разорвалась около отдельно стоящего небольшого кирпичного здания, занятого нами под кладовку. Силой взрыва сорвало кованую железную дверь. Само здание не пострадало. Не было и человеческих жертв этого взрыва.

Потрясающую жуткую картину разгрома я застал на хозяйственном дворе, в столовой, в расположении Эвакоприёмника.

Конюх Ефимов лежал чёрный, обугленный, на столе.

…Около 23 часов вечера я вышел во двор. Луна. Ясное звездное небо. Сильный горьковатый запах цветущей сирени. Где-то далеко кукует кукушка. Слышится трель соловья. В воздухе тихо, точно и нет войны, наступил мир во всём мире. С благоговением я остановился в саду, когда-то богатом, вслушивался в тишину, любовался природой. Донеслись звуки гармоники, кто-то поёт частушки.

Всю ночь работали, готовясь к передислокации. Прежде всего взялись за то, чтобы избавить себя от разнобойных ящиков. О форменных ящиках мы не мечтали. Подобрали простые ящики по определенному стандарту. Это очень важно при передислокациях. Нельзя хорошо и быстро загрузить и разгрузить машину разнобойными ящиками. Воз разъезжается. Трудно на складе из разнобоя создавать культурную картину. Санитар Куликов сделал из железа путли для крышек, накидки для замков. Это обеспечило большие удобства в работе и при упаковке ящиков. Теперь при упаковке мы забиваем только два гвоздя по углам, по диагонали.

Рассортировали «внутреннее» от «наружного», жидкости от порошков. Для наркотиков и документов нашли два форменных ящика с замками. Ко всем склянкам подобрали пробки. Все медикаменты этикетировали. На каждом ящике – опись содержимого. Привели в порядок учёт, отчётность, весы, разновес. Галина в каждый ящик сшила мешок со стружкой. Мы готовы.

15 мая начсанарм приехал в «Летучку».

– Сколько машин надо для передислокации?

– Пятнадцать полуторок.

– Через полчаса машины будут поданы. Не медля – на новое место.

Машины через полчаса – у склада. На каждой два солдата. Через час мы двигались в сторону Золотухино. Из цветника, созданного нами для отдыха приезжающих за медикаментами, мы взяли с собой ирисы и флоксы.

В Понырском направлении

15 мая 1943 г. Фатеж – Оклино.

С большим воодушевлением работал коллектив «Летучки» над погрузкой машин. Погрузку закончили в течение полутора-двух часов, но я, как начальник «Летучки», допустил оплошность, за которую впоследствии пришлось пережить неприятность.

Каждый член нашего коллектива проверен. На каждого можно положиться. Но вот людей, присланных с машинами, я не знал и в горячке экстренной погрузки не предусмотрел некоторых обстоятельств. Мне следовало обратить особое внимание на то, что грузчики особенно интересуются каждым ящиков, каждой бутылью с жидкостью, какие им приходится грузить на машины. Стараются найти и прочитать надпись. Пользуясь моей халатностью, 3–4 загруженных машины, не ожидая конца погрузки, уехали со двора и остановились на окраине Фатежа. Людей у меня не хватало, чтобы на каждую машину посадить своего человека. Большинство машин остались вне контроля.

Моя ошибка повторилась и в дороге. Большой обоз в 14 машин вызывал приподнятое настроение, как и всякое массовое движение. Воздух сегодня спокоен. Поэтому люди ведут себя около машин непринужденно. Шутят, смеются, перебегают от машины к машине, и всё, казалось, в порядке. Возбуждение не покидало нас и в пути.

На передней машине с водителем сидел товарищ из санитарного отдела армии, как проводник. Я еду на последней машине, слежу за отстающими. Но никто не следил за порядком движения в пути.

Мне доставляло большую радость следить за тем, как, растянувшись цепочкой, машина за машиной поворачивают направо, налево, пропадают из глаз за спуском и снова появляются на взгорке всхолмлённой местности. Едем мы на предельной скорости.

Дождей давно нет, и поэтому чернозём грунтовых дорог покрыт солидным слоем рыхлой пыли, и порой в тучах этой пыли, поднятых нашей колонной, машины скрываются из вида.

В начале пути я ещё мог вест счёт машинам: первая, вторая… пятая… десятая. Но чем дальше, тем больше трудностей встречал я в контролировании, да и успокаивал себя тем, что раз отставших нет, – значит всё в порядке. А на деле оказалось, что во время одной из остановок в пути двое водителей машин, узнавши точно маршрут, а также место назначения, вырвались в дороге вперед, чего я не заметил.

Когда же мы приехали на место, то оказалось, что вырвавшиеся вперед машины прибыли раньше нас на место стоянки и, встреченные одним врачом, быстро разгрузились и с его разрешения уехали, не дождавшись нас. Мы встретили эти машины, но не остановили их, да я и не мог подумать, что эти машины из нашей колонны. На месте расположения «Летучки» я увидел сложенную груду ящиков с имуществом.

Машины разгружены. Опытными руками быстро поставили три палатки и имущество рассортировали по палаткам. Возможная недостача чего-либо меня не волновала. И только примерно через неделю, при отпуске сиропа с витамином С, пришлось установить, что одного ящика с 10 килограммами сиропа не хватает. Много беспокойства и хлопот доставило мне хищение сиропа, и только благодаря внимательному и чуткому отношению со стороны начальника медснабжения армии, капитана Федора Никаноровича Иванова, мне разрешили списать недостачу сиропа. Это первое и последнее упущение за время моей службы в Красной Армии.

Все медицинские учреждения 2-й танковой армии расположились в районе деревенек Оклино и Родительское, – между Золотухиным и Понырями, ближе к последним. Госпиталь № 5213, Эвакоприёмник № 164 и «Летучка» занимают дубраву, девственную, полноспелую, с редкими вклиниями берёз, осин, дикой яблони и груши. Дубрава раскинулась по склонам распадка, расходящегося в конце вилкой.

От дер. Оклино дорога в дубраву идёт, всё время постепенно повышаясь, не наезженная, еле приметная, теряющаяся в травяном покрове. Распадок сухой. Тысячи всякой пернатой твари – соловьев, щеглов, синиц, диких голубей… На склонах – пышный зелёный ковёр трав и цветников. И если бы мы совершали туристский поход, нам не выбрать бы более живописного места. И я от всей души выражал признательность партии и правительству, предоставившим мне возможность защищать Родину и попутно знакомиться с землёй Советской.

Мне известно, что аптеки всех госпиталей и воинских подразделений хорошо укомплектованы и «Летучка» полным ходом будет работать только тогда, когда наша армия вступит в бой. У нас передышка. Поэтому решил заняться благоустройством территории. Очень важно, когда люди заняты какой-либо производительной работой.

Все три палатки расположены на склоне, под сенью дубов великанов. Палатки специализированы. Моя – самая нижняя. Со спиртом, наркотикой, медикаментозой. Палатки приведены в боевую готовность. В любую минуту мы можем развернуть работу «Летучки» на полный ход. А пока что употребим с пользой для дела своё свободное время.

Прежде всего, прорубили в склоне земляную лестницу в 12 ступенек. По четырем углам лестницы, вверху и внизу, поставили по трофейному железному бочонку, а на каждый бочонок положили железный обод от автомашины. Заполнили обод землей, и наши «парковые вазы» готовы. Полевые цветы украсили вазы. По сторонам лестницы насадили также много цветов, полевых и дубравных. А на углу около палатки посадили крупный экземпляр папоротника, изображающего «пальму». Вид в общем получился замечательный. Очень хороший сюжет для художника.

Когда начсанарм, инспектируя состояние лечебных учреждений, зашёл к нам, он воскликнул:

– Да у вас тут Крым! Молодцы, что не унываете. Так и надо. Вот только фонтана я у вас не вижу…

– Есть, товарищ полковник, сделать фонтан.

В дальнейшем, шутки ради и используя передышку, мы устроили «фонтан»: замаскировали в кроне дуба эсмарховскую кружку, провели резиновую трубку и вставили клистирный наконечник. И «фонтан» готов, точнее – фонтанчик.

В пространстве между палатками, на склоне с красивым обзором на противоположный склон дубравы, устроили «беседку» – стол и с трех сторон скамьи, место для приема пищи и отдыха товарищей, приезжающих за имуществом. Всё оборудование беседки сделано без единого гвоздя, из осинника-кругляка или расщепленного на планки. Основанием для стола и ножек скамей служат рогульки осинника, врытые в землю. На рогульки положены перекладинки, а на перекладинки – планки осинника. Работами по сооружению беседки руководил мастер топора, замечательный человек – санитар Куликов[132], уралец.

Наша беседка так привлекательна, что она редко когда пустует. Врачи, сёстры, санитары – наши постоянные посетители в свободное время.

Чудесна и прекрасна наша роща-дубрава, с её неумолкаемым гомоном птиц, с её задумчивыми дубами-великанами. Густолиственные кроны их почти не пропускают света.

И всё бы расчудесно, хорошо. Но всё оживлённее воздух, всё чаще небесные просторы бороздят воздушные пираты, всё слышнее гул моторов – верные предвестники близящейся битвы. Всё чаще завязываются в воздухе смертельные схватки.

22 мая 1943 г. гитлеровские захватчики совершили очередной налёт на Курск. Большая, в две-три сотни группа бомбардировщиков под прикрытием массы истребителей обрушила на Курск тонны металла. Но гитлеровцы встретили должный отпор. В воздушных боях мы потеряли 10 самолетов, а захватчики поплатились 56-ю самолетами, сбитыми в воздушном бою. Этот счет уничтоженных в воздушных боях вражеских самолётов наши зенитчики увеличили еще на 9 единиц.

В воздухе мы имеем явное преимущество, но пока еще не в количественном, а что много существеннее – в качественном отношении. Наши лётчики проявляют большую изобретательность и маневренность в бою, отвагу и мужество.

О боевом мастерстве наших летчиков и качестве воздушных машин говорит тот факт, что несмотря на то, что воздушная обстановка в Курской битве характеризовалась некоторым численным превосходством гитлеровских бомбардировщиков, мы стали хозяевами воздушных просторов именно за счет мастерства советских летчиков. А также за счет высоких боевых качеств нашей истребительной авиации.

Во всяком случае, плачевные для захватчиков результаты происходящих воздушных боев, с которыми гитлеровцы, видимо, связывают большие надежды, являются как бы хорошим «предисловием» к предстоящей наземной битве и для нас весьма обнадёживающими.

Видя и чувствуя приближающийся грандиозных масштабов бой, мы, учитывая опыт предыдущих боевых операций, ежедневно проверяем нашу боеготовность, сортируем и располагаем имущество так, чтобы под рукой иметь самое необходимое, ходовое в боевых операциях. Что можно из порошков – развешиваем, чтобы не задерживать товарищей с передовой. Готовим концентрированные растворы. Наварили противошоковой жидкости. Заготовили упаковку для ампул с камфарным маслом, морфием, пантопоном. Наделали всевозможной бумажной тары – мешочков, конвалюток. Для мыла – нафта приспособили ведро, как мензурку.

У нас было горячее желание повторить опыт приготовления спиртного гематогена, как прекрасно действующего средства для тяжелораненых. Но для приготовления гематогена нужна кровь рогатого скота, а мы не нашли в ближайшей округе боен.

Становится всё более очевидным, что гитлеровцы намереваются захватить нашу армию в мешок и уничтожить её. Для этого гитлеровцам необходимо соединить занимаемые ими опорные пункты: Орёл – на севере и Харьков – на юге. Этот мешок имеет в глубину около ста километров и по фронту около двухсот, и известен под названием Курской дуги.

Нашему командованию известны, конечно, планы захватчиков. Однако, несмотря на ряд преимуществ для нас, мы не готовимся в наступление, а собираем мощный кулак для нанесения противнику сокрушающего удара.

На старом Орловском шляхе

5 июня 1943 г. Сегодня ходил в санитарный отдел нашей 2-й танковой армии. В дер. Дёрлово, километров за семь от дубравы. Дорога идёт полем и выходит на старый Орловский шлях. Просторы необъятные. Ни лесов – видны лишь отдельные небольшие рощицы, выступающие вихрастыми верхушками древ из балок. Ни рек, ни деревень. Лишь кое-где поднимаются на косогоры отдельные видимые избенки. Поля безлюдные. Только по шляху и дороге на Золотухино мелькают отдельные экипажи, машины, совершенно не дающие представления о том, что в 30–40 километрах фронт.

Когда спускался в балку, в которой раскинулась километра на два в длину деревенька Дёрлово и стали показываться хаты, создалось такое впечатление. Будто всё это не настоящее, а нарисованное, что это покинутые сцены-декорации. Так безжизненно выглядит деревня. Ни у хаты, ни на огороде, ни в саду – ни единой души. Однако деревня не вымерла и не выселилась. Но людей мало, жизни мало. Старухи, старики, дети. Взрослые на дорожных и окопных работах.

Когда был на шляху, со станции Золотухино донесся свисток паровоза. Как взволновал и пробудил он много-много уснувших или дремавших дум и мыслей. Москва, около 20 лет назад, вот такой же свисток, давно не слышанный при возвращении из Якутска. Родные, дом…

Пусто в полях. Встретил только одного земледельца. Он в каких-то широченных портках, в куртке парусиновой и в шляпе, как у пастушка, лениво ходил за лошадью, таскавшей каток. Прикатывались молодые всходы овса.

Пустынно и тихо в поле. Перемирие? Враг отступил? Нет, это должно быть затишье перед бурей, перед новой большой схваткой.

Удивительно, как быстро дичает пахотное поле. Два года пустовала земля, и не узнать уже, что здесь была когда-то пашня – буйные густые заросли полыни, белоголовника, пырея.

Очарованье

…Чудесный старый Орловский шлях! Волею Екатерины[133] широкой пятидесятиметровой полосой тянется шлях по бескрайней степи, причудливо извиваясь по ней, то круто сбрасываясь в овраг, то стремительно взмывает вверх, стрелой выструниваясь к далекому горизонту.

Глубокий старик-шлях. Он весь в морщинах-колеях. Колеи посередине. Колеи по сторонам. Люди изрезали старый шлях колесами, кованными железом, в поисках: где лежит путь-дороженька полегче, поспособнее, покороче – к счастливому житью-бытью.

Великолепен в своем особом величии старый Орловский шлях! Пусть он даже в глубоких морщинах, в ухабах. В избоинах. Старый шлях открывает перед русским человеком широкую перспективу. Он волнует и зовет. Окрыляет мечту птицей-голубем. Зовет к широкой-широкой, просторной жизни, с её далекими манящими горизонтами, за которыми и есть земля обетованная. Москва-матушка…

Идет старым Орловским шляхом человек, кто бы он ни был, стар или млад, и как бы он ни был настроен: горя ли полон мешок подорожный его за плечами, радость ли какая невзначай посетила его хижину, – всё равно. Ширь и простор тракта пробудят у него дремавшую где-то в глубине сердца надежду на светлое будущее, на полную радостей вольготную жизнь. Подымается настроение, пробуждаются надежды. Им обнадёживающе вторит либо жаворонок в солнечном небе, либо посвист скворчихи, либо страстные трели соловья из дубовой вековой рощи в соседнем распадке…

Ликует природа, пестрит разноцветными красочными узорами на большущих зеленых коврах – самолётах лужаек и рождается песнь, быть может грустная, но со слезами радости на глазах и неугасимой тёплой надеждой в сердце…

Если жаркий день и зной палит – вон там, за горой, бежит-вьется речушка быстрая, с водой и воздухом медовым прохладным, с тенистой чащей ракитника и красноствольной вербы по берегам. Если же дождь или снежный метельный буран одолевает и слепит глаза, валит с ног, занимает дыханье, – где-то там впереди деревенька, в которой живут простые русские люди. В хате у них тепло и уютно. В душе – простота и радушие: приют дадут, обогреют, попотчуют «чем Бог послал».

А по сторонам старого Орловского шляха – дикие грушеньки, да яблоньки, черемуха благовонная, вишеньки в весеннем свадебном наряде. И любо человеку, идущему или едущему просторным широким орловским шляхом. Любо смотреть на эти пышные расцветы и вдыхать сладкие ароматы благоуханных полевых цветов, слушать немолчное жужжанье медоносных пчелок-старателей…

Открытие бани

26 июня 1943 г. Этот день отмечен у нас большим событием – открыли чудесную лагерную баню. Устроили её, используя местные условия.

На лесистом склоне балки сделали порядочную выемку с таким расчетом, чтобы земляной пол бани получился горизонтальный, а задняя часть выемки – представляла стену. Переднюю стенку сделали из осинника, расщепленного пополам. Крыша также из половняка с коньком, засыпанным землей, а по земле уложили дёрн.

Потолка не делали, а чтобы было светло в бане, в коньке оставили прорез – «окно», но окна, конечно, не вставили. Раздевалка на открытом воздухе: по сторонам бани поставили скамьи из половняка того же осинника, а повыше – устроили перекладинку с вбитыми в неё гвоздями – вешалку. Земляной пол для удобства выстлали кирпичом из разбомбленных зданий, а поверх кирпича положили решетки опять-таки из осинника. Устроили сток для воды. Оборудовали душ.

Для получения горячей воды сложили на косогоре, повыше бани, печку, от которой по трубам поступает в бак бани горячая вода. От бака в свою очередь идут две трубки с дырками. Достаточно отвести трубку в сторону, и душ действует.

Я сегодня чудесно вымылся в нашей бане горячей водой. Почти полтора месяца я не мылся горячей водой. Поэтому, естественно, удовольствие моё было полным. Но этим дело не ограничилось.

Я поднялся, вымывшись в бане, несколько выше её, в безлюдное место и здесь на мягкой траве, вдыхая аромат полевых цветов, принял солнечную ванную. О таком наслаждении я не мог мечтать.

Как же хорошо, оказывается, можно жить, если не опускать рук, не хныкать, а организованно подчинять своей воле обстоятельства. Наша баня – это изобретение нашего коллектива.

Некоторые товарищи даже веничками обзавелись. К сожалению, из-за отсутствия в нашей дубраве березы веники делаем из ивняка. Но разве может ивняк сравняться с гибким хлестким веничком из березы?

Возвратившись из бани, я предался еще одному удовольствию – покачался в «гамаке»…

Откуда же на фронте взялся гамак?

«Гамак» – тоже изобретение. Очень просто он устроен. Взяли старые носилки, подвесили их на верёвках между деревьями и получили чудное творение. Лежи в гамаке да покачивайся в свободную минуту, да слушай птичьи неугомонные хоры, да любуйся чудесной узорчатой кроной дуба, в сравнении с которой узор прославленных елецких кружевниц кажется бедным.

Пожалуй, лёжа в гамаке, я впервые в жизни по-настоящему увидел и понял всё великолепие нашего простого летнего дуба…

Горе горькое, горемышное

…8 июня 1943 г. Соловьиная дубрава близ деревни Оклино, на курской земле.

Поднялся в гору и пошёл заброшенной полевой дорогой. Она идёт увалами, то подымаясь, то опускаясь мягкими подъемами и спусками. Тихо, облачно, тепло. Кое-где по небу, точно на декорации, висят кучевые облака. На далеком горизонте в сторону Курска то виднеются будто картонные, невзаправдашние деревеньки, иногда выступает только один край её, то маячит вихрастая роща зелени, то стелются изумрудные поля, то желтоватые лужайки, то где-нибудь на увал подымется и пропадёт за увалом дорога, то вдруг где-нибудь покажутся столбы телеграфа и убегут куда-то под увал, то на горизонте, на самом гребне горы, покажется откуда-то машина. Бежит, пылит и так же неожиданно, как и появилась, исчезнет либо на повороте, либо под уклоном.

Как здесь просторно. Воздух, горизонт и простор. И сейчас здесь тишина. Ни гула мотора, ни уханья от взрывов авиабомб, ни выстрела, ни крика птицы. Леса будто необитаемые. И если б кто на парашюте спустился с луны или какой-либо планеты и ему сказали, что он на фронте, что идёт кровопролитнейшая и жесточайшая во всей истории человечества война, он не поверил бы. В самом деле, война в этот чудесный, теплый ласковый вечер сказывается именно только в тишине, в пустынности деревенских улиц, в том, что не слышно в деревне ни песен, пусть даже заунывных, ни лая сторожевых собак, ни тарахтенья трактора…

Но вот на лужайке пасутся коровы, голов шесть. Тут же и грачи, жаворонок взвился с песней в поднебесье, отлетел метров на триста в сторону и камнем упал в рожь, мягко спланировав.

Стою в раздумье, глядя на коров, на людей, пасших их. Бородатый старик. Парнишка. Одна женщина, видно очень бедная, старая. Она привлекла мое внимание. На ней старая рогожная юбка, очень давно не видавшая мыла. Не менее старая и грязная и темная кофта распашонка. На ногах рваные потоптанные веревочные чунки. На голове платок, по-особому покрытый. Он спускается на лицо, и лицо уходит в платок. Я видел прежде, еще в детстве, так покрывались платком женщины в большом горе, когда потеряет самого дорогого человека, кормильца. Платок щитком закрывает лицо этой женщины, она сама, как бы не будучи в силах смотреть открытыми полными глазами на окружающее, оставляет лишь небольшую гляделку из-под платка.

Женщина тихо бредёт по лугу, с трудом переставляя тяжелые ноги, и когда она оказалась совсем недалеко от меня, до меня вдруг донеслись звуки тихого стенания. Это стенание было так жутко тяжело, что я хотел, чтобы мой слух обманул меня, что мне послышалось, что я обманулся. Но, увы, это было не так, стон-жалоба повторилась, ещё и ещё. Я стал различать уже какое-то причитание. Женщина голосила.

Она подошла на край лужайки и там, где начиналась рожь, комочком повалилась на землю, продолжая голосить с темным, морщинистым, в бороздках сморщенным лицом. Глубоко ушедшими в впадины глазами грустно-грустно посмотрела на меня, волнующим хватающим за сердце взглядом. Невозможно забыть этот взгляд. Трудно представить себе другое лицо, в котором могло бы отразиться еще больше горя и слёз. Оно выражало последнюю крайнюю ступень горя, на пределе. Больше горя не вынести даже человеку, этому самому выносливому материалу в мире…

Корова опустилась а землю подле хозяйки и в полудремоте пережёвывала свою жвачку. Женщина собрала вокруг сухой коровий навоз и хворост, сложила в кучку, и от подожженного костра тонкой струйкой потянулся дымок. Женщина села, прислонилась к корове спиной, ласково погладила свою спутницу по голове, достала из-за пазухи кусок ржаного хлеба, посолила его и стала закусывать. Я подошёл ближе с приветом:

– Здравствуйте, мамаша. Хлеб да соль.

– И тебе здравствовать, мил-человек, за твой ласковый привет, – ответила женщина, обращая ко мне морщинистое загорелое лицо с выцветшими впалыми грустными глазами. – Садись, рассказывай нам с бурёнушкой, долго ли ещё бездомными шатунами ходить нам? Ты военный, тебе должно быть виднее… Садись, мил-человек. Сказывай…

Я охотно сел, теперь уже с жадностью вслушиваясь в мелодичную простонародную речь.

– Ну вот так. Посиди с нами, горемычными. Может, хорошими вестями и сердце хоть чуть согреешь. Оно будто помятое от горя…

Издали донесся сначала гул моторов, а потом и уханье взрывов. Видимо, на Орловском старом шляху захватчики бомбили наши обозы.

Женщина встревоженно оглянулась и остановила на мне взволнованный вопросительный взгляд:

– А ты почему не воюешь? Уж не дезертир ли ты, случаем? – спросила и отодвинулась немного в сторону. – Нет? Значит, ты аптекарь? Вот и хорошо. А звать-величать как тебя? Егор Иванович? Ну, будем знакомы. А я, мил-человек, понырская, из-под Понырей[134]. По имени Авдотья, а отец-батюшка тоже Иваном прозывался.

– Значит, Дуняшей звали?

Евдокия Ивановна[135] вздрогнула. Надолго остановила на мне свой взгляд и укоризненно спросила:

– К чему ты говоришь так, Егор Иванович? Ты сердце бередишь мне… Так Ванюша меня звал, и звал даже Дунюшкой. Мой суженый Ванюша, где-то ты? Нет, его нет уже в живых. Получила известие – безвестно пропал. Он тоже с Гитлером воевал. А я вот горе мыкаю. И детишки у меня были, мил-человек, мальчик Коленька и дочка Лялечка. Сказать тебе не могу, какая дочка была… Шустрая, игрунья, улыбчивая. Хоть какое тяжелое горе бывалоча, а глянешь на неё, красавицу, на её глазки, как росинки алмазные, улыбнётся светлой своей улыбочкой, и всё горе как рукой сняло. А Колька сурьёзный был, строгий, весь в отца.

Да, видишь, как вышло. Ушла с бурёнкой на луг, попасти её. А в это время налетели фрицы и давай швырять бомбы в наше село. Бомбы рвутся, над селом дым стоит, горим. Побежала я и глянула, ноги подкосились. Мать честная, Богородица, что это? Изба моя разбита. Обвалилась. Под развалинами собрала косточки своих детушек, да на погосте и похоронила в одном гробу, без погребения… Видишь, говорю, а душа-то плачет, а слёз нет, потому сердце всё высохло от горя…

– Что было, то прошло, как говорят. И прошлого не вернуть. А слово в утешение тебе могу сказать, Евдокия Ивановна. На нашем фронте дело уже решено. Побоище танков, самолётов, людей было страшное. Победа наша. Теперь мы гоним гитлеровцев прочь. Не позднее осени Орёл будет наш. Еще немного потерпеть тебе.

– А это правда? – оживляясь, спросила Евдокия Ивановна и вся повернулась ко мне. – Золотой ты мой, вот радость. Бурёнушка-кормилица, слышишь? Осенью в родное село вернёмся, а там что Бог даст. Общество вызволит…

Е.И. гладила корову. Долго молчала. Быстро повернулась ко мне и заговорила с волнением, страстно, и глаза всё больше оживлялись, загорелись искорками.

– Утешил ты меня, Егор Иваныч… Ты в Понырях-то бывал? Нет? Говоришь, только яблоки на вокзале проездом покупал. Нет, Егор Иваныч, ты по весне приезжай к нам, когда яблони в цвету, как невесты-молодки под венцом стоят, друг к дружке прижимаются. Других таких садовых сёл на свете нет. Сады, как в пене. Цветут яблони, вишня. Дух ароматный, сердце будто пьянеет, от радости вот-вот выскочит… Эх, Мать Пресвятая Богородица, что-то ты нам оставила от садов наших? Что ж Ты не помогла нам? Почему отвернулась? Зачем допустила лишить нас родного гнезда, детушек?

…По лугам и полям, то Орловщины, то Курской земли кочует Евдокия Ивановна, лишённая оседлости со своей буренушкой-кормилицей. Из деревни в деревню, где день, где ночь. Меняет молоко на хлеб да картошку. Но она жива любовью, верой-мечтой в Родину, которая её умственному взору представляется в виде своей деревни, в пышном яблоневом цвету, в виде усадьбы, погоста, общественников.

Проникновенно отметил такую любовь Пушкин:

Мы тепло простились с Евдокией Ивановной. Договорились назавтра тут же снова встретиться, и чтобы я принес кружку, чтобы Евдокия Ивановна могла угостить меня молоком от бурёнушки.

Однако новая передислокация расстроила наши планы. Я больше уже не видел Евдокии Ивановны.

Воздушный бой над Курском

2 июля 1942 г., деревня Оклино, дубрава.

Неслыханно сильный гул многих сотен моторов прервал предутренний сладкий сон. Жуткое пробуждение. Гул моторов сотрясает воздух. От взрывов бомб сотрясается земля. Полотняные стенки палатки вздрагивают и колышутся как от сильного ветра, несмотря на то, что палатка состоит в пади, в дубраве. В воздухе слышатся массовые хлопки от рвущихся зенитных снарядов. Гудит, трясётся, ухает впереди, позади, по бокам, немного подале, над самой головой.

Податься в сторону, выйти из-под этого гула нет, кажется, никакой физической возможности. Замолкли трели соловьиные. Не кукует кукушка. Не воркует дикий голубь около голубки. Не щебечут щеглы. Не свистят скворцы. Не стрекочут цикады. В пади всё замерло.

Всунул босые ноги в сапоги и в одном белье, накинув шинелку, поднимаюсь в гору. Солнышко едва поднялось над горизонтом. Утро ласковое, приветливое. Поля, холмы, долины – всё залито солнцем. Сине-голубое небо безоблачно. Листва осин, дубов, диких груш свежая, пахучая. Под ногами расстилается зеленый, пёстрый от множества цветов ковёр. Природа пышно разрядилась в праздничный наряд, ликует в лучах солнышка, а в высоте и всюду по сторонам несется неугомонный гул вражеских моторов. Над головой они совершенно не видны и только по гулу определяю присутствие вражеских самолётов. Но в стороне, когда солнышко позади меня, в небе перед собой я сейчас отчетливо вижу стаи фашистов. Глаз уже нащупал один самолёт, другой, третий, ещё и ещё, десять, пятнадцать, семнадцать… За этой стаей плывёт вторая, третья, без конца. Хищные технические птицы с хищными распростертыми в воздухе крыльями, плывут и плывут в поднебесье, гулом вселяя тревогу в сердце и жажду мести: вот так и мы полетаем над Берлином…

Над Курском на широком фронте воздушного простора масса тёмных точек от взрывов зенитных снарядов. Ими испещрен весь небесный горизонт. Он стал рябым. А точек всё больше и больше. И слышится своеобразное уханье взрывов многочисленных бомб.

Направо – особенно интенсивный огонь зениток, и я вижу, как среди пятен от взрывов зенитных снарядов одна точка заметно увеличивается в своём размере, потом скрывается и стремительно летит вниз отвесно, оставляя за собой длинный лохматых хвост из дыма и огня. Сбит вражеский самолёт. Он камнем летит вниз. Но успел ли лётчик выброситься? Раскрылся ли парашют? Этого не видно в гуще дымных точек.

Над Курском стелется огромное облако дыма. Оно ширится. Поднимается вверх и здесь останавливается, будто упершись ровной линией в воздушный поток.

Позади, за нашим лесом, в орловском направлении, завязался, видимо, жестокий воздушный бой. Строчат пулеметы. Бьют зенитки. Моторы виражирующих самолётов не просто нудят, а стонут, точно раненые гигантские птицы. Этот стон переходит в размеренный гул. Но не успел замолкнуть один стон, как его сменяет другой, третий, четвёртый. Гудит и стонет, стонет и гудит простор небесный…

В этом воздушном бою около деревни Дерлово сбиты два наших ястребка. Из одного ястребка, уже объятого пламенем, летчик выбросился с парашютом, но парашют, простреленный, не раскрылся и летчик упал на землю, сломавши себе обе руки. Сбито еще три самолета, но они упали далеко, и неизвестно, вражеские или наши.

Весь день воздух неспокоен. В полдень я вышел на свою любимую дорогу – аллею в ржище. За горой, за горизонтом, почти прямо передо мной, беззвучно из-за дальности расстояния, поднялась вдруг над горизонтом темно-серо-синяя лохматая шапка дыма.

По ту сторону долины на склоне у нас создается узел обороны в виде системы земляных укреплений. Эти укрепления созданы руками многих десятков женщин, теперь еще мелькающих на причудливо извивающейся зигзагообразной линии окопов своими белыми платками и цветными платьями. Этот укрепленный район базируется на две лесные балки.

А вечером в Оклинке шло кино. Около девяти часов мы отправились в деревню. Но едва мы вошли в деревню, как наше внимание привлёк гул трехмоторного фашистского бомбардировщика. Он летит совсем низко, на высоте 300–400 метров. Ему в хвост лениво летят трассирующие пули светло-зеленого цвета. Они почти повисли на хвосте самолета. Самолет продолжает тягуче медленно свой путь, и мне кажется, что он поврежден, не может подняться, еле летит и высматривает, где лучше опуститься. Скоро самолёт исчез из поля нашего зрения в вечерней мгле.

Картина демонстрируется на гумне, позади хаты. Экран звучит чудесной мелодией гавайской гитары, и под звуки этой музыки наши врачи, сестры, начсостав танцуют[136](какая сила духа! Курская битва и танцы! – В.Л.) на лужайке. И тут же, в белых платочках, тоже в кружке, пляшут девушки, работающие на оборонных рубежах, с обычными здесь припевами-присказками очередной плясуньи, сочиненными самими девушками.

Но едва началась демонстрация картины, едва показались на экране первые фигуры, как в тарахтенье электрического движка вплёлся незаметно тихий, но настойчивый гул извне, откуда-то издали. Гул насторожил людей. Он не заглухал, а все усиливался, приближался, заглушая двигатель, вселяя в людях тревогу.

Друг за дружкой отходят в сторону от кронистых ив люди и зорко всматриваются в ту сторону, откуда несется гул теперь уже ясно многочисленных моторов. Наконец гул заглушил движок. Народ пришел в большое волнение. Кто спрятался в ригу. Кто устремился вдоль улицы деревеньки. Однако многие остались у картины.

Я возвращался с двумя девушками: Галиной и Паней, аптеки ЭП 164. Мы идём полем и видим, как над горизонтом, в Курском направлении, висят десятки ракет, ярких, зловещих.

Вечерний воздух и всё кругом насыщено такой тревогой, что спать не хочется. Мы с Галиной поднялись от своего лагеря в гору и вышли в открытое поле. Совершенно стемнело, и в этой темноте отчетливо видно, как ярко вспыхивают в воздухе и меркнут взрывы зенитных снарядов, как зарницами пожарищ вспыхивают на горизонте брызги света от рвущихся авиабомб.

Горизонт по-военному неспокоен. Совершается адская драма. И мягкими светлыми линиями бороздят в беспокойстве небо прожекторы, то пытливо обшаривая своими лучами небо, то перекрещивая своим лучи с многочисленными бегающими по небу линиями, то зорко всматриваясь в одну точку. И жуткая, и одновременно величественная картина, во всяком случае свидетельствующая о всепобеждающем гении человека. Что бы было, если бы этот гений был целиком обращён на служение счастью человечества?!

А воздух всё гудит. Гудит сама ночная темнота. Часа два продолжается этот гул, то ослабевая, то нарастая с новой силой.

Вызвездило. Небо покрылось яркими звездочками. Доносятся звуки музыки и даже разговора из Оклинки с экрана. Слышится неуверенная трель соловья.

Бурный напряженный день кончился. Но надо отметить один факт. Днем с аэропланов фашисты сбрасывали листовки. Одна пачка листовок, не раскрывшись, упала в нашем расположении. Из листовки мы узнали о новом, чрезвычайном предательстве. Образовался «Русский национальный комитет по борьбе с большевизмом». Комитет возглавил предатель Власов, бывший генерал-лейтенант. Ведутся подкопы под советскую власть, а за всё будет расплачиваться народ своей жизнью, своей кровью, своим счастьем, своим мирным трудом. Изменники готовят своей родине новые тяжелые испытания, которые конечно будут преодолены.

Что было в Курске

Сегодня 3 июля (1943 г.). Возвратились санитар нашего склада Тереза[137] и фармацевт Недбай. Они ездили на армейский склад и в Курск за медико-санитарным имуществом. Они были очевидцами того, что творилось в Курске вчера, 2 июля 1943 г.

Ещё до бомбёжки фашисты разбросали листовки, убеждавшие красноармейцев сдаваться в плен, что Курск будет подвергнут ожесточенной бомбардировке в течние 75 часов, в результате чего от Курска должны остаться одни развалины.

Бомбежка города началась с восходом солнца. В ночь на 2 июля Тереза ночевал на машине под Курском. Он был очевидцем того, как завязался между фашистами и нашими лётчиками ожесточённый воздушный бой.

Залп зенитной артиллерии по одному скоплению вражеских самолётов дал хороший результат. Один вражеский самолёт камнем свалился на землю, объятый пламенем. Лётчик спасся на парашюте и был взят в плен. Свалились на землю ещё 9 вражеских самолётов. Не обошлось без жертв и с нашей стороны.

Когда Тереза приехал в город, ему предложили отвезти раненых на вокзал. В машину погрузили трех лежачих раненых. Во время некоторого затишья двинулись в дорогу. А когда подъехали к вокзалу, началась новая бомбёжка. На вокзал, и без того сильно разрушенный, и на прилегающую улицу налетело около 80 самолётов. Сосчитать их не было возможности. От вражеских самолётов потемнело небо. Началась ожесточенная бомбёжка еще раз. Пришлось Терезе прятаться в бомбоубежище. Одного раненого, которого привёз Тереза, не успели занести и он был убит на носилках, на пороге в убежище.

Тереза – человек бывалый. Он был на передовой, рядовым. Дважды ранен. Носит два осколка в лёгких. Видывал виды всякие. И 12 июня, во время бомбёжки в Фатеже нашего склада, он вёл себя, как бесстрашный герой. Стоял у склада и упал, сбитый с ног воздушной волной упавшей в трёх метрах, но не разорвавшейся бомбы. И он говорит мне:

– Всякие ужасы на фронте пережил. Видывал бомбёжки, но такого ада я ещё не видал.

Первоначально он пытался сосчитать количество сбрасываемых бомб. Первые 3–4 бомбы ещё можно было учесть, но потом бомбы сыпались градом, рвались по 10–15, а может быть и больше, одновременно. От подсчета бомб пришлось отказаться.

Каменные дома рушились. Деревянные загорались. Когда окончилась бомбёжка и Тереза вышел на улицу, ему представилась потрясающая по ужасу картина.

Пылают деревянные строения. От дыма, копоти и земляной пыли сумеречно. Улица опутана проволокой порванных бомбёжкой проводов. Раздаются стоны и мольбы о помощи раненых. Тут же лежат изуродованные трупы, часто растерзанных на куски людей. По улице валяются оторванные руки, ноги, клочья одежды. Снесенные прочь черепа, рваные животы, туловища без ног и головы. Кровь течет ручейками. Убитые женщины, дети. Тут же стоят две женщины с обезумевшими от ужаса глазами. Они лишились рассудка. Кто-то бродил среди раненых и убитых, отыскивая близкого человека. Дети, уцелевшие от бомбёжки, звали матерей. Матери в безумном горе звали детей, с содроганием осматривая встречающиеся детские трупики. Ужас и безумие царили на улице. Кто ответит за эти невинные жертвы и кому польза от них?!

К моменту начала бомбёжки на железнодорожных путях стояли 4 эшелона. Один успели оттянуть. Одна или две бомбы попали ему в хвост, не причинив особого поражения. Но три эшелона оставались под бомбёжкой на путях. На них было сброшено такое количество бомб с низко пикировавших самолётов, что от эшелонов остались одни обломки, смешанные с землей. Один эшелон был с продовольствием, второй с техникой. Третий – санитарный поезд с ранеными. От этого эшелона на путях остались только скрюченные в пламени металлические части и обуглившиеся кости.

В самом городе и его пригородах, по всем путям и дорога тянулись вереницы перепуганных насмерть матерей с одним, а иногда с двумя детьми на руках. Сами плачущие от ужаса и плачущие дети. Кто с пожитками в руках, кто с тележкой, нагруженной вещами.

Беженцы ловили шофёров, машины, и, не спрашивая, куда они едут, предлагали деньги, серебряные и золотые вещи, ценные предметы, умоляя взять с собой, вывезти из города-ужаса куда-нибудь: на запад, на восток, – всё равно, лишь бы выехать из города.

За многодетными матерями тянулись дети. Ребята постарше несли меньших. И слёзы, и причитанья, и проклятья, и ругань, – всё смешалось в одно непередаваемое горе, какого не знает история человечества и которое нельзя оставить безнаказанным…

И долго, долго над вокзальной частью Курска висела огромная чёрная мохнатая туча дыма, копоти, а на улице пахло горелым мясом.

…Сегодня на редкость тихо в воздухе. Ни гула моторов, ни хлопков от разрывов зенитных снарядов, ни уханья от взрывающихся авиабомб. Воздух отдыхает. Отдыхают люди. А обещанная Гитлером 75-часовая бомбёжка Курска, видимо, сорвана нашей авиацией и зенитной артиллерией.

Тихо, тихо в палатке. Летают заблудившиеся метляки. Потрескивают дровишки в печурке, а с улицы доносится трель соловьиная и лишь изредка человеческий голос, чаще всего окрик-вопрос часового:

– Кто идёт?

…Ещё один товарищ вернулся из Курска, наш квартирмейстер Михаил Николаевич Ченыкаев. Он ездил туда на второй день. Его рассказ дополняет картину чудовищных разрушений от налёта 2 июля 1943 г. Ченыкаев видел огромные воронки от взрывов 500-килограмовых бомб. Он измерил их диаметр и глубину. Показатели красноречивы. Диаметр 15 метров. Глубина 8 метров. Сила воздушных волн была так велика, что деревянные дома либо раскатывало по бревнышкам, либо опрокидывало почти вверх дном.

Фармацевт наш Петр Федорович Недбай после бомбежки не слышал около двух часов, будучи оглушен взрывами бомб. Многие временно потеряли слух.

По сообщению нашей армейской газеты «Ленинское знамя» от 5 июля 1943 г. № 126, в воздушном налёте на Курск 2 июля участвовало до 500 самолетов, сделавших пять заходов. В воздушных боях сбито нашими летчиками 114 вражеских самолетов, и зенитчики-артиллеристы сбили 48 самолетов. Взято в плен 62 вражеских летчика. Остальные либо убиты, либо сгорели. Дорого обошелся и противнику этот массированный налет на Курск.

Мы потеряли 27 самолетов.

Сведущие люди говорят, что результаты были бы для нас ещё более благоприятными, но нам не хватило снарядов…

Великая битва началась

5 июля 1943 г. В приказе, опубликованном за несколько часов до начала Курской битвы, Гитлер заявлял: «Колоссальный удар, который будет сегодня нанесён советским армиям, должен потрясти до самого основания…»

Подготовка к боям гитлеровцами велась с таким расчетом, чтобы на 5-й день с начала наступления Курск был взят и ликвидирована так называемая «Курская дуга» – выступ, которым наши войска вклинивались в расположение противника. Глубина выступа свыше ста километров, по фронту – свыше 200 км. Линия выступа от Малоархангельска южнее Орла, через Гнилец, Севск, Рыльск, Ракитное, Герцовку, Бутово на Мелихово, что восточнее Белгорода. С выигрышем Курской битвы Гитлер связывал свои самые жизненные интересы: и военный, и политический престиж, основательно подмоченные Сталинградом, и захват Москвы. Именно поэтому Гитлер поставил на карту всё, что мог.

В Германии была проведена тотальная мобилизация. Вследствие того, что наши союзники медлили с открытием второго фронта, Гитлер смог сосредоточить к середине 1943 г. на советском фронте 257 дивизий, тогда как в 1941 г. на советском фронте было всего 170 дивизий.

Фашистские армии к этому времени получили новую грозную боевую технику в виде тяжелых танков «тигр» типа Т-VI весом каждый по 60 тонн и самоходные орудия типа «фердинанд» каждое весом 70 тонн, а также новые типы самолетов. Именно на эту новую технику, обладавшую высокими боевыми качествами, Гитлер возлагал свои надежды, и именно на основе этих надежд им был издан хвастливый приказ в канун Курской битвы. Бесспорный успех «тигров», «фердинандов», «фокке-вульфов» казался ему обеспеченным.

Для осуществления успешного наступления гитлеровцами создавались мощные группы.

Так, по свидетельству французского профессора Ж. Буше в его труде «Бронетанковое оружие в войне», посвященном разбору танковых боев в Великую Отечественную войну, из Орла, занятого тогда захватчиками, на фронте в 40 км, должна была вести наступление группировка немецких войск под командой маршала фон Клюге (умный, по-немецки. – В.Л.), в составе 9 армий с 67-м танковым корпусом, которым командовал генерал Модель, в составе 7 танковых дивизий, 2 моторизованных и 11 пехотных дивизий. Наступление планировалось вести четырьмя эшелонами.

Первый эшелон имел задание прорвать нашу оборону. С этой целью в первый эшелон включались самые крупные боевые единицы: «тигры», которые сопровождались самоходными орудиями «фердинанд».

Второй эшелон должен был вступить в бой с советскими танками и артиллерией. Этот эшелон укомплектовывался средними танками типа Т-IV, весом 30 тонн каждая машина.

Третий эшелон состоял из пехоты, усиленной танками и противотанковой артиллерией. В задачу третьего эшелона ставилось отбить возможные атаки Советской Армии и закрепить успехи танков.

Наконец, четвертый эшелон – эшелон резервных танков, который должен будет отразить неожиданную угрозу атак с нашей стороны и предпринять контратаки.

Кроме того, четвертый воздушный флот захватчиков, в составе трех авиационных корпусов, должен был поддерживать наступление наземных войск противника.

О величайшей насыщенности наступающей ударной группировки живой силой и боевой техникой говорят такие показатели. Здесь, на фронте протяжением 40 км, фашистские захватчики на каждом километре сосредоточили 4500 солдат, 40–50 танков «тигр» и 70–80 самоходных орудий «фердинанд».

Нашему Верховному командованию были хорошо известны планы гитлеровских стратегов. И мы готовились к тяжелым оборонительным боям, трезво учитывая то положение, что ведём один на один борьбу с главными силами фашистской коалиции, а также и то, что гитлеровцы как смерти боятся затяжного сражения и делают ставку на быстрый прорыв обороны Советской Армии путем нанесения мощных танковых ударов, поддерживаемых массированными ударами с воздуха. Приходилось также считаться и с тем, что советским войскам предстоит впервые встретиться со значительным количеством новых мощных вражеских танков «тигр» и самоходных орудий «фердинанд», опыта борьбы с которыми мы ещё не имели.

Наша 2-я танковая армия входит в состав войск Центрального фронта, которым командовал генерал армии К. К. Рокоссовский. Для оказания помощи войскам на фронте и в тылу и для руководства всем ходом подготовки советских войск к отражению наступления врага и переходу их в контрнаступление, в качестве представителя Ставки Верховного Главнокомандующего работал непосредственно в войсках и руководил операцией заместитель Верховного Главнокомандующего Маршал Советского союза Г. К. Жуков вместе с начальником Генерального штаба Маршалом Советского Союза А. М. Василевским.

Чтобы выбить из рук захватчиков один из главных козырей немецкой стратегии – внезапность, сыгравшую такую важную роль на бельгийском, польском и других европейских фронтах, Верховное Главнокомандование остановилось на стратегии преднамеренной обороны. В течение трех месяцев мы напряженно готовили эту оборону, способную отразить массированные удары врага.

У нас не было ни 60-тонных «тигров», ни 70-тонных «фердинандов». Наш прорывной тяжелый танк КВ весил всего 45 тонн, средний Т-34–30 тонн. Кроме того, действовали легкие танки Т-70, весом 10 тонн. Ожидая нападения и зная основные направления ударов противника, мы создали на главных направлениях мощную плотную эшелонированную оборону на несколько десятков километров в глубину. Каждый рубеж нашей обороны представлял широко развитую систему траншей, противотанковых опорных пунктов, прикрытых минными полями и другими заграждениями.

На нашем переднем крае боевые порядки пехоты были обильно насыщены множеством артиллерийских орудий до крупнокалиберных включительно. Притом орудия, как правило, были тщательно замаскированы, благодаря чему имели возможность бить по вражеским танкам и самоходным орудиям прямой наводкой. В то же время крупные артиллерийские группы из глубины обороны должны были обрушить на наступающего врага губительный сосредоточенный огонь.

Кроме того, у нас в районах возможного наступления на 1 км фронта было заложено до тысячи противотанковых мин и до 1700 мин противопехотных.

Охрану воздуха у нас вели сильная истребительная и штурмовая авиация и мощная зенитная артиллерия.

Наряду с подготовкой боевых средств в наших войсках была очень широко развёрнута массовая партийная и политическая работа по разъяснению военной и политической обстановки и по укреплению морального состояния войск. Политработники, парторги и комсорги, агитаторы вели неустанную работу с разъяснением великой освободительной миссии Советской Армии.

Массовые заявления со стороны солдат и офицеров о желании вступить в Коммунистическую партию или Комсомол говорят о результатах проведенной политической работы в войсках. Коммунисты и комсомольцы становились в ряды правофланговыми, чтобы показывать пример мужества и бесстрашия.

В нашей армии, прошедшей школу воинского мастерства под Сталинградом, было высокое сознание своего патриотического долга, решимость грудью встретить врага и стоять «насмерть».

Огромные преимущества плотно эшелонированной активной обороны советских войск сказались с первого же дня. Даже при самом незначительном продвижении своем в нашу оборону гитлеровцы встречались с новым рубежом обороны, который они должны были преодолевать, будучи лишены в то же время свободы маневрирования для своих танковых дивизий.

Наша 2-я танковая армия прикрывала направление на станцию и село Поныри.

Вражеское командование планировало начать наступление в 5 часов 30 минут 5 июля. Но наше Главнокомандование решило упредить замыслы врага, чтобы внезапностью удара расстроить его планы, внести замешательство в его ряды.

Командование нашего Центрального фронта вскоре после полуночи 5 июля провело мощную контрподготовку. Удар обрушился на гитлеровские войска, сосредоточенные в исходное положение для наступления.

В результате нашего внезапного удара было подавлено 90 батарей противника, разрушено 60 наблюдательных пунктов, взорваны десятки складов с боеприпасами. О потерях немцев говорит, например, такой факт. В 167-м вражеском пехотном полку выбыло из строя около 600 солдат и офицеров. Наше контрнаступление на некоторое время ошеломило противника. Но вот захватчики пришли в себя и великая Курская битва началась. Начался невиданный в истории войн поединок орудий и танков в грандиозных масштабах.

…Залязгали гусеницы тысячей немецких машин – танков, артиллерийских орудий. Пришло в движение около 200 тысяч тонн металла. На наши оборонительные сооружения, на огневые позиции и гнёзда противотанковых орудий немцы обрушили огневой вал артиллерийского обстрела колоссальной мощности. Важнейшие пункты расположения советских войск одновременно подверглись атаке эскадрильи гитлеровских пикирующих бомбардировщиков.

За огневым валом артиллерии двигались крупные соединения гитлеровских войск, которые в случае прорыва нашей обороны должны занимать отдельные участки разрезанного на части фронта.

Под тяжестью стальных чудовищ – «тигров», «фердинандов», «пантер» содрогалась земля.

В одном только первом прорывном эшелоне со стороны гитлеровцев двигалась колоссальная масса стали почти в 6 тысяч тонн.

Известно, что у танка типа Т-VI «Тигр» мотор имеет 680 лошадиных сил. Надо считать, что в общей сложности в первом эшелоне у прорывной группы вражеских наземных войск одновременно работало-ревело не менее 50 тысяч механических лошадиных сил. К этому надо добавить гул моторов пикирующих бомбардировщиков в 2–3 десятка тысяч лошадиных сил.

Взрывы снарядов, авиабомб с той и с другой стороны. Огонь, дым. Пыль земли… Изображение ада в старинных лубочных картинках, издававшихся И. Д. Сытиным[138], в сравнении с картинами Курской битвы кажется уютным, тихим уголком…

Вражеские прорывные эшелоны с нашей стороны были встречены ураганным массированным огнем артиллерии, расставленной с густотой частокола, противотанковых орудий, вкопанных в землю танков. Мины, гранаты, зажигательная жидкость довершили мощь артиллерии.

В первый день наступления гитлеровцев наша армия четырежды отбрасывала противника, и лишь пятая попытка прорваться вглубь нашей обороны на Ольховатском направлении имела для немцев частичный успех. В центре гитлеровцы продвинулись было на 6–8 км, но застряли здесь перед новым рубежом нашей обороны. Зато на обоих флангах гитлеровцы потерпели полную неудачу.

Впереди наступавших вражеских войск группами по 10–15 машин шли «тигры» и «фердинанды». За ними следовали средние танки группами по 50–100 машин, пехота. В боевых порядках танков на бронетранспортерах следовала пехота. Артиллерия своим огнем и группы бомбардировщиков бомбовыми ударами прокладывали путь танкам и пехоте.

Очень плачевным для гитлеровцев оказались результаты первого дня наступления, на которое возлагалось столько надежд Гитлером, и когда противник располагал свежими силами и возможностью осуществить свой план.

Советская артиллерия и бронетанковые подразделения в Курской битве полностью оправдали возлагавшиеся на них надежды только благодаря продуманному плану командования, рассчитанному на изматывание и истощение сил противника в первую очередь, а также на массовый героизм и моральное превосходство советских воинов, оснащенных новой боевой техникой. Эти «козыри» и дают нам возможность бить надменных захватчиков, даже вооруженных «тиграми», «пантерами», «фердинандами».

Только величайший героизм патриотов и самообладание даже в неравном бою, проявленные в Великую Отечественную войну членами партии, комсомольцами-ленинцами, беспартийными большевиками, имена которых порой, а точнее – зачастую, остались неизвестными, дали нам возможность в Курской битве потопить в собственной крови захватчиков и остановить страшное нашествие вражеских полчищ. Это массовый героизм, сломить который не может даже превосходящий силой и техникой противник, когда оказывается, что одного этого превосходства в силе и технике недостаточно. В самом деле, вот на одной стороне – два пулемета в руках двух наших патриотов. На другой – танки, батальон пехоты, рота пулемётчиков. Ну какое же тут – выражаясь словами Г. И. Успенского[139] – равновесие? Диспропорция потрясающая. И тем не менее…

«Ленинское знамя» сообщает о героизме двух комсомольцев

Два комсомольца-пулемётчика, младший лейтенант Мармышев[140] и сержант Рябов[141] в течение семи часов ведут неравный бой, сеют смерть и раны в ряды захватчиков.

Мармышев и Рябов обороняли небольшой клочок земли. Им приказано держать этот рубеж до последней человеческой возможности. И они держат. Батальон немецкой пехоты и рота автоматчиков бросается на двух героев-комсомольцев, чтобы захватить этот небольшой, но важный клочок земли. Впереди пехоты гремят гусеницами вражеские танки, прикрывая пехоту.

Но не дрогнули, не растерялись комсомольцы перед таким грозным нашествием, не потеряли самообладание.

Десяток танков прорываются в тыл героям. Два пулемёта обрушивают свинцовый огонь на наседавших гитлеровцев и отсекают пехоту от танков.

Вражеская пехота залегла. Немцы повели артиллерийский и минометный огонь против двух пулемётчиков. Земля содрогалась. Огненные взрывы глушат и слепят глаза. А Мармышев и Рябов мужественно держатся.

Но вот осколком ранило в голову Мармышева. Рябов поспешил перевязать рану друга. Замолкли оба пулемёта. Вражеская пехота возликовала. Поднявшись во весь рост, захватчики двигаются вперед. Однако радость преждевременна. Собирая остаток сил, Мармышев даёт длинную очередь, и гитлеровцы, оставляя десятки трупов, вновь залегли. Ранен в грудь Рябов, но он продолжает подавать ленты. Подбит кожух пулемёта. Без охлаждения ствол пулемета накалился. А дальше еще хуже – кончились боеприпасы, а немцы всё ближе.

У героев остается еще 12 гранат, и они решают 10 из них израсходовать на гитлеровцев, а остальные две на себя.

Один снаряд разорвался в траншее двух советских пулемётчиков. Убит Мармышев. Рябов получил второе ранение в грудь. Рябова засыпало землей. В траншею заскочили немцы. С остервенением озверелые люди топчут ногами Рябова, а он притворился мёртвым. Когда немцы ушли, Рябов кое-как добрался до своих.

Дорогой ценой заплатили захватчики за смерть Мармышева и раны Рябова. Два советских пулемётчика-комсомольца уничтожили около трехсот гитлеровцев.

Сегодня седьмые сутки вражеского наступления. Курская битва продолжается.

Огромной лавиной наземной и воздушной техники обрушились гитлеровцы на орудийный расчёт молодого батарейца Панова П. Я.[142] и наводчика орудия – Фадеева С. М.[143] Тридцать танков с железными страшилищами «тиграми» впереди, прикрывая пехоту, идут в наступление, чтобы уничтожить бесстрашный смертоносный орудийный расчет. Пикирующие стервятники обрушивают на батарею бомбы с такой мощью, что земля и дым застилают воздух. Наступающие танки приблизились на выстрел. Пора. Но наводчик Фадеев вышел из строя. Панов занимает место раненого товарища и метким выстрелом подбивает головную машину – «тигр». Танк остановился, попятился, хочет развернуться, но Панов вторым снарядом, сохраняя самообладание, попадает в борт и поджигает танк. «Тигр» горит.

Пушка Панова бьёт безостановочно. Вспыхнул второй «тигр». Но гитлеровцы засекли, видимо, местоположение пушки и на неё обрушились десятки снарядов, а стервятники носились над батареей, засыпая её бомбами.

Не дрогнул Панов. С возгласом «За народ! За Родину! За Сталина!» – он посылает в гитлеровский стан снаряд за снарядом.

Кровопролитный неравный бой длился несколько часов, и гитлеровцы с «тиграми» и «фокке-вульфами» вынуждены были отступить перед двумя героями-батарейцами. А 6 «тигров» и 5 танков остались стоять, догорая, с развороченными бортами и башнями, перед батареей. Около двух батальонов вражеской пехоты рассеял и уничтожил орудийный расчет Панова.

Оба друга, Панов и Фадеев, за свой подвиг удостоены звания Героев Советского Союза.

Сегодня 5 июля, ожила и наша дубрава. Идут машины за машиной. Приезжают товарищи с переднего края за перевязкой и медикаментами. Напряжение боя требует и того и другого в огромных количествах.

Приезжающие товарищи возбуждены до крайности. Это возбуждение передаётся и нам. Товарищам дорога каждая минута. Они помогают нам в выполнении их требований. Они тут же рассказывают нам подробности боёв, о героизме наших воинов.

Приезд товарищей с переднего края необычен. Необычность выражалась прежде всего в том, что машины буквально влетали в нашу дубраву с предельной скоростью. Но больше всего необычность сказывалась в людях.

Вот фармацевт Петя Рыбалкин[144]. Мы его знали всегда за флегматика, медлительного в движениях человека, очень скупого на слова, ещё более скупого на улыбку. А сегодня его не узнать. Едва осадил шофёр с ходу машину, как Петя выскочил из машины и в большом возбуждении быстро направился к нам. Глаза горят от волнующих переживаний. Лицо живое, подвижное, озарённое милой улыбкой.

– Здравствуйте, товарищи, – обратился он с отрывочными фразами ко мне и Галине Калякиной. – Наконец-то началось… Большое, важное… Земля дыбом, а мы стоим насмерть. Даже зубы «тигра» не могут прогрызть нашу оборону.

Это слово «наконец» Петя произнёс неспроста. Бездействие на фронте зачастую переносится очень тягостно людьми, которые не могут найти себе дела и от бездействия впадают иногда в меланхолию. Но вот начался один из величайших поединков артиллерии и танков, и оживились люди. Работы так много, она требует такого напряжения, что меланхолию как рукой сняло.

Приезжающие с переднего края вносят небывалое оживление и в нашу среду, в жизнь дубрав. Они встречаются здесь между собой с разных позиций. Разговоры и рассказы самые оживленные, страстные. Битва захватила всех. Взбудоражила все человеческие чувства. И поскольку результаты боев складываются в нашу пользу, радостное возбуждение приносит к нам каждый приезжающий товарищ.

Как правило, легкораненые остаются в бою. Они не хотят покидать товарищей в трудные минуты.

Грозные дни

…6 июля 1943 г. Второй день Курской битвы. Битва в разгаре. Она протекает в исключительно быстрых темпах и приняла уже такие размеры, в неё введено столько техники – танков, самолётов, миномётов, орудий, автоматов, винтовок, она так губительна, что героические сталинградцы, видавшие виды, говорят: «Такого не было в Сталинграде» или «Сталинград не знал таких боёв».

Самолеты в небе, будто какая-то встревоженная стая больших птиц, кружатся, бросают бомбы, мины, зажигательные снаряды. Весь горизонт над фронтом покрыт черным дымом, поднятой в воздух землей. Боевой техники рвётся так много, что от дыма в 4–5 метрах ничего не видно. Дым стоит сплошной завесой. Горят деревни, бензохранилища, часть суток линия железной дороги Поныри – Курск освещена ракетами, подвешенными в воздухе захватчиками. Кровь льется рекой. За сутки боев выбывают из строя целые бригады, дивизии. Велик поток наших раненых. Госпиталей мало. 13-я армия своими лечебными учреждениями не в силах справиться с таким потоком. Вызваны лечебные учреждения нашей 2-й танковой армии. Наш аптечный склад должен быть всегда в готовности передислоцироваться в новое место. Работы много, как никогда. Шоссейная дорога на Курск ужасно бомбится.

Перед началом наступления, чтобы внести моральное разложение в наши ряды, фашистские самолёты на передовой сбрасывали в огромном количестве листовки за подписью … предателя и изменника Родины бывшего генерала Власова, «командующего русско-украинской армией борьбы с большевиками». Власов – матёрый троцкист, участник всех троцкистских заговоров. В своё время он вёл предательские переговоры с японцами о продаже им Приморья, а с немецкими – о продаже им Белоруссии и Украины. «Раскаялся», будучи пойман с поличным. Был великодушно прощён Советским правительством, а теперь, в минуту тяжелых испытай, снова предал Родину. Нам стало ясно, что только полным разгромом вражеских полчищ мы можем предотвратить братоубийственную войну, и поэтому листовки об измене Власова имеют обратное действие: они вселяют еще большее озлобление и против фашистских захватчиков, и против предателей Родины.

В воздухе очень неспокойно. Гул самолётов, бои в воздухе, с пушечными залпами, с пулеметными очередями, с разрывами зенитных снарядов. Точно подстреленные птицы, вздрагивают и летят вниз самолёты, в большинстве случаев объятые пламенем. А в воздухе место самолёта занимает тогда «тюльпанчик» – парашют с подвешенным парашютистом.

Стало известно, что к вечеру 5 июля на Ольховатском направлении врагу ценой больших жертв удалось вклиниться в нашу оборону на 5–8 километров. Но уже 6-го утром мощным ударом артиллерии и авиации по вклинившимся частям удалось восстановить положение. Фашисты потерпели неудачу. Проявляют нервозность, замешательство. План пятидневного разгрома советских частей явно проваливается. Всё же настроение у нас настороженное.

Сегодня вечером в расположение нашего аптечного склада прибыл начальник санитарной части нашей армии тов. Розанов. Под строжайшим секретом он приказал мне быть готовым к тому, чтобы в случае наших неудач на фронте сжечь склад.

Заметно усилилась наша авиация. Но все же у противника еще очень много авиации. Сегодня один из наших двухмоторных бомбардировщиков был подбит. У него выведен из строя один из моторов.

Самолет благополучно приземлился и был оставлен в кустарнике. Немецкий разведчик заметил самолёт и, надо думать, решил, что он опустился на аэродром. И скоро над кустарником кружились уже вражеские бомбардировщики. Они изрыли весь кустарник воронками, но наш самолёт остался невредимым. Этот налёт на кустарник с одним самолётом говорит о том, что у врага сильна авиация, несмотря на огромные потери, которые он несёт в Курской битве.

Как сильно изменилась наша Красная Армия! Армия 1941 г. и армия 1943 г. – это различные армии. В 1941 г. наша армия, будучи разбита на Днепре, на моих глазах, как участника отступления, отступала «наперегонки», не было дисциплины. Была сильна лишь «дисциплина» страха животного за свою жизнь. Не слышно было ни властного голоса командира, не было заметно и безоговорочного послушания рядового. Редко видели свои самолёты.

Теперь не то. Дисциплина, сознание своего долга командиром и сознание хорошо вооруженного бойца, что если он не убьёт, его убьёт враг, и это сознание делает простого рядового героем. Он теперь уже ищет спасения не в бегстве, не в жестокой смертельной схватке на жизнь или смерть с врагом, не в каком-то другом месте, а именно здесь, в своём окопе, доте или дзоте. Поэтому и картина резко изменилась в нашу пользу. Техника фашистов, даже самоновейшая, уже перестала быть непобедимой, всесокрушающей силой.

Невольно приходит на память легенда об Антее, который оставался непобедимым, пока соприкасался с землей. При свете подвигов наших героев содержание легенды приобретает новый смысл.

По сообщению армейской газеты «Ленинское знамя», гвардейский экипаж командира танковой роты товарища Лушникова[145] в течение 12 часов вёл тяжелый поединок с численно превосходящими силами противника. Гвардейцы подавили 4 пулеметных точки, 4 противотанковых пушки, превратили в щепы 5 мотоциклов противника.

Снаряд вражеской самоходной пушки «фердинанд» поджег танк Лушникова. Будучи тяжело раненным, Лушников отдает команде приказ: «Выходи!» А сам остался в горящем танке и посылал во вражеский стан снаряд за снарядом. Вместе с Лушниковым в танке оставался тяжело раненный механик-водитель, парторг роты товарищ Гайчев[146]. В этот критический момент Лушников заметил вражескую пушку, ведущую огонь по танку. Лушников и Гайчев принимают героическое решение. Грозный пылающий танк они направили на пушку. В паническом ужасе разбежались гитлеровцы от пушки при виде пылающего танка и валились под пулеметной очередью Лушникова. Раздавлена пушка, и Лушников направил свой танк к следующей жертве – штабелю боеприпасов. Налетел горящий танк на штабель. Взорвались снаряды. Страшный грохот потряс землю и огненным вулканом возвестил о беспримерном подвиге и героической смерти славных гвардейцев – Лушникова и Гайчева.

До подобного бесстрашия смерти и самопожертвования может дойти только человек, чувствующий под ногами родную землю.

Смертельный и панический ужас вызывают у гитлеровцев, разлагая их морально, героические подвиги советских воинов.

В самом деле, казалось бы, всё кончено. Из танкового экипажа в живых остался один командир машины – Бабушкин[147] и один действующий пулемёт. Но ведь Бабушкин стоял «насмерть». Он сам заряжал пулемет, сам отыскивал цель, сам вёл обстрел. Гитлеровцы обрушили на танк всю ярость атаки. Они лезли вперёд, рассчитывая устрашить героя, но падали, сраженные пулями Бабушкина. Когда у Бабушкина кончились патроны, и наступила тишина.

– Рус, сдавайс, – озверело орут гитлеровцы. Но у Бабушкина есть еще гранаты. Одна за другой летят они в ряды гитлеровцев. Но вот кончились и гранаты. У Бабушкина есть еще пистолет. И он из пистолета по-снайперски уничтожает гитлеровцев. И только тогда, когда у Бабушкина остались только голые руки, гитлеровцам удалось убить героя.

Вражеские планы сорваны

7 июля (1943) стало уже ясно, что планы немецко-фашистских стратегов в 5 дней разгромить Красную Армию явно проваливаются. Третий день боев принес очень мало радости вражескому командованию. Только ценой очень больших потерь гитлеровцам удалось занять Малоархангельск. Но зато наступление на Фатеж в сторону Курска потерпело полную неудачу, несмотря на то, что наступление наземных войск поддерживалось массированными налетами авиации, совершившей в этот день более трех тысяч вылетов.

Сегодня же на участке обороны нашей 2-й танковой армии немецким захватчикам удалось выйти на северную окраину села Поныри.

Однако врагу не удалось развить своего успеха. Уже на второй день, 8 июля, мощной контратакой нашей армии противник был выброшен из села.

В общем, потеряв на нашем фронте 42 тыс. человек убитыми и большое количество боевой техники – более 800 танков и самоходных орудий, исчерпав свои стратегические резервы, немцы вечером 8 июля перешли от наступательных операций к обороне.

Беснуясь в бессильной злобе, фашисты обрушили удары своей авиации на окрестные деревеньки, даже не входившие в полосу нашей обороны.

8 июля фашисты совершили налет на деревню Дерлово. Усиленно бомбили её и сожгли 6 дворов. Случайно был ранен один подполковник. А вчера фашисты сбрасывали бомбы на деревню Родительское в 1,5 км от расположения «Летучки».

Приехавшая из Ельца врач Анна Васильевна Леднева[148]рассказала нам, к каким тяжелым последствиям может привести наша беспечность.

В последнее время немцы стали чаще применять бомбы замедленного действия. Одна такая бомба попала в штаб войска, расположенного в Ельце. Бомба при падении не разорвалась, и на нее не обратили внимания, причислив её к неразорвавшимся. Однако за такое легкомысленное отношение поплатилось жизнью 12 человек: полковник и 11 летчиков, в то время, как летчики сейчас у нас особо охраняются. Так, например, на нашем соседнем аэродроме на ночь оставляются только часовые. Летчики уходят из расположения аэродрома, чтобы не подвергать свою жизнь опасности.

Днем в воздухе было много спокойнее. А вечером почти тихо. Вот сейчас, когда я пишу эти строки, кругом в воздухе тишина. Доносятся только голоса двух разговаривающих товарищей.

Страницу за страницей героических подвигов в Курской битве вписывают наши мужественные командиры и бойцы.

Трое суток экипаж танка – командир экипажа Герой Советского Союза Блинов[149], по сообщению «Ленинского Знамени» командир башни ст. лейтенант Пушкин[150] и стрелок-радист Коробов[151] – не выходили из танка. А на их боевом счету два уничтоженных танка, шесть пушек, подавлено девять огневых точек и истреблено свыше 200 гитлеровцев.

Или вот отважный подвиг. Наши разведчики под командой капитана Закревского ночью в поисках «языка» проникли на 8 километров в глубину расположения противника. Здесь они увидели танк. Оказалось, что в танке работает рация. В танке свет. Людей в танке нет. Они беспечно оставили танк.

У разведчиков рождается смелая мысль – захватить танк. Они забираются в танк. Мл. лейтенант Косик[152] садится за рычаги и благополучно приводит танк Т-IV в расположение своей части. Капитан Закревский[153] и мл. лейтенант Косик за свой геройский подвиг награждаются орденами Красного Знамени.

Многие наши орудия вписали славные страницы в историю Курской битвы и громили потом врага в его логове – в Берлине.

Сапуновская пушка № 281513

Сапуновская пушка № 281513 (на полях пометка: 281253?. – В.Л.). Она имеет свою славную боевую историю.

Видимо, крепко была сколочена эта пушка советскими умельцами орудийного дела. С непрерывными боями пушка прошла с января 1943 г. до Дня Победы над фашистской Германией по грунтовым дорогам 4245 км, по шоссейным 480 км и почти 7 тыс. км по железным дорогам.

Из пушки сделано по немецким захватчикам 11800 выстрелов. На её счету свыше десятка уничтоженных вражеских танков и сотни гитлеровцев. 6 марта 1945 г. расчет праздновал боевыми залпами по врагу трёхлетие Сапуновской пушки.

Сапуновская пушка громила захватчиков в боях Курской дуги. Своими залпами она возвещала народам Румынии, Польши, Германии об освобождении от фашистского ига, о наступившем часе возмездия гитлеровцам. Меткие выстрелы Сапуновской пушки сыграли свою роль в освободительном героическом штурме Варшавы.

Сапуновка одной из первых пушек дала выстрел по Берлину и участием в праздновании Дня Победы закончила свой боевой путь.

Поучительна история присвоения пушке№ 281513 наименования Сапуновской.

Это относится к дням напряженного танкового побоища на Курской дуге. Наша 2-я танковая армия стояла здесь насмерть. В рядах славной советской артиллерии находилась пушка № 281513, а командиром её состоял потомственный ивановский рабочий Сапунов[154]в звании сержанта. Он прикрывал левый фланг наших войск.

Нужно было выстоять, и Сапунов вступил в неравный бой с целой колонной вражеских танков. Подпустив танки на короткую дистанцию, он в упор расстрелял 3 танка. В дальнейшем бою Сапунов уничтожил еще 5 вражеских танков – страшилищ «тигров».

Когда все бойцы вышли из строя, кончились снаряды, Сапунов с одним автоматом продолжал вести бой до последнего вздоха. Сапунов пал смертью храбрых, и весь его расчет вышел из строя, проявляя величайший героизм и патриотическую любовь.

У замкового пушки коммуниста Ташинова[155]осколками вражеского снаряда оторвало левую руку, но он остался на своем боевом посту и, превозмогая нечеловеческую боль и истекая кровью, продолжал заряжать пушку и сеять смерть в рядах захватчиков. После Ташинов был подобран санитарами, направлен в госпиталь, а по возвращении из госпиталя снова занял свое место замкового у Сапуновской пушки.

Ящичный расчета Неписов[156] в бою получил тяжкое ранение в живот, но и он не оставил своего боевого места. Несмотря на страшные мучительные боли, Неписов, стягивая как мог живот, ползком подтягивал снаряды к пушке № 281513.

Замолкла Сапуновская пушка. Ночью, когда ещё не стихла огненная буря, товарищи из соседнего расчета выкатили в безопасное место пушку героев.

Гвардии сержанту Сапунову посмертно присвоено звание Героя Советского Союза, а пушка стала именоваться Сапуновской.

Немало на теле пушки осколочных повреждений. И она бывала в «госпитале» – капитальном ремонте. А потом снова становилась в ряды разить врагов.

Славные героические традиции расчета Сапунова с честью продолжал в мужественных и бесстрашных боях на улицах Берлина расчет гвардии ст. сержанта В. Борисенко[157], а после него – гвардии сержанта Гусева[158].

Седовская пушка № 13171

Первые страницы боевой славы пушки № 13171 и её расчета записаны в оборонительных боях за село и железнодорожную станцию Поныри, запиравшими вражеским полчищам путь на Курск.

Первым командиром орудия был старшина Седов[159], проявивший в эти решительные дни великий героизм.

Расчету орудия было приказано занять ночью огневую позицию на особо важном участке, которому угрожали вражеские танки.

Расчет орудия окопался. Пушка установлена в боевое положение. На рассвете фашистские захватчики огневой лавиной двинулись на фронте расположения пушки № 13171, чтобы прорвать нашу оборону.

На пушку развёрнутым строем шла целая колонна вражеских танков во главе с «тиграми». Командир расчета старшина Седов не дрогнул. Он, возглавляя расчет, смело и решительно вступил в неравный бой с врагом. Хладнокровно, подпустив вражеские танки на короткое расстояние, позволяющее бить в лоб, Седов удар за ударом наносил по врагу. Загорелся танк, другой, третий… Уже восемь танков пылают охваченные огнем на подступах к позиции Седова.

Вражеские танки отступили. Но Седов смертельно ранен, не оставляя своего поста.

Посмертно Седову присвоено звание Героя Советского Союза, а пушка стала именоваться Седовской.

После смерти Седова командиром расчета орудия назначен потомственный тульский рабочий боевой старшина Булавинцев[160]. Он с пушкой Седова прошёл Украину, Польшу, принимал участие в боях за Берлин и множил боевую славу орудия и его расчета.

24 июля 1945 г. командир орудия Булавинцев, теперь уже гвардии старшина, передал командование орудием гвардии младшему сержанту Шугуралиеву[161].

Мы работаем круглые сутки. Работается легко. Вести с фронта самые радужные. Очень подняло настроение обращение Военного совета нашего фронта:

«Сосредоточив на узком участке фронта, – говорится в обращении, – большое количество танков, самолетов и отборной пехоты, враг перешел в наступление, рассчитывая своими «тиграми» и «фокке-вульфами» устрашить наших воинов, взломать нашу оборону, добиться успеха. За 4 дня враг понес большие потери и технике и живой силе: 1460 танков, около 400 самолётов, 43700 солдат и офицеров.

Остановить и перемолоть как можно больше гитлеровских бандитов, подготовить условия для перехода в решающее наступление, когда враг будет обескровлен. Стоять насмерть!

Мужественные танкисты! Огнем и гусеницами своих грозных машин беспощадно истребляйте немецко-фашистских захватчиков».

Под сенью величавых дубов, под звуки трелей курских соловьев радостно читали мы эти строки, обращенные к нам Военным советом фронта.

За деревню Дерлово нам Берлин ответит

…9 июля 1943 г. Напряженные бои в Курском выступе продолжаются, с явным перевесом сил в нашу пользу.

Проморосивший с утра дождичек зеленым изумрудом одел травы, умыл до нежнейшей свежести листву деревьев и кустарников дубравы соловьиной. Ароматами ликующей природы напоил воздух. Жить бы, да радоваться. Да не тут-то было.

После бессонной ночи, проведенной в работе, я прогуливаюсь вдоль склона у подножия нашего лагеря. Поглядываю в сторону Оклино, куда, извиваясь змейкой, ведет проторенная нам дорога, вписанная в такой величавый ландшафтный пейзаж, который сделал бы честь любому подмосковному лесопарку…

Дорога, безжизненная в этот ранний утренний час. Но вот на ней показалась какая-то фигура. В нашу сторону идет женщина. Походка у нее неровная. Женщина покачивается, как хмельная. На ней гражданское синее платье. Несомненно, с чужого плеча. Висит мешком. На голове платок.

Вглядываюсь и глазам не верю. Что-то знакомое в лице женщины. Да это Анна Васильевна Носова[162], зубной врач нашей 2-й танковой армии. На редкость милый человек. Очень скромная. Всегда подтянутая, опрятно одетая. Что с ней случилось? Хмельной она быть не может.

– Товарищи, вероятно чрезвычайное происшествие, – зову я своих друзей.

Ещё более шатаясь, расходуя последние силы, приближается ко мне Анна Васильевна. Я спешу к ней навстречу. Когда поравнялись, она бессильно свалилась мне на руки.

Подоспели товарищи, Уложили Анну Васильевну в тени, на траву. Валерьянкой и нашатырным спиртом привели в чувство. Её рассказ был коротким, но жутким.

– Зубной кабинет разбит. Сгорел. Сгорело кресло, оборудование. Прямое попадание бомбы. Едва выбежала из комнаты в кухню и легла на пол, – удар. Изба развалилась, загорелась. Я выскочила в окно в одних трусиках, разутая, с шинелькой. Соседка дала вот это платье…

Мы окружил Анну Васильевну вниманием и уходом. Она несколько успокоилась. День провела в расположении нашего лагеря, среди друзей.

Бессмыслица и озлобление, с какими ведут войну гитлеровцы, очень ярко сказались на бомбежке деревеньки Дерлово, раскинувшейся на двух склонах в стороне от тракта и железной дороги.

Когда мы провожали Анну Васильевну домой, прошли Родительское и повернули налево, взяв орловское направление, перед нами открылась частичка деревни Дерлово, собственно её восточная часть, обращенная склоном к нам. Нельзя было не залюбоваться открывшейся картиной. Вдоль оврага по склону, вразбежку и в беспорядке раскинулись хаты, с древесными посадками подле них. В двух-трёх местах посадки разрослись. Рощицей стоят и отливают светлым бархатом стройные сребролистные тополя. А позади хат – чудесный ковер растительности.

Чу́дно расположено Дерлово. Расположение деревеньки предопределяют два склона, и меж ними – неширокая, поросшая деревьями и кустарником и травой долина, по которой еле заметным ручейком протекает безымянная маловодная речушка. И между хатами и к хатам нет проторенных дорог. Вьются лишь между травой по огородам узенькие проторенные тропочки пешеходов, и только внизу, по откосу, вдоль речушки идёт наезженная настоящая дорога.

Едет путник по этой дороге в знойный день или в лунную ночь – чудно тогда путнику. Если он глянет вправо, – он высоко на откосе, за ветками плакучих ив или сребролистных тополей увидит обмазанные глиной, побеленные известкой хаты. Если же путник глянет влево, через долину, на ту сторону склона, он через узорчатую крону ив и берез увидит такие мазанки, то взбежавшие высоко вверх, под сень тополей, то спустившиеся пониже и остановившиеся на середине косогора, будто в глубоком раздумье нахлобучивши на небольшие оконца-гляделки соломенные колпаки-крыши, с новыми заплатами из свежей соломы в провалившихся местах.

Не Крым ли это? – подумает путник. И если отвергнет мысль о Крыме, то ему непременно вспомнится Кавказ, какой-нибудь горный аул его, с саклями, тропинками, бесплановостью, и он, очарованный навеянными воспоминаниями, будет ждать и искать глазами, не покажется ли где из хаты стройная черкешенка, остроглазая абхазка или менгрелка. Но напрасно. И путник вздохнет, глубоко, взволнованно.

Но если путник так и не дождется горянки и если он отведет свой пытливый взор и устремит его на самую долину, он остановится и в забытьи мечтательно простоит много-много минут, пока гул моторов вражьих воздушных кораблей не пробудит его к действительности. Так чарующе красива долина безымянной речушки.

В буйных зарослях травы: лопушника, чертополоха, полыни, кустарника, – то вдруг промелькнет точно умытая, чистенькая после дождя рощица стройных, расступившихся для пляски и хоровода берёзок; то видны столпившиеся и точно бы рассматривающие что-то в мутных струйках безымянной речушки плакучие кронистые ивы. То взгляд остановится на сплошной заросли молодого ивняка, непроглядного, таинственного в своей густоте и загадочного.

Хорошо в знойный день забраться в гущу такого ивняка. Присесть в нём, притаиться, не шелохнувшись, и новый, таинственный, полный жизни, движения, волнений откроется тогда изумленным глазам, кишащий мир всякой мелюзги – козявок, букашек, пауков, куколок, личинок, кузнечиков, иногда каких-то пичуг, укрывших свои гнезда в зарослях лозняка, и послышится писк еще не оперившихся птенцов. И если в молчаньи изумленном прислушаться, то можно услышать тогда сотни еще не слышанных звуков, издаваемых всей этой мелюзгой, и лёгкий, теперь уже музыкальный ритм, стремящий свой бег по перекатам безымянной речушки.

Крым? Кавказ? Нет, это просто Дерлово, деревня без церкви, раскинувшаяся на 2–3 километра всё вдоль долины, по склонам двух её холмов.

(Так наши отцы, деды и прадеды видели нашу родную землю, которую отважно защищали. И это на Курской дуге! – В.Л.)

Дерлово поругано и изранено налетом вражеских пиратов. Прощаясь с Анной Васильевной, мы говорили ей:

– От души желаем вам увидеть Берлин. Увидеть, как наши артиллеристы пошлют свой боевой снаряд в центр Берлина, в имперскую канцелярию Гитлера, с надписью «За деревню Дерлово»…

Конечно же, Берлин ответит. Теперь уже совершенно ясно, как на весь мир оскандалился Гитлер, хвастливо заявлявший в канун Курской битвы: «…Всякое сопротивление германским вооруженным силам в конечном счёте бесполезно…»

Снарядами, пулями и бомбами Красная Армия вышибает из голов гитлеровцев веру в свою непобедимость, в успех своего дела, веру в фюрера. А беспримерное самообладание, мужество и непоколебимая стойкость советских воинов и командиров морально разлагают гитлеровцев, гасят в них всякую надежду на успех, отрезвляют сознание, все более проясняя перспективу обреченности.

Раскрываю газету «Ленинское Знамя»:

«…Далеко вырвался в пылу атаки вперед на танке Т-34 коммунист младший лейтенант Рябовол[163]. Несётся танк. Ухает пушка. Замолкли под его ударами два орудия гитлеровцев. Уничтожены пять пулемётов – на месте их груды металла. Уничтожено огнем и подавлено гусеницами свыше полсотни фашистов. Но вот танк Рябовола загорелся. Задыхаясь от дыма, обожженными руками Рябовол открывает люк и с автоматом в руках выпрыгивает на землю. Рябовол срывает с себя горящую гимнастёрку. В боевом отделении танка рвутся снаряды.

Гитлеровцы бросаются на героя, чтобы взять его живым, а он обгорелыми руками пускает длинную очередь, косит огнем гитлеровцев. И даже тогда, когда вражеская пуля раздробила ногу Рябовола и он упал, Рябовол продолжал вести огонь. Вдруг пуля обожгла горло. Теряя сознание, Рябовол дает пулеметную очередь и бьет гитлеровцев до последнего патрона.

Пуст диск. Гитлеровцы ползут к герою. Но у него осталась еще граната в кармане. Рябовол поднялся на колено и бросил в накинувшихся на него гитлеровцев гранату. Уничтожая врагов, он убил и себя.

Вот что значит стоять насмерть».

Насмерть становились и выстаивали коммунисты в дни танкового побоища в Орловско-Курском направлениях.

Танк под командованием младшего лейтенанта А. Беляева[164] с боем ворвался на высоту, обоняемую гитлеровцами. С ходу танк огнем и гусеницами уничтожил три вражеских пулеметных точки и до полсотни гитлеровцев. Но вот раздается взрыв, и машина Беляева останавливается на месте. Гитлеровцы торжествуя ползут к танку, а огонь танка косит их свинцом и отгоняет прочь.

К ночи следующего дня кончились снаряды, пулемётные ленты. Парторг роты, стрелок-радист, сержант Пекарский[165] обращается к товарищам:

– Мы все коммунисты. Будем сражаться до последнего, но отстоим танк.

Экипаж оставил машину и занял оборону около танка. Совсем близко подпускали к себе немецких автоматчиков и тогда обрушивал на них дружный огонь. А когда кончились патроны, команда стала забрасывать гитлеровцев гранатами.

Трое суток ленинцы вели бой. На четвертые пришла помощь. Танк не достался врагам. Его удалось эвакуировать.

В партийной комиссии

…Если я забуду этот день 11 июля 1943 г.

Нет, я этого дня не забуду, говорю определенно, потому что забыть его невозможно. Так много пережито, мысль работала с такой предельной напряженностью и быстротой, затронуты были самые чувствительные, самые больные струны – разве это когда-нибудь забыть можно? Раны тела заживают. Моральные раны – никогда, они лишь затягиваются.

Обстановка по простоте своей – торжественная и в то же время возвышающая.

Политотдел нашей армии помещается на восточной окраине деревни Дерлово. Одной своей стороной дом глядит на деревню, другой – в поле. Невдалеке от дома – землянка партийной комиссии – и для работы, и как бомбоубежище.

Партийная комиссия заседает на неширокой продолговатой полянке, образованной вишняком, с одной стороны, с другой – разросшимися по тыну кронистыми сребролистными тополями. Ни стола, ни стульев. Члены комиссии, как и вызванные на заседание, сидят на траве.

Каждый, представивший себе мысленно подобную картину, вправе воскликнуть: вот и прекрасно и чудесно. Да, если не смотреть на север, если зажать уши и не слышать несшегося гула орудийного боя опять-таки с севера со стороны Ольховатки и Понырей, где сейчас разыгрывается последний акт одной из величайших танковых битв, с трагическим концом для противника. Мы знаем, что гитлеровцы захлебнулись в потоках собственной крови, но ведь не обошлось без жертв людьми и техникой и с нашей стороны.

Я сижу поодаль от партийной комиссии. Перед ней сейчас держит ответ молодой солдат.

Переживания мои трудные, хотя и знаю, что правда на моей стороне. Но эта правда не материализована, и поэтому её, правду, надо доказывать, представлять неотразимо ясные доводы в свою пользу. Надо, словом, убедить комиссию в моей правде.

И вот, когда я думаю, что надо мне будет сказать, – мне всё ясно и всё кажется достаточно убедительным. Но стоит только мне ввести в мои размышления возможные вопросы со стороны членов комиссии, как моя правда теряет прочную материальную опору.

Не лучше ли мне не думать, а прийти к членам партийной комиссии и рассказать всё, как было? Поймут же они, и не могут не понять. Нет, волноваться я не буду. Моё дело чистое. Кроме того, я больше года переносил тяжелые моральные страдания. На открытых партийных собраниях я присутствовал, но не голосовал. На закрытых я не был. За что все эти испытания? Только за то, что…

– Товарищ Лебедев, просим. Ну, рассказывайте, как было дело?

Спокойно, но с некоторой горячностью я рассказал фактическую сторону дела, как она у меня записана под заголовком «Загадочная встреча».

– Передо мной с предельной остротой была поставлена дилемма, – закончил я свой рассказ, выслушанный с глубоким вниманием членами комиссии, – выполнить ли партийный долг в части сохранения партийного билета и нарушить приказ командира, или же, наоборот, нарушить партийный долг и выполнить приказ командира? Я решился на второе.

– Почему? – задали мне вопрос, и у нас разгорелся горячий, острый принципиальный разговор. Именно разговор, а не спор, потому что, видимо, у каждого члена комиссии не было ясности и готового ответа для такого остро конфликтного случая.

– Как почему? Если я открыто откажусь выполнить приказ командира, он вправе пристрелить меня на месте. Если же скрытно не выполню приказ, значит, я дезертир…

– Значит, боязнь смерти…

– Да, боязнь, но не смерти, а вечного позора, который пал бы и на меня самого, и на все мое потомство. Потому что погибнуть от пули красного командира – это значит погибнуть собачьей смертью и быть про́клятому в поколениях. Это значит, когда сыну моему зададут вопрос: как погиб твой папаша? – он должен отвечать: «Он пристрелен на фронте за невыполнение приказа командира. Он мне не отец…» А ведь сын-то комсомолец. Окончил два вуза: Архитектурный институт и инженерный факультет Военно-воздушной академии им. Жуковского. Да нет, нет, невозможно… А партийного билета я лишился не по своей вине. Я бережно хранил его тайно.

– По-вашему выходит, что вы не совершили никакого партийного проступка?

– На этот вопрос определенно я ответить не могу, так как он поставлен отвлеченно, не конкретно. Конечно, утрата партийного билета – проступок, если утрата не обусловлена объективными обстоятельствами. Но я думаю, что надо различать преступление против партии и какую-то недодуманность в части хранения партбилета. Некоторые товарищи сжигали партийные билеты. Я на это не пошёл. Однако допускаю, что мой партбилет сгорел во время пожара в дер. Волково. И еще одно обстоятельство. У нас в Волково была подпольная партийная организация. Возможно, что когда товарищи расходились, они запасались какими-нибудь справками, что, будучи в окружении, состояли в партийной организации. Но я-то и этого был лишён, так как разведка захватила меня в пути одного, и я не встречал больше товарищей.

И тут вдруг произошло такое, чего я не ожидал, но на что у меня где-то глубоко-глубоко в сознании теплилась искорка надежды.

– А почему мы тебе должны верить? – задал мне вопрос председатель комиссии.

Вот это «тебе» сразу согрело меня. Я без и до решения комиссии почувствовал себя снова полноправным членом коммунистической семьи. В этом «тебе» выразилось то, что до сознания членов комиссии дошла моя искренняя исповедь, что мне верят, как своему, и всё, что последует дальше, это будет лишь продолжение разговора, острого, принципиального. Я охотно продолжал разговор.

– Логика и ваша интуиция, товарищи, должны подсказать вам решение. Начну с вопроса: что руководило мной, когда я действительно добровольно записался в народное ополчение? Обстоятельства очень серьезного порядка подсказали мне такое решение. Я считаю себя вправе рассказать вам о себе то, что мне запрещено говорить. В 1938–1939 гг. я подвергался мучительной репрессии со стороны НКВД, будучи чудовищно оклеветан. Секретарь Ростокинского райкома партии, выдававший мне партийный билет после моего освобождения, сказал: «Никому ни слова, что было. Ничего не было, и в личной карточке запишем, что в 1938–1939 гг. состоял директором павильона Центральных областей на ВСХВ». Я-то прекрасно понимал, что волна репрессий – чьё-то злое дело, что избиваются партийные кадры, но это было моё субъективное убеждение. Но ведь почему-то от меня отворачивались при встрече, даже бывшие друзья? Вступление моё в народное ополчение – это объективный показатель моей преданности и партии, и Родине. Я не мог не встать в ряды защитников Родины, хотя мне шел уже 56-й год. И я встал. Но раз встал, то отступать не мог ни на шаг, иначе черные подозрения – «нет дыма без огня» – нашли бы для себя питательную среду. Вот почему я отказался от демобилизации в сентябре 1941 г., когда стариков-ополченцев провожали домой, и когда мне была уже выписана «путевка» домой. Если бы я тогда вернулся в Москву, я ходил бы по ней, как «оплёванный». А дальше? По тем же мотивам я, будучи выведен из окружения, также не пошел домой, а вступил в партизанский отряд. Вы должны поверить мне, потому что все мои поступки, связанные с Великой Отечественной войной, все они говорят о моей партийности и искренности. И я вам здесь заявляю: моя конечная остановка – Берлин, несмотря ни на какие трудности на этом пути, если только буду жив. Это вопрос моей партийной и гражданской чести.

Члены комиссии очень внимательно слушали меня, а я и сам не заметил, какой горячностью охватили моё существо воспоминания о недавних чрезвычайных событиях в моей жизни.

– Ну, как товарищи, – обратился председатель комиссии к членам, – хватит? Так. Мы тут посоветуемся, – обратился он теперь ко мне, – а ты пойди подожди, отдохни. Мы тебя позовем.

В радужном настроении возвращался я к своему месту. Радовал и обнадёживал тот несомненный факт, что контакт с членами комиссии установился. У членов комиссии и тон другой. Стало быть, они поверили в мою правду!

Вследствие контузии в районе дер. Обухово слух мой существенно понижен, но я внимательно следил за комиссией и старался поймать отрывок фразы, пусть даже отдельное слово. В подобных условиях и одно слово может сказать многое. Слух заменили на этот раз глаза.

Я вижу, что как только я отошел, среди членов комиссии началось заметное оживление. Но это не было оживление регламентированного заседания. Оживление все возрастало, и оно носило необычный характер. Говорят сразу двое, трое, энергично жестикулируя, с улыбками. В чём дело?

Моё близкое присутствие мало смущает членов партийной комиссии. Заметно разгорается спор, я начинаю чувствовать беспокойство. Мне думалось, что спорят о моей судьбе, выдавать или выдавать партийный билет? Сохранить стаж или нет?

– …А как бы ты поступил? – донеслась до меня фраза. И ещё некоторые отдельные слова. Но всё случайно услышанное мной говорит о том, что моя ситуация с партийным билетом возбудила спор: кто как поступил бы, будучи в моем положении. Оживление среди членов комиссии, по-видимому, говорит о том, что единого мнения нет, что вопрос очень большой и острый. Это в мою пользу. И очень хорошо, что комиссия состоит из живых чутких людей, с живым сердцем, реагирующим на события.

Я вижу, что секретарь комиссии не принимает участия в оживленном споре. Он что-то сосредоточенно пишет, а когда окончил, председатель призвал членов комиссии к порядку. Молча выслушали они записанное секретарем и утвердительно закивали головами.

Свершилось… Но что?

Делают знак, чтобы я приблизился. А меня душат слёзы. Собрал всю силу воли, чтобы не разрыдаться. Председатель, глядя на меня тёплыми ласковыми глазами, объявил:

– Решили ходатайствовать о выдаче тебе нового билета, без наложения взыскания, без перерыва в стаже.

Не удержался. Заплакал. А когда овладел собой, сказал:

– Благодарю. Но мне хочется знать мнение комиссии: правильно ли я поступил?

– А наше решение разве тебе ничего не говорит?

Я смутился. Председатель пожал мне руку:

– В общем – молодец. Но партийный билет храни, как зеницу ока.

– Думаю, что это первый и последний случай в моей партийной жизни.

Точно не помню, но мне кажется, что, отойдя от комиссии, я стал приплясывать, подпевать. Во всяком случае, на этот раз самообладание покинуло меня, и «на рысях» пошёл-побежал в соловьиную дубраву.

И ещё краше и ещё наряднее представилась мне земля Курская. Не придерживаясь дороги, я «резал» чаще напрямик и, быть может, поэтому передо мной открывались новые картины. Так, незаметно для себя, я оказался в долине, какую без обиды для природы нельзя назвать иначе, как долиной очарований. Огромным полотнищем в расцветке полевых цветов, напоивших летний ветерок сладким пьянящим ароматом, раскинулась долина.

Склон одного холма точно кто окрасил темно-вишневой краской – то заросли крупноцветной агримонии. На другом склоне большое полотнище – ковёр сине-фиолетовых дельфиний, пятном красочным сплошь покрывающих склон. Червоным золотом донника-мелилёта и линарий окрашена поляна. Немного подальше – бело-розовый ковёр исполинских размеров цветущей гречихи. Фисташковой зеленью покрытая стоит гора под посевами проса. Тёмно-зелеными заплатами залатаны картофельными огородами усадьбы. Расшитые в узорах раскинулись луга. А там черно-бархатный широкий пояс чёрного вспаханного пара опоясал увал. И безграничный горизонт с такой далью, с такой перспективой, что дух занимает от эдакого простора и раздолья…

Нет, язык мой слишком беден, чтобы достойно описать все прелести долины очарований, совершенно очевидно предназначенной для счастья людей, которое конечно придёт на смену горя, лишений и слёз. Придёт!

…Но вот и мельница. Подле нее обрубок двухсотлетнего дуба-гиганта. Утомлённый переживаниями дня, я ложусь на обрубок. В изголовье – подпиленный толстый сук. Дремота одолевает. Слышу гул моторов. Летит эскадрилья наших бомбардировщиков. Считаю – их восемь. Желаю им боевого успеха, и снова дремота.

…Аромат донника… Золотолинарий… Шум моторов… Считаю – их семь…

До нашего лагеря остается 1,5–2 км. Иду какой-то тропой и вдруг слышу всхлипывание ребёнка, донёсшееся из буйной заросли трав. Что случилось? А всхлипывание всё громче, отчаяннее. Иду на звуки. Подхожу. Погружаюсь по плечи в траву и нахожу малыша лет 4–5. Он весь в слезах. Оказалось, что этот маленький любитель цветов забрёл в рощу мощных цветущих растений и заблудился.

А еще подальше – взыгралась корова. Носится по гребню склона, выматывает силы мальчонка-пастушка. И настроение животного понятно мне. От этих ароматов полевых трав невольно впадёшь в буйный восторг, опьянеешь.

В лагере меня давно поджидают товарищи. Волнуются. Едва я подошёл, как они окружили меня, расспрашивают, поздравляют. А Галина Калякина бежит вприскочку с пригорка с большим подберезовиком в руках и кричит:

– Жарить, жарить…

Сказано – сделано. В палатке топится железная печурка. Появилась сковорода. Кусочками нарезано сало. Порезан тоненькими ломтиками гриб, и скоро в палатке стоял аппетитный запах.

– Лучку бы, – помечтала вслух Галина. – А где его взять?

Тут я вынул пучок зелёного укропа, который тайком сорвал в одном огороде. Галина встретила укроп с восторгом и долго наслаждалась запахом свежей зелени.

Кто-то из врачей зашёл в палатку. Потянул носом и ласково проговорил:

– Ну, то у вас только запах спирта, а теперь, кажется, закуска готовится?

В палатке у входа действительно стояла сорокаведёрная бочка со спиртом.

– Гляжу я на вас, товарищи, и удивляюсь: столько спирта, такая закуска, а они едят всухую…

Вооруженные большими ломтями хлеба, откусывая его полным ртом и прикусывая понемногу грибок, мы с Галиной опустошили – ох, как всё это произошло быстро – сковороду. И всё шло хорошо, пока не дошло до последнего ломтика. Тут-то вдруг и возникла неожиданно трудноразрешимая проблема: кому съесть последний ломтик?

– Это ваш ломтик, – говорит Галина.

– Нет, твой. Он принадлежит тебе по праву.

– А я хочу, чтобы вы скушали…

Спорим, а сковородка остывает. И тут мне пришло на память мудрое библейское решение Соломона: разделить оставшийся ломтик пополам. На том и решили.

Но одна половинка грибка оказалась больше. После нежарких препирательств я согласился съесть её, как это и приличествовало мне по росту.

После грибка, естественно, захотелось чайку попить «с чем-нибудь». А где взять это «с чем-нибудь»?

Я вышел из палатки. Тут же в дубраве набрал кисловатой душистой земляники. Вот и готово приятное дополнение к мало приятному, перепаренному потерявшему вкус, аромат и цвет чаю…

…В воздухе тихо. Вечереет. Повеяло прохладой. Просыпаются один за другим соловьи. И щёлкают и заливаются, славят природу.

Подслушанный детский разговор

…12 июля 1943 г. Курская битва продолжается. Над Понырями непроглядные чёрные тучи дыма, пепла, пыли. Возвращаюсь из Санитарного отдела армии. Поднимаюсь между хатами по крутому склону холма. И я ещё не вывернулся из-за одной хаты, а только увидел чудесную крону лозы, стоящей перед хатой, как вдруг услышал детский неторопливый отрывочный интимный разговор. Остановился. Слушаю.

– … А если папка не придёт с войны, мамка уедет к нашему квартиранту-начальнику. И я уеду. И Манька уедет.

– А он далеко живёт?

– Далеко, далеко… Там речка большая-пребольшая и длинная-предлинная. Аж конца не видно.

– А наша речка тоже длинная…

– А речка нашего начальника длиннее, – уверенно детским голосом утверждала рассказчица.

– А глубокая? Поди тебе, Панька, страшно будет купаться?

– А то не глубокая? Конечно, глубина страшенная. Наш дом поставить в речку, – и крыша уйдёт под воду, и труба, всё уйдёт.

– А таких глубоких речек нет. Почему наша речка не глубокая?

– Во, ты знаешь, что нет?! Начальник знает, что есть. А то море есть, а море ещё глубже.

– А что такое море?

– А это большой-пребольшой пруд.

– А кто такой пребольшой пруд выкопал?

– Кто? Известно кто – люди.

– А вот ты и врёшь, Панька. Какие люди? Люди на войне все. Значит, копать некому.

– Как же некому? – обидчивым тоном ответила Панька. – А они выкопали и ушли на войну. Вот.

– А ещё что там есть, Панька?

– А еще лесов много-премного. А в лесах белки живут. Такие зверьки, поменьше кошки, а хвостик пушистый и всё вверх трубой стоит.

– А она кусается?

Панька не ответила. Она, должно быть, смутилась, не зная, что ответить. И помолчав, сказала:

– Вечёр у начальника спрошу. А только он еще говорил, что в лесу и грибов, и ягоды много-много.

– А она сладкая, Панька?

– Ух и сладкая же. Слаще сахара… А ещё наш начальник, там тоже начальник. Только там он начальник парохода. Большой, больше дома пароход, во. И жить на нём можно, и спать…

– А пароход по речке плавает?

– По речке. И далеко-далеко на нём уплыть можно.

– А как же ты домой вернёшься, Панька? Он уплывёт, а взад не вернётся.

– А он и назад может плыть… И я поплыву с нашим начальником и может вас возьму…

– А почему ваш начальник всё знает, Панька?

– Ух, он много знает, Он всё-всё-всё знает.

– А почему он, Панька, всё знает?

– А потому что почему. Потому что у него такие книги есть, всякие. Вот он и знает.

– Панька, а начальник знает, когда война кончится?

– А то не знает? Он говорит, морду Гитлеру набили, а скоро кишки ему выпустим.

– Кишки?!

– Ну да, кишки. А потому что без кишок, хоть и Гитлер, а жить не может…

Я вышел из избы. Под сенью лозины, в распряженной телеге я увидел пять светловолосых девочек. Не знаю, сколько каждой было лет. Шесть или восемь – неважно. Телега была с бортами, и девочки сидели друг против друга. С загорелыми облупившимися личиками. В самых разнообразных платьицах. Одни в посконных, другие в выцветших, дырявых от ветхости. В руках у детишек были стебли какой-то травы, с которой они что-то собирали ели. Моё появление смутило девочек. Они тотчас замолчали. А одна опустила глаза и ниже всех головку, и тогда я увидел у неё косичку с розовой ленточкой. Это, вероятно, и была Панька, из них наибольшая.

Я продолжал путь. И когда свернул на дорогу к мельнице, остановился, чтобы полюбоваться красотами природы, обвеяться лёгким летним ласковым ветерком, вдохнуть аромат полей, лугов, цветущих благоухающих трав.

Летний ветерок. Ароматами и благовониями напоённый летний ветерок. А вы, мои друзья, мой сын и ты, моя подруженька, пишете:

– … Тягости твоей военной жизни…

Так бы вот тут всё и стоял, так бы всё и дышал ароматом летнего ветерка.

…Гул моторов самолётов. Фрицы? Война? Да, война. Жесточайшая Курская битва, почти рядом. Быть может, эта битва перерастёт в решающую? И тогда мир и благоволение воцарятся на нашей советской земле.

Прозаики говорят, что от нашего лагеря в соловьиной дубраве до Дерлово 7 километров. Так ли это? Я не заметил расстояния. Я пережил еще много минут и часов – не знаю – восторга. И я бы шёл и шел ещё. И я жалею, что от нашего лагеря до Дерлово не 70, не 700 километров…

В наступление, в атаку

Итак, от преднамеренной обороны мы переходим в решительное наступление. Главный последний козырь Гитлера бит нашей Красной Армией. Но гитлеровские полчища ещё живы, ещё огрызаются.

В последнее время гитлеровцы стали прибегать к «психическим» атакам. У них нет уже больше веры в «тигров», «пантер», «фердинандов», «фокке-вульфов». Когда гитлеровцы убедились, что даже самая первоклассная боевая техника не в силах сломить мужество и стойкость Красной Армии, они стали прибегать к последнему средству – психическим атакам.

Чудовищно дикую картину представляет собой такая психическая атака.

Например, 14 июля в распоряжении нашей армии появились четыре «сухопутных броненосца» – танки типа Т-VI. За танками во весь рост шли три колонны, каждая по 80–100 человек, пьяных гитлеровцев.

На что рассчитывало гитлеровское командование? Можно не сомневаться, что гитлеровцы охотно пили водку с горя, терпя поражение за поражением, проигрывая одно сражение за другим, видя безысходность своего положения. А командование? Оно, видимо, находилось в полном отчаянии, так как только человек, потерявший окончательно голову, может с психической атакой связывать какую-либо надежду хотя бы на временный успех.

Успех психической атаки: пьяные бандиты, как клевер под острой косой в росное утро, легли – во имя чего? – под огнём советских пулеметов, когда страшилища «тигры» нашим огнем были превращены в металлолом…

Не помогли гитлеровцам и макеты танков, сделанные из фанеры, числом которых они думали устрашить наших бойцов.

Чувствуя своё бессилие в открытом бою сломить мужество и стойкость Красной Армии, посеять в её рядах панику, гитлеровцы не брезговали самыми подлыми методами.

Раненый красноармеец С. Каратаев[166] рассказал нам о таком случае. Он с товарищами зашёл в одну избу. На столе бутылка с вином, закуски, сладости. А в добавление к этому в печи, на сковородке лежит румяная, аппетитная жареная курица. Рядом с курицей огромный горшок. Вот он-то и пробудил чувство бдительности. В чём дело?

Выяснилось, что курица заминирована. От её ножки к горшку тянется тонкая, еле заметная проволочка пепельного цвета. А в горшке лежит мина огромной взрывной силы.

Красноармейцы разгадали коварный замысел гитлеровцев. Но ведь могло случиться худшее. В хату могли зайти дети, притом голодные. Где им там разглядывать проволочку пепельного цвета. Но какое дело до детей людям, потерявшим веру в свою непобедимость, в гений фюрера…

15 июля 1943 г. Читаем новое обращение Военного совета фронта, в котором Военный совет поздравляет нас с первыми боевыми успехами. В обращении говорится:

«Натиск бронированных полчищ врага натолкнулся на беспримерную стойкость, мужество бойцов и командиров. Русские советские богатыри, вы остановили врага и нанесли ему тяжелые потери. Теперь наша задача состоит в том, чтобы нанести ему сокрушительный удар и добиться полного разгрома».

В № 161 от 16 июля 1943 г. наша армейская газета «Ленинское Знамя» писала:

«Восемь дней враг рвался вперёд. Восемь дней, захлёбываясь собственной кровью, пытался прогрызть нашу оборону. Ни хвалёные «тигры», ни «пантеры», ни «фердинанды» не помогли. Мы атакуем».

Вчера утром мы перешли в контрнаступление и ликвидировали вклинившийся выступ 9-й армии, образованный войсками гитлеровцев под командой ген. Мо́деля[167].

Перед тремя фронтами, Центральным, Западным и Брянским, теперь поставлена новая задача – освободить Орёл, превращенный гитлеровцами в опорный боевой пункт. В связи с этим наша 2-я танковая армия получила указание передислоцироваться и вести наступательные операции в направлении на Кромы.

Укладываем склад, готовим к переезду в плодовый сад деревни Ржава, севернее Фатежа.

21 июля 1943 г. Дубрава соловьиная. Вечер. Как оказалось – последний, проведённый нами в этом чудесном уголке земли курской.

Только что закончил письмо к сыну. Лежу в «постели» – на сене, раскинутом на земле и покрытом плащ-палаткой. Любуюсь яркими звёздам сквозь узорчатую густую листву дубов.

Давно уже, дней пять, нас не посещают фрицы. И вдруг в воздухе стало неспокойно. В ночной тишине, несколько нарушаемой стуком движка кинопередвижки в с. Родительском, послышался гул мотора. По характерному звуку мотора я знаю, что это летит фриц. Гул всё слышнее и самолёт всё ближе. А дальше всё произошло очень быстро.

Картина сменялась картиной. Мотор движка остановлен, затих. Раздался выстрел нашего воздушного стража – зенитки. Снаряд хлопнул в воздухе. Ещё выстрел и ещё. По самолёту, попавшему в лучи наших прожекторов. И вдруг в воздухе вспыхнул ярким пламенем, целым костром вражеский самолет и догорал на земле, освещая горизонт.

Кино продолжалось…

Тишина. Безмолвная, красноречивая. Тихо на фронте. Идёт подготовка к новым боям. И вдруг эту тишину прорезывает торжествующая трель одного соловья. Второго, третьего… Слово получил заслуженный певец Авроры, и наша дубрава наполнилась звуками большого разноголосого птичьего концерта.

…Громче, громче, трели соловьиные! Возвестите миру о закате фашистского безумия. Прославьте в потомстве мудрость советских полководцев, мужество и героизм Красной Армии, партию коммунистов Ленина – Сталина, вдохновляющую нас на победу.

Горизонт окрасился нежным розово-радужным отсветом.

На Кромы, на освобождение Орла

…23 июля 1943 г. Деревня Ржава, плодовый сад. Так, деревня Оклино, соловьиная роща, долина цветов и долина очарований – всё это теперь позади, километров за 40–45. Вместе с нашей армией мы передислоцировалась в направлении на Кромы. На Орёл.

Дорога в Ржаву изумительна по красоте. Цветные узорчатые ковры буйно разросшегося разнотравья на заброшенных пашнях вдруг сменяются ржищем, в этом году мощным, с крупными мясистыми, сейчас золотистыми спеющими колосьями, согнувшимися под тяжестью зёрен. Кажется, что въезжаешь в какой-то лес ржи.

Когда выехали на Орловский тракт, глазам представилась новая картина. По краям тракта – широкие голубые канавы. Они сейчас покрыты зарослями цикория, и эти заросли тянутся вдоль тракта широкой яркой красочной голубой лентой. У меня эта картина вызывает невольную улыбку, а мой шофёр, тов. Морозов[168], не выдержал и запел что-то бодрое, радостное. Что – не знаю. Гул мотора большого автобуса заглушает слова песни. Да они и неважны. Важно взволнованное настроение, какое создают и эти голубые ленты цикория, и эти золотистые ржаные поля, и чудесные цветочные ковры-гобелены…

Расположились лагерем в плодовом саду, раскинувшемся на 48 га, когда-то чудесном уголке – земном рае.

Сегодня у нашей армии – торжественный день. Мы получили первую благодарность Верховного Главнокомандования за успешную ликвидацию июльского немецкого наступления из района южнее Орла.

27-го (июля 1943 г. – В.Л.) ездил в с. Студенок, в санитарный отдел нашей 2-й танковой армии. Бросается в глаза одно замечательное явление последних дней. Три дня назад, проезжая Золотухино, я увидел на краю этого села большую доску-щит на столбике. На доске – справка-счёт и обвинение немецким палачам. На щите масляными красками – значит надолго – говорится, что гитлеровцами в с. Золотухино замучено и расстреляно ни в чем не повинных 12 человек. Уведено на фашистскую каторгу из гражданского населения столько-то. И вчера, проезжая другую деревню, я видел такое же обвинение – счет варварам. Только на этот раз обвинение написано не на щите, а красной краской на стене побелённой хаты. И тут говорится о том, что гитлеровцы расстреляли 5 человек мирных жителей и 15 человек насильственно угнали в Германию, в рабство.

Трудно предвидеть, как долго сохранятся такие надписи, но сейчас они звучат суровым приговором-обвинением «арийцам», вписывают позорнейшую страницу в историю народа, давшего миру Вагнера[169], Гёте[170], Либиха[171], Маркса[172]. И разве можно это чем-либо оправдать, искупить, чтобы такие злодеяния были забыты? А на сегодня эти счета-обвинения взывают к беспощадной мести, заставляют каждого проходящего бойца ещё крепче сжимать в своих руках воина-освободителя винтовку…

На Орловском шляху мы проезжаем одной притрактовой деревенькой. Да, когда-то она стояла вот здесь, на тракте. Сейчас от всей деревни осталась лишь одна единственная хата, заброшенная хозяевами. Где-то теперь они, лишенные родного крова? Где те, кто когда-то насидел эти места, обжил, создал себе какой-то домашний уют, семейное счастье? Кто расстрелян, кто замучен. Кто угнан на фашистскую каторгу. Кто со скарбом, на наскоро сколоченной тележке, запряженной коровой, ушёл на юг или восток, приютился где-либо в попутной деревеньке у добрых людей и когда-нибудь вернётся сюда, чтобы упасть на землю, облить её горячими слезами любви, поцеловать кормилицу и послать вечное проклятье Гитлеру.

Оживлён Орловский тракт, беспокоен. Машина за машиной. Машина обгоняет машину. Бегут машины в сторону Орла с тяжелыми ящиками снарядов, мин, машины с сухарями, с мешками, машины-рации, машины-цистерны с горючим, машины со свежей капустой.

Когда смотришь на тракт с горки, видно, какой нескончаемой цепочкой тянутся машины в сторону Орла и с ранеными в обратном рейсе.

Часто среди цепочки однообразных по форме машин появляются то величавый и сверкающий гусеницами тягач – дизель, ЧТЗ, «Сталинец». И ещё много-много попадается навстречу здоровенных машин-тягачей – трофейных, немецких. У них и вид другой – скорее вагон, чем машина, и гул другой мотора – тяжелый, увесистый. И за каждой такой трофейной машиной-тягачом – на буксире по три танка. Их ведут в ремонт. Наши и трофейные танки. У одного – сорвана башня. У другого – проломлен бок. У третьего – перебита гусеница. Они сворачивают в сторону от тракта, куда-то на восток, и здесь, среди ржища, исчезают где-то за недалеким горизонтом – холмом. Изредка попадётся мотоцикл. Прострекочит и исчезнет за перевалом. И уже совсем редко вдруг попадётся навстречу или обгонишь двуколку, запряженную парой коней, добросовестно тянущих свою повозку.

И машины, и тягачи, и танки, и мотоциклы, – всё это стремительно мчится либо на север, либо на юг, в сторону Курска, либо сворачивает с большака и несётся в разных направлениях по ржищу, по заброшенным полям поросшим сорняками, по дорогам, когда-то и кем-то, кем-то и для чего-то наезженными. А зачастую это – дороги военного времени. По военной надобности целинной, напрямик, покороче проехал один, за ним другой, третий. Глядишь, и там, где росли буйно сорняки, пролегла дорога, сначала в одну колею, потом в две, потом еще шире. И скоро тут уже что-то, напоминающее тракт, но тракт не обычного типа мирного времени. Это тракт, на который кладет свой резкий отпечаток военное время. Тракт истоптанный, убитый тяжелыми гусеницами танков, с отпечатками их тяжелой поступи.

И люди – состав людских потоков чем ближе к фронту, тем резче меняется. Около регулировщиков в сторону Курска – легкораненые, ждут попутной машины-порожняка. В сторону Орла – запыленные, в грязи и саже, замасленные шофёры-водители возвращаются, исполнив какое-то срочное боевое задание и потому с серьезными сосредоточенными суровыми лицами, в пилотках выцветших, измятых, потому что им приходится ночами выполнять роль «подушек». Попадаются люди в комбинезонах, в трофейных лягушечного цвета и раскраски плащ-палатках; в маскировочных пластунских костюмах, зелёных, с сеткой, с нашитыми матерчатыми зелеными листьями, будто только что со сцены в опере «Русалка»…

В полях через каждые 100–200 метров машина подпрыгивает, перескакивая ухабчик. Это проходит линия окопов, пересекающих дорогу. Окопы разбегаются и вправо и влево. И если дорога проходит через овраг, поросший лесом или открытый – безразлично, видно много черных дыр в земле. Из этих дыр то вылезают люди, то, наоборот, люди пропадают в этих дырах. Пещерные люди? Тут расположены части Красной Армии. Одно мгновение, и выстроится рота, одетая, обутая, накормленная, напоенная, готовая к бою.

Одна минута, и рота исчезнет в тёмных дырах, как не бывала, и тогда этот распадок кажется безлюдным и безжизненным, и лишь пара-другая пасущихся коней будут живыми свидетелями того, что долина не безлюдна, что придет сюда боевой приказ и рота выстроится, двинется на врага, чтобы сокрушить его. И много-много таких пещер. Люди ушли в землю и каждую минуту ждут боевое задание.

Оживлены поля, все дороги, пролегающие в разных направлениях. Здесь тоже движение, но движение особого вида. Это не мирные, как бывало в старину, скрипучие возы, тяжело нагруженные снопами и возы со свежим душистым сеном. Нет.

Вот по ржаному полю движется несколько очень странных на вид фигур, растянувшихся на большое расстояние. Кажется, что это среди поля вырос кустарник. Но тут же видишь, что этот зеленый островок находится в движении. Движется он в западном направлении, движется по прямой, поворачивает то влево, то вправо. И только тогда, когда эти движущиеся островки подошли ко мне ближе, я вижу, что это не островок растущей зелени, а маленький поезд, весь украшенный зелёными ветвями дуба, платано-листного клёна, вяза. Это поезд тяжёлой пушки: впереди мощный тягач, потом пушка и прицеп с расчётом орудия. И сейчас много таких поездов, сверкающих своими отбелёнными в земле гусеницами, с характерным тарахтеньем движутся на запад, на место решающих боев.

И не успели ещё эти движущиеся зелёные островки скрыться за горизонтом, как с другой стороны показалось не менее необычное зрелище. По ржаному полю, будто миноносцы по морю, «плыли» наши танкетки, а над уровнем ржища выделялись башенка, человек. Настоящие кораблики на ржаном полюшке – море.

И всё это: и движущиеся «сады» тяжёлых орудий, и плывущие кораблики-танкетки, и машины с пехотой, и машины со снарядами, и машины с продовольствием, и машины просто с людьми, едущими по военной надобности, – всё это в движении, с разных сторон, из-за холмов и ржаных полей устремляется в одну сторону, на запад, ручейками стекается и сливается в одно мощное русло, в одно направление, к одной цели – бить врага, посягнувшего на нашу мирную жизнь.

В Студенке движущиеся сады тяжелых орудий остановились. И почти мгновенно открылись крышки походных кухонь, скромно прицепившихся позади к поезду-саду. И так же мгновенно, по-боевому, около кухонок выстроились люди с котелками, с ложками. Небольшая очередь орудийного расчета быстро растаяла, начался обед. Обед в походе, у кухни. Один устроился с котелком и аппетитно уписывает горячее вкусное блюдо на крыльце прицепа. Другой – устроился с котелком на подножке. Третий – водитель тягача – кушает, держа котелок на коленях. Кто сидит на корточках, прислонившись любовно к колёсам орудия. Словом, устроились, кто как мог. И не прошло и четверти часа, как обед кончился. Люди расселись по своим местам. Загудели моторы. Залязгали тяжелые цепи гусениц. Двинулись дальше движущиеся зелёные сады…

Мимо меня прошёл один такой сад. Я вижу в нём одного человека с гармоникой в руках, любимой спутницей бойцов. Я вижу, что боец растягивает меха гармоники, перебирает клавиши. Но я не слышу за шумом и лязгом звуков гармоники, звуков какой-то бравурной, судя по выражению лица, песенки, которую поёт боец.

Поезд движущихся садов весь пришёл в движение. Первые уже обогнули полуразрушенную церковь Студенка, уже спустились вниз, уже прошли мостик через речушку внизу, поднялись вверх и теперь завернули направо и исчезли где-то за зелёными садами, за густолиственными кронами ив, лип, тополей…

Четвёртое отделение санитарного отдела армии расположилось в избушке в два окошка. Одно без стёкол. Второе вместо стекла заклеено бумагой. Большущая печь. Что-то вроде кровати у стены. Старая скамья воль стены. Походные столики.

И в этом большом развороте событий каждый занят своим делом. У каждого своя функция. У одной избы в Студенке механик занят приведением в порядок движка. Он готовится к демонстрации кинокартины. Из окон другой хаты доносятся волнующие звуки патефона, играющего вальс «Дунайские волны». Вблизи церкви – люди. Они ломают кирпич и тут же увозят его на лошадях, чтобы наскоро затрамбовать крутой противоположный склон холма, по которому скользят машины, то и дело откатываясь вниз. Кирпич валится под машины, и они, вдавливая его в скользящую землю, подымаются вверх.

У церкви же остановились повозки. Передышка у людей и лошадей. Передышка и у телят, которых на ногах гонят ближе к фронту. Телята мирно жуют свои жвачки, не чувствуя, что их дни сочтены и не сегодня-завтра их жизнь будет прервана вмешательством ножа.

И вдруг в это время в воздухе появляются какие-то по-особому свистящие звуки и три снаряда один за другим падают в деревне. Один шлёпнулся в грязь и замер. Другой падает в безлюдный, очень глубокий овраг с обрывистыми, почти вертикальными краями, весь поросший деревьями, кустарником, травой. Третий пролетает над нашими головами в поле…

Когда проходит последний движущийся «сад», я замечаю, что прицепленная к его заду походная кухня дымит – готовится ужин.

Жителей в Студенке нет. Они все выселены. Их приусадебные огороды без ухода заросли бурьяном.

Противоположная сторона – подъём в гору – Студенка полна поэтической прелести. Избы и избёнки вразбежку разместились по склону. Многие из них так заросли зеленью, что хатки лишь проглядывают сквозь зелень. В большинстве окон нет стёкол. Около хат – разноцветные в оттенках полоски, делянки – огородов, приусадебных посевов полевых культур. Из заросли зелени кое-где вьётся дымок от костра. Около одной хаты стоят две подводы. С крыши какого-то здания красноармеец сгребает солому на матрацы для раненых.

В гору тянутся машины. Беспокойно сигналит «эмка», требуя дороги. То дело мелькает в воздухе то жёлтый, то красный флажок регулировщика. А дальше, выше, в поле, на горизонте холма и по склону его большое количество машин. Четыреста, пятьсот… Бегут, появляясь из невидимого пространства, и снова исчезают в западном направлении. Бойцы, орудия, танки, тягачи… Это движение техники встречается с обратным движением автомашин, доставивших уже свой груз на фронт и идущих за новой партией груза. Двухстороннее встречное движение машин усиливает впечатление стремительности, озабоченности, остроты момента.

Я вижу, как одна груженная бочками с горючим машина, чтобы с разбегу взять гору, стремительно понеслась вперед в интервале движения по только что насыпанному кирпичу из церковных развалин. Она прыгала по кучам щебня и, несколько заскочивши на склон, вдруг заметно стала сдавать. Остановилась. Поползла боком вниз.

Когда мы перебрались на ту сторону Студенки, остановились под сенью двухсотлетней ивы, которая могла бы составить украшение и служить гордостью любого парка культуры и отдыха в СССР. От корня, будто с малолетства расщеплённая накрест на четыре части, она так и стала расти этими своими расщеплёнными побегами, которые на высоте двух метров каждый по-своему стал ветвиться и куститься, образуя густолиственную крону.

Над нашими головами пролетели 5 наших бомбардировщиков, возвращавшихся с бомбёжки неприятельской обороны. Их сопровождают «ястебки» истребители. Они сейчас то и дело, с особым гулом, ныряют с воздушном океане от радости, что они приветствуют сопровождаемых победителей, полны восторга от храбрости, мужества и боевого мастерства летчиков.

К вечеру канонада заметно усилилась. Беспрерывно ухают в непосредственной близости орудия. Наши бьют. Русские – прусских…

По своим делам мы передвинулись в деревеньку Белый Немед. Небольшая опустевшая деревенька, из которой хорошо видна основная линия фронта. В начале деревеньки на крылечке какой-то избёнки играет патефон. А около избёнки, на площадке, собралась наша молодёжь и оставшиеся девчата или работающие на дороге. А несколько подальше горит костёр – варится ужин.

На обратном пути из Белого Немеда нам не повезло. На одном очень небольшом подъемчике машина забуксовала. Сбоку двухметровая промоина-рытвина. Нас тянет к ней. Шофёр Смирнов[173] делает всё возможное, чтобы не сползти в рытвину. Напрасно. Передние ведущие колеса не слушают руля, и как по маслу, по тучному чернозёму мы сползаем в рытвину. Мотор выключился. Снова завести его нет возможности из-за перекоса передка. Заводная ручка не вставляется. Остановились, одни среди поля.

Темнота всё больше сгущается. В ней уже потонули очертания противоположного холма, контуры недалекого домика, одиноко стоящего у дороги, очертания ближних кустарников, теперь выглядевших тёмными силуэтами. Не слышно ни песен, ни лая сторожевых псов. Только на западе от нас ухают пушки. В тёмном небе гудят моторы самолетов. Чей-то, не знаю, наш или вражеский, прожектор беспокойно прощупывает темноту неба. Кое-где в просвете облаков мерцают звездочки, наполняя сердце теплом воспоминаний мечтательной юности.

На холме, через который ведет дорога к линии фронта, темно. Но это продолжается недолго. Не прошло и минуты, как на горизонте, очень близком к нам, сначала показывается слабый отсвет. С каждым мгновением он становится ярче, точно зарево, и потом вдруг на горизонте показываются два ярких глаза автомобильных фар. Видно, как машины то поодиночке, то вереницей в один ряд, а порой в два, и три, и даже четыре ряда спускаются с холма в лощину и здесь, видимо, застревают. И тогда движенье светлых точек на спуске теряет уверенность, замедляется и даже вовсе приостанавливается. А из темноты, из лощины, доносятся тогда голоса громко спорящих людей, иногда сопровождаемые крепкой словесностью.

На горизонте между тем по всему широкому, быть может, километров на тридцать фронту, теперь то и дело вспыхивают ракеты. Красные, желтые, зеленые. Они взвиваются в высоту. Горят здесь с полминуты и гаснут. Что это? Мирный сигнальный разговор или сигнал к наступлению, к атаке. Возможно.

От света фар, от ракет, от лучей прожекторов создается в целом величественная грозная загадочная картина вспыхивающих и гаснущих разноцветных точек, то мелькающих на самой земле, то в просторах темного неба, то далеко вправо или влево по широкому горизонту. В ночной темноте видны теперь только эти вспыхивающие точки, и по ним можно судить о том, что фронт имеет сейчас вогнутую в сторону фашистов дугу, что мы проломили фронт, давим на него.

Около полуночи нам удалось вытащить машину, и мы двинулись вперед. Но ехать было так трудно в темноте, что мы остановились около дома, в котором жил генерал-лейтенант Сосновиков[174]. Здесь нас встретил работавший ранее у нас поваром А. С. Рябов[175], теперь повар генерала.

Мы решили заночевать, подремать в машине до рассвета. Рябов дал нам по куску белого хлеба, который мы жевали с удовольствием, так как не ели с утра. С рассветом двинулись в обратный путь. Мотор машины гудел бесперебойно, и мы быстро мчались к себе в Фатежском направлении.

1 августа 1943 г. Ржава. Плодовый сад. Сегодня исключительный по важности день. Мы наступаем на Кромы, чтобы взять в окруженье Орёл. Ещё к исходу дня 19 июля Центральный фронт прорвал первую полосу обороны врага и продолжает свое победоносное наступление на север. У нас сосредоточено огромное количество и техники, и орудий, и людей. На участке фронта в 9 километров с нашей стороны будут драться шесть мотопехотных дивизий, да танковые, да артиллерия. Готовимся к большой схватке с врагом. Мы предупреждены, что должны готовиться к большому приёму раненых.

Мощный удар по фашистам мы наносим и с воздуха. Сегодня целый день в воздухе гул и рёв важничающих тяжелых бомбардировщиков и стенанье ныряющих в воздушном просторе «ястебков». Одна за другой эскадрильи наших боевых машин летят на фронт, навстречу им уже возвращающиеся с бомбёжки.

Вчера приезжали за медикаментами из 107-й танковой бригады. Знаменитая бригада. Это в сущности она остановила наступление гитлеровцев 5–7 июля. Бригада, пробыв в бою четыре с половиной часа, потеряла почти все свои танки. От бригады остались лишь четыре танка, из которых два командирских. Но потери людей незначительны. Люди выскакивали из загоревшихся танков и возвращались в свои части.

В ночь на 3 августа началось большое сражение за Кромы. У нас здесь дерётся 11-я гвардейская танковая бригада. Сосредоточено огромное количество техники, орудий, людей. Гитлеровцы крепко держат оборону. Но главное у них – авиация. Тысячи самолетов с их стороны устремляются на наш передний край обороны и бомбят и бомбят.

Убит, вернее, разорван в клочья начальник штаба во время перебежки из одной траншеи в другую. К нему приехала жена. За два дня до смерти он был произведен в генерал-майоры. Было много слёз.

Жертвы небывалые. Но мы всё идём вперёд и вперёд, несмотря ни на какие жертвы. Очень много нашей авиации. Сегодня утром на заре в воздухе стоял адский гул от сотен и тысяч моторов. Наши части, атакующие Орёл, почти встретились. Ещё немного, и кольцо вокруг Орла будет замкнуто. Но, кажется, фашисты успели вывести из Орла часть войск и увезти часть техники.

Сейчас бы нам помочь с запада вторым фронтом. Вот была бы могила фашизму. Увы, у них там, у наших союзников, рассчитано как-то по-другому, иначе…

На нашем фронте появился Власов со своей «Русской освободительной армией». Его молодцы попадаются в плен. Еще не старые, 35–45 лет ребята, преимущественно украинцы, детки-выродки кулачья. Одеты в германскую военную форму. Потеряли стыд и совесть. Иногда одеваются, чтобы ввести в заблужденье, в нашу форму. Есть случаи, когда пленные власовцы дают провокационные сведения. Они указывали, в каком месте легче прорвать оборону гитлеровцев. А на деле оказывалось, что наши части попадали под жестокий, сосредоточенный обстрел фашистов. Ненависть к власовцам поэтому в наших частях лютая. Их раздирают буквально на части живьём.

На нашем участке фронта преимущественно отборные немецкие войска. Встречаются венгры, поляки.

Идёт огромное количество перевязочного материала. Ранения очень тяжелые. Человек попадает в госпиталь с рваными ранами, иногда без больших кусков отдельных частей тела. На одного раненого расходуется 6–8 бинтов.

5 августа. Кромы взяты. Взят Орёл. Наша армия получила вторую благодарность от Верховного Главнокомандования за овладение гор. Орёл.

Мелочи нашей жизни

19 августа 1943 г. Ржава. Плодовый сад. Фронт далеко откатился от нас. Обстановка на фронте сильно и быстро меняется. Было решено и даже занаряжены машины, чтобы наш склад перебросить к Гостомлю. Мы приготовились, упаковались, но машины не пришли, и мы так и остались на месте, в плодовом бесплодном саду. Мы ждали, что в результате понесённых потерь наша армия пойдет на пополнение. Но высшее командование решило иначе.

В армии, в бою оставалась уже только одна наша часть. А так как фронт требовал боевой силы, то решено было на ходу пополнить нашу армию людьми и техникой, и ввести её в бой. В связи с этим изменился и вопрос о передислокации нашего склада. Сейчас, вероятно, переедем в дер. Поповкино, за Дмитриев-Льговский, северо-западнее его, в Севском направлении. А пока что работы уменьшилось и мы предаёмся мелочам жизни.

Установил, например, что дикие груши, будучи сварены в простой воде, становятся съедобными. Мы так и сделали. Наварили груш целый котелок и все с аппетитом ели груши «на третье». Правда, особенно приятным это блюдо считать нельзя, но «с горем пополам» груши варёные есть можно. А Галина Калякина даже додумалась до того, чтобы сварить из диких груш варенье. Оказывается, и варенье есть можно, исходя из положения, что на бесщучьи и рак щука…

Среди нашего коллектива варенье произвело фурор. И поэтому когда сегодня делали мишень для стрельбы, то в «яблочко» вписали варенье. Это означало, кто попадёт в «яблочко», тот получит в виде приза варенье из диких груш. Однако «яблочко» осталось нетронутым.

Заезжала Мария Алексеевна Буракова[176], начальник госпиталя. Он рассказала, что в районе расположения их госпиталя была такая ожесточённая бомбёжка, что в одной части, шедшей на фронт, из 120 человек оказались убитыми 87 бойцов.

Потери в людях несём большие. В госпиталях не хватает мест. У нас в Эвакоприёмнике № 164 на 500 штатных коек до 800 раненых в день.

2 июля состоялась передислокация «Летучки». Поднялись на 10 полностью загруженных машинах. Миновали Фатеж, Дмитриев-Льговский и остановились в деревеньке Поповкино, в стороне от Севского тракта.

* * *

Итак, Курская битва нами выиграна. О результатах её мне хочется привести объективное заключение «стороннего человека» – проф. Ж. Буше, француза, который в своём исследовании «Бронетанковое оружие в войне», опубликованном в Париже в 1953 г. и изданном у нас на русском языке в 1956 г., делает такой вывод:

«Курское сражение – огромная битва на истощение, из которой немецкие войска вышли сильно потрёпанными в материальном и моральном отношениях. Курская битва ознаменовала собой окончательное изменение соотношения сил в пользу русских. Русские захватили инициативу, получили свободу действий и, возобновив наступление, продолжали его почти безостановочно до Берлина».

Как говорят, ходят «упорные слухи» о том, что наша 2-я танковая армия за свои боевые действия во время Курской битвы получит наименование Гвардейской.

Эти пока что слухи радуют, подымают настроение, закаляют волю к дальнейшей борьбе с гитлеровцами.

* * *

Отдельные товарищи из коллектива «Летучки» за свою самоотверженную работу во время боев на Курском направлении отмечены правительственными наградами: я – орденом «Красная Звезда», мои помощники: Галина Павловна Калякина – медалью «За боевые заслуги», Петро Федорович Недбай – медалью «За отвагу», и, наконец, наш санитар рядовой Куликов пожалован званием ефрейтора, и теперь он на погонах носит лычку, уже как низший комсостав.

В запасах «Летучки» всегда имелось не менее 50–100 литров ректификованного спирта. Но мы, как трезвенники, наград не «обмывали». К спирту мы относились как к препарату «строгой отчетности». Награды мы отметили крепким сладким чаем, а Галине поднесли большущий букет полевых цветов.

Однако, надо отметить, что тот же спирт, запах которого во время его отпуска в воинские части распространялся за пределы палатки, доставлял нам от любителей спиртного немало разного рода неприятностей.

«За образцовое выполнение заданий командования»

За участие в Курской битве я награждён орденом «Красная Звезда». Орден вручал мне подполковник, заместитель начальника Политотдела армии. Легко понять моё настроение и всю сумму самых различных переживаний – большущей радости за самого себя; за любимого сына, отныне «сына кавалера ордена Красной Звезды», чувства горячей любви к Родине, так живо сейчас ощутимого.

Я с трепетом входил в этот домик, такой простой деревянный домик, каких немало в Льгове. И вручение ордена проходило в такой обыкновенной комнате, простой, с самотканой дерюгой на полу, такой простой, что я не нахожу ничего, чем бы я мог её отметить тоже среди многих обыкновенных комнат. Впрочем, здесь нужна оговорка.

Возможно, что, будучи в волнении, я чего-либо, быть может, даже замечательного, в комнате и не заметил. Самым значительным в этот момент для меня было получение ордена.

Вошёл подполковник. Лица его я не запомнил. Всё моё внимание было приковано к небольшой светло-синей коробочке, какую держал в руках подполковник.

Я стоял среди комнаты. Подполковник подошёл ко мне и, держа в руках коробочку, сказал мягким сердечным голосом:

– За образцовое выполнение заданий командования по борьбе с фашистскими захватчиками вы награждены орденом Красная Звезда. От имени правительства вручаю вам этот орден. Носите его с честью. Надеюсь, что это первая, но не последняя ваша награда. Желаю успеха в вашем благородном деле – защите Родины.

Я, кажется, слишком быстро схватил коробочку, сжал её крепко в руках и ответил, как меня учили, по трафарету:

– Служу Советскому Союзу!

Откозыряв, я вышел пьяный от радости. И тут на улице мне стало вдруг стыдно за свои трафаретные, не говорящие о моём сокровенном, самом главном в данный момент, слова «Служу Советскому Союзу».

Там, в лесу, под ясным небом, при свете солнышка, у трёх берёз с сосёнкой, я уже принял раз и навсегда, до самой своей смерти, присягу – не щадя жизни защищать Родину.

И на фронт я пришёл сознательно, по велению сердца, добровольцем. Конечно, не для того, чтобы в трудный момент показать Гитлеру пятки.

И там, в Обухово, в тёмную осеннюю непроглядную ночь я принял клятву пожизненной сыновней верности и служения своему народу, своей Родине, которую я люблю. И за ягельные мхи северной тундры, и за гигантские эвкалипты юга, за речушку Нищенку в Москве, и за могучую величавость вод Тихого океана у берегов Владивостока.

Я остановился на минуту в смятении: не вернуться ли, чтобы сказать: «Товарищ подполковник, я не всё высказал. Да всего мне и не высказать в сей час. Только вы будьте благонадёжны. Не вернусь, пока жив, домой, пока фашистские лиходеи не опустятся на колени перед Красной Армией».

Но я не решился вернуться, о чём впоследствии не раз сожалел…

Вячеслав Шишков завидует

Моя дружба с Вячеславом Яковлевичем Шишковым[177] имеет большой стаж, примерно 30 лет. Дружба нежная, душевная, крепкая, как сталь. Нас роднит любовь к сибирским просторам, таёжной глухомани, величественному течению полноводных рек, неповторимым красотам священного озера-моря Байкала, с его красавицей-дочерью Ангарой.

Впервые мы встретились в 1911 г. в Петербурге, в Сибирском клубе, организованном депутатами-сибиряками 4-й Государственной Думы Н. В. Некрасовым[178], С. В. Востротиным[179], Н. Л. Скалозубовым[180], В. И. Дзюбинским[181], Т. О. Белоусовым[182] и бывшими ссыльными этнографами Л. Я. Штейнбергом[183], А. И. Макаренком[184] и Э. К. Пекарским[185].

Мы быстро сблизились с Вячеславом Яковлевичем, и родство наших душ сказалось во взаимно ласковых обращениях. Я звал его Вячеславушкой, он меня Егорушкой. В Великую Отечественную войну мы поначалу потеряли друг друга. Будучи на фронте, в 1942 г. я наугад написал Вячеславушке письмо. С таким адресом: «Ленинград. Писателю В. Я. Шишкову». Прошёл год. Пошёл уже второй, и я потерял надежду связаться со своим другом.

Письмо долго блуждало, и Шишков получил его, уже выбравшись из блокады (Ленинграда. – В.Л.). От тотчас же ответил мне письмом, датированным 7 ноября 1943 г. (годовщина Великой Октябрьской социалистической революции 1917 г. – В.Л.).

«Дорогой Георгий Иванович! – писал Шишков, – как я рад, что ты, «пропавшая грамота»[186], нашёлся. Спасибо тебе за поздравления, и тебя в свою очередь поздравляю с Киевом[187]. Из Ленинграда с семьёй уехал в апреле 1942 г., перенеся ужасную блокадную зиму. Живу в Москве. Год и два месяца жил в гостинице «Москва», прогорел. Теперь, с июля, дали квартиру.

Заканчиваю второй том «Пугачёва» – печатается в журнале «Октябрь». А первый издаётся в Москве. «Угрюм-река» выйдет в Ленинграде в феврале будущего года, 4-м изданием. В г. Пушкине (Д. Село) всё, что всю жизнь копил, бросил к чёрту. Остался голый, ну и наплевать. Жаль только брошенного архива и музейных вещей. Пиши, Егорушка. Любящий тебя Вяч. Шишков»[188].

А ещё, меньше, чем через месяц, 1 декабря 1943 г. Вячеславушка прислал мне на фронт более подробное письмо, из которого я опускаю только некоторые детали, имеющие чисто личный интерес.

«Ну, вот, дорогой Егорушка, – пишет Шишков, – и мне приспела пора поздравить тебя, звездоносца, с прекрасным орденом «Красная Звезда». Крепко-накрепко тебя обнимаю. Ты, очевидно, всё такой же Геркулес, как и в 30 лет. Это удивительно, что в сравнительно пожилом возрасте, добровольно бросился на защиту Отечества! Не всякий на это горазд! Честь и слава тебе!

Живу я с своей женой, Клавдией Михайловной[189], 17 лет, но потомства, кроме разных «Пугачёвых», «Угрюм-реки» и проч., не имеем. Ещё родной брат жены с нами, человек военный. Помещение (в Доме писателей) тесноватое – две комнаты – маленькая и побольше, чудесная кухня с газом, топят хорошо, электричество без счёту. В третьей комнате живёт посторонняя нам женщина, с ней мать. Но живём без собачьих склок. Получаю паёк, такой же, как и академики СССР, питаемся чудесно. Но не жирею: потерял в блокаде 23 кило, накопил 5. Да и отлично. Легче ходить. Возле нас открылось метро, так что мы соединены великолепно со всем московским миром, а главное с театрами, до которых я – охотник.

До хорошего будущего вряд ли дотяну: много работаю, много курю, иногда выпиваю по махонькой, мало дышу свежим воздухом.

Гони скорее немцев вон, подтягивай им пятки к затылку, да и за мирное житие! Парк под Москвой, комнатка, да ведь это же великолепно! С какой радостью встречу тебя. Ты человек широкой ласковой русской души, мне всегда было возле тебя тепло и не страшно. Сначала пришлю тебе повесть «Прохиндей», а затем первый том «Пугачёва» – одна за другой книги выйдут в декабре. Твой Вяч. Шишков»[190].

Приведу ещё одно письмо, от 11 октября 1944 г.

«Дорогой Егорушка! – пишет незадолго до смерти Вячеславушка. – Очень редко получаю от тебя цидулки, да и отвечаю не аккуратно. Как я завидую тебе и как жалею, что не в твоём я возрасте и лишён счастья поклониться белу свету. Ау! Ничего не поделаешь. Я всё еще живу на даче, сегодня прямо-таки роскошный, чисто крымский день! Много гулял. Работаю хорошо, но ужасных размеров выходит «Пугачев» – первая книга вышла в 42 листа, вторая же больше 60 (1 авт. лист = примерно 40 000 знаков или 24 страницы формата А4. – В.Л.). Как трудно удержать внимание читателя на протяжении всего романа!

Почему-то вдруг вспомнился Владимир Иванович Ковалевский[191] и наша жизнь с тобой и с ним в Москве в тяжелую пору. Как славно, с горячей едой, с камином в ледяной комнате, с песнями. Помню, я что-то читал весёлое. Ну, до свиданья, друг! Да хранят тебя силы небесные! Твой Вяч. Шишков»[192].

Надо ли говорить, сколько радости доставляли мне письма Вячеслава Яковлевича. Сколько бодрости и новых сил вливали они в душу.

Весть о смерти Шишкова тяжёлой утратой родного друга отозвалась в сердце. И дал я себе слово, по возвращении в Москву, посадить на могилке Вячеславушки пышную розу.

Будучи на фронте, я вёл обширную переписку с друзьями в тылу. Я считал это своим долгом, так как положение на фронте, в моей части, я всегда описывал в самых радужных красках, чтобы смягчить естественную боль души о фронтовиках. В то же время и я, в свою очередь, черпал моральные силы в ответах друзей, так как с нытиками и хлюпиками я никогда не дружил.