В Дмитриеве я с «Летучкой» с большим удобством расположился в городской аптеке, единственной в городе. Заведовала аптекой Мария Сергеевна Перская[119]. Муж её фармацевт, член партии, захвачен и расстрелян гитлеровцами. Мария Сергеевна приняла нас радушно. Помогла расположить наше имущество и устроиться нам самим. У нас установились очень хорошие деловые отношения.
Вскоре я уже знал, что Мария Сергеевна была связана с местными партизанами. У неё в аптеке был создан явочный пункт. Для этой цели аптека представляла большие удобства. Фашисты не могли установить никакого контроля за аптекой. С утра до вечера. А иногда и ночью помещение аптеки было нормальным явлением. И Мария Сергеевна оказывала большую помощь партизанам. Прежде всего, она снабжала партизан медикаментами, перевязочным материалом. И одновременно собирала информацию для партизанского отряда и передавала в свою очередь сведения и поручения от отряда.
…Пришла в аптеку молодая девушка, лет 18-ти. У неё корзинка в руках. Девушка приходила в город продавать яйца, а заодно зашла в аптеку купить лекарство. А на самом деле – это связная из партизанского отряда, комсомолка Вера Терещенко[120]. Когда в аптеке никого нет, у Веры с Марией Сергеевной оживлённый разговор.
Мария Сергеевна сообщает Вере последние новости: о силах фашистов, об их дислокации, действиях и т. п. Вера же передает Марии Сергеевне поручения из отряда. А когда кто-либо появляется в аптеке, Вера спрашивает:
– Скоро моё лекарство будет готово?
– Посидите еще с полчасика. Ваше лекарство варится, – отвечает Мария Сергеевна.
Такой разговор – самый обыденный в аптеке. В удобную минуту Мария Сергеевна передает Вере корзину с медикаментами для отряда.
Все шло хорошо, но однажды Веру постигла неудача, едва не стоившая ей жизни. Она возвращалась из Дмитриева с корзиной через родное село Дерюгино, в нескольких километрах от Дмитриева. Здесь её встретил и узнал предатель Гончаров[121], бывший офицер царской армии, а теперь служил у гитлеровцев начальником полиции. Гончаров схватил Веру и повел её в фашистскую комендатуру, чтобы выслужиться. А гитлеровцы давно искали Веру, так как подозревали в подрывной деятельности.
Вера шла впереди, а Гончаров следовал за ней в 2–3 шагах. Вдруг откуда-то издали донёсся гул самолёта, а скоро в небе засверкал на солнце бомбардировщик. Вера крикнула предателю:
– Советский самолёт! Сейчас бомбить будет…
Когда предатель поднял голову, чтобы посмотреть на самолёт, Вера схватила горсть песка с дороги и засыпала им глаза Гончарову. Пока тот протирал глаза, Вера успела скрыться за хатами и нашла приют у своей доброй знакомой Петровны.
В Дерюгино прибыл карательный отряд человек 20 эсесовцев. Но каратели быстро переключились на охоту на кур, которых немало оставалось еще в Дерюгино. Так Вера благополучно избавилась от своего первого ареста.
Однажды вечером Мария Сергеевна предложила мне пойти с ней на собрание дмитриевских партизан. Последний командир партизанского отряда Дмитрий Дмитриевич Беспарточный[122] будет делать доклад о боевых операциях партизанского отряда. Я охотно с благодарностью согласился. Собралось человек 50. Мы слушали доклад Дмитрия Дмитриевича, как сказку, с увлекательными боевыми приключениями, связанными, однако, с ежеминутной грозящей смертельной опасностью.
Партизаны, зная хорошо местность, устраивали засады на обозы, на отдельные машины. Им не только удалось хорошо вооружиться за счет гитлеровцев, но и запастись их обмундированием. Партизанам, переодетым в гитлеровцев, легко удавалось снимать с постов часовых захватчиков, совершать диверсии.
Дмитриевский партизанский отряд, входивший в 1-ю Курскую партизанскую бригаду, так насолил диверсионной дерзостью гитлеровцам, что фашистское командование направило против отряда целую дивизию, с танками, артиллерией. Дивизии, направлявшейся на фронт, был дан приказ: остановиться на три дня в Дерюгино и уничтожить партизанский отряд…
Три дня и три ночи партизаны ловко маневрировали в своих лесах. Три дня и три ночи захватчики вели безрезультатные артиллерийский обстрел лесов и таких точек, где партизаны действительно когда-то были, но своевременно ушли. Танки бесплодно разгуливали по дорогам. С помощью населения партизаны имели хорошую информацию о силах и передвижениях немцев.
Но вот прошли огневые бурные три дня и три ночи. В результате этих трех суток партизаны похоронили двух своих товарищей, а гитлеровцы хоронили свои жертвы с трех машин, гружёных трупами фрицев…
Отчитался товарищ Беспарточный, и собравшиеся участники партизанского движения утвердили список активных участников движения для представления к правительственным наградам. Вера Терещенко была включена посмертно.
16 октября 1942 г., утром, Вера была повешена гитлеровцами на Городской площади Дмитриева. Вера своей жизнью заплатила за свою доверчивость к людям. Предательство Веры произошло при таких обстоятельствах.
Дмитриевский партизанский отряд был разбит на активно действующие пятерки подрывников. В составе пятерки Вера направлялась на подрыв железнодорожного моста через реку Свапу. Больше 40 км прошла уже пятерка подрывников. Шли ночью, с тяжелым грузом взрывчатки. Всё шло благополучно. До моста остается около километра. Вера пошла на разведку в деревню Рогозино, где у нее был знакомый колхозник Боженов[123].
Боженов знал об участии Веры в партизанском отряде. Теперь Боженов продался немцам, о чем Вера не знала. Боженов предложил Вере подождать, пока он принесет для неё молочка из погреба, холодного, а сам тем временем дал знать полицаям о присутствии Веры.
Иуда-предатель действительно дал Вере молока. Но когда Вера спокойно пила молоко, в комнату вдруг ворвались два полицая из русских, схватили Веру, повалили её на пол, веревочными вожжами, данными Иудой, скрутили ей руки. А еще через час-другой по дороге в Дмитриев трусила лошадь, запряженная в сани предателя. В санях лежала скрученная вожжами Вера. У ее ног сидел староста и полицай. Лошадью правил Боженов. Веру сдали в фашистскую комендатуру. Но осталось неизвестным, сколько серебренников получил от зондерфюрера Пауля Лоуэ[124] иуда Боженов за свое предательство.
Через несколько дней Боженов был найден убитым…
Ночью Вера пережила жуткие минуты. Не от побоев зверя зондерфюрера Лоуэ, не от его удара револьвером по голове, не от выкрученной левой руки. Нет. Ночью в городе, недалеко от фашистской комендатуры послышалась автоматная и пулеметная стрельба. Это горстка партизан пришла с боем выручать Веру.
Однако силы были неравные. Партизаны вынуждены были отойти. Вера слышала, конечно, перестрелку. Она, наверное, догадывалась о причине перестрелки. С каким непередаваемым волнением ждала Вера результатов перестрелки. Но вот перестрелка окончилась. Замолчали автомат и пулемет. И надо думать, что к собственному горю Веры прибавилась ещё и боль за товарищей, за их неудачу и, возможно, потери, ранения…
Гитлеровцы спешили расправиться с Верой. Они боялись, что партизаны соберут теперь больше сил и с боем освободят Веру. Поэтому наутро уже была готова виселица. Телеграфный столб. Перекладина с веревкой. Около виселицы – железная бочка-эшафот.
Мария Сергеевна вышла проститься со своим другом. Было много народа. Вера с вывернутой левой рукой, с искусанными в кровь губами, чтобы не кричать от муки пыток, в измятом платке гордо шла к месту казни. Она сама вскочила на бочку, сама накинула себе петлю на шею и в последнюю минуту кинула гневное гитлеровцам:
– Это я убивала гитлеровских вонючих гадов! Это я валила под откос поезда и взрывала мосты! Таких, как я, несметное число. За мою смерть отомстят товарищи, Красная Армия…
Железная бочка, грохоча в мертвой тишине, отлетела в сторону…
Мы с Марией Сергеевной побывали на могиле Веры. Там же похоронен первый командир партизанского отряда Михаил Михайлович Плотников[125], бывший секретарь Дмитриевского районного комитета ВКП(б).
…В это утро бомбёжка Дмитрово-Льговского была не только ожесточенной, но совершенно бессмысленной. Фашистский лётчик преследуется нашими истребителями. Они стремительно то наседают ему на хвост, то взмывают для нанесения ему удара сверху. А перетрусивший фашистский стервятник, чтобы облегчить свое позорное бегство, сбрасывает одну бомбу за другой куда попало. Лишь бы облегчиться и как-нибудь уйти от преследования. Смерть и разрушения сеял трус, вырывая жертвы из среды мирного населения.
Когда я вышел из бомбоубежища, после полумрака и спертого воздуха аптечного подвала солнышко показалось мне особенно ярким, а весенний воздух необыкновенно ароматным, бальзамическим. Грудь высоко поднималась. Легкие жадно глотали воздух.
Весна… Набухли почки бальзамического тополя. В лужицах купаются взъерошенные опьяненные весной воробьи. Особый дух идёт от оттаявшей земли. Копошатся хлопотливые букашки. Всё живёт и радуется, обогретое тёплыми ласковыми лучами весеннего солнышка. Звенит под навесом капель. Не проснутся и не вдохнут уже душистый воздух только они…
Под большим навесом, на разостланной измятой соломе лежат они рядышком, жертвы захватчиков. Русский, татарин, украинец, узбек…
Останавливаюсь против узбека. Смерть настигла, видимо, в пути из солнечного Узбекистана в это бушующее море гитлеровских злодеяний. На узбеке – с любовью сшитая телогрейка, с яркой подкладкой красных, лазоревых, оранжевых цветов. И сколько вложено в пошивку женской теплой любви, а в этих ярких цветах столько светлой надежды, столько напутственной спасительной молитвы за сохранение жизни любимого…
Увы, не помог и положенный, видно, с горячей детской верой в силу Всевышнего в карман телогрейки талисман-медальон…
Шина Крамера, подбинтованная прямо к левой ноге, перебитой, в солдатских рейтузах. Раненых столько, что медицинский персонал не успевает перевязывать, нет времени снять рейтузы. Смерть наступила мгновенно.
Они молчат. Их уже не разбудит даже этот радушный и волнующий запах весны. И скоро их еще более сблизит общая братская могила…
Они молчат, но их молчание зовёт к своему безапелляционному суду зачинщиков кровавой бойни между людей…
(Сверху карандашом написано: 20.VIII.43. – В.Л.).
Когда мы стояли в деревне Поповкино под Севском, 30 августа 1943 г. стоял тихий для конца августа тёплый вечер. Там, где еще недавно стояла деревянная, на фундаменте из массивных каменных плит деревенская церковь, теперь остатки пожарища. Вокруг церкви когда-то, видимо давно, лет сотню тому назад, были посажены липы, разросшиеся до гигантских размеров. Они почти все – их около десятка – пострадали от огня войны. Липы со стороны, обращенной к церкви, имеют сожженную, обуглившуюся крону. Их ветви голы, безлиственны. Липы распростёрли по сторонам свои обугленные сучья, как бы взывая к возмездию.
Церковь, как и положено, ориентирована на восток. Но здесь компас не действует – Курская магнитная аномалия. И если справиться у компаса, то ответ его будет такой: церковь ориентирована на северо-восток. А дальше, за церковью – густющее высокое поле. Тихий ветерок доносит горьковатый аромат полыни.
Сегодня с полдня в этой заросли копошились люди. А когда они уставали от работы, садились отдыхать на плиты разрушенного фундамента церкви. Люди, видимо, выполняли какую-то тяжелую работу. Лица их были потны, загорелы, и они то и дело вытирали пот рукавами или подолом рубах. Люди молчаливы, задумчивы. Даже перекур проходил у них в молчании. И только глубокие вдохи дыма и то резкое и прерывистое, то, наоборот, необычно замедленное выпускание дыма, выдавали внутреннее волнение людей.
Место, где работали люди, – историческое место. С полгода тому назад, во время лютования фашистов, сюда привели для расстрела группу партизан, захваченных фашистами. Ну, то, что приговоренным к смерти пришлось самим для себя рыть могилы, что над ними издевались, – это всё было обычным для фашистского зверья. Необычным было то, что расстрел среди светлого божьего дня собралась большая толпа крестьян, и то, что вдруг из этой толпы вырвалась молодая женщина, растолкала растерявшуюся вооруженную охрану фашистов и с криком и воплем бросилась к своему обреченному мужу. Движенье этой женщины, как электрический ток, мгновенно передалось толпе. Толпа пришла в неудержимое волненье. Жены, дети также бросились к своим родным. Поднялась суматоха, ввести которую в рамки оказалось непосильным для фашистов. Толпа почти смешалась с обреченными, и в этой суматохе кое-кому из партизан удалось бежать и скрыться.
Чем же тут сейчас заняты люди? На этот вопрос не давала ответа царящая кругом деревенская тишина…
Впрочем, для фронта понятие тишина – очень относительное. Круглые сутки ухают орудия, басисто рокочут «Катюши» – это тишина. Стоит неумолчный гул моторов самолетов в небе – это по-нашему тоже тишина. И вся эта баталия тогда перестает быть тишиной, когда над головой повиснет стая фашистов, а бомбы будут рваться в непосредственной близости.
Сейчас тишина нарушилась другими обстоятельствами. Уже почти стемнело и уставшие люди ушли от церкви домой, когда вдруг из темноты, с дороги, идущей мимо церкви, стала вырисовываться небольшая группа мужчин, женщин, детей. Шли они плотной массой, группируясь вокруг чего-то, или стараясь своими телами утаить что-то. По мягким и плавным движениям людей можно было подумать, что они несут бережно для них очень дорогое, священное.
Молчаливая толпа подошла и остановилась на том месте, где с полдня копошились люди. Здесь подошедшие расступились. Стали цепочкой по кругу и застыли в ожидании. И только теперь стали слышны отдельные слова, отдававшие распоряжения. Потом темноту вдруг прорезал яркий луч электрического карманного фонарика. Луч скользнул по зарослям полыни и остановился неподвижно на лице убитого.
Это был молодой, только что вступивший в жизнь человек. В военной гимнастёрке, рейтузах, с рваной раной на голове и лице, с закрытыми навек глазами.
Труп на шинелке положили около могилки. Свет фонарика вдруг так же неожиданно исчез, как и возник, осветив последними лучами своими печальные, опущенные на подлокоток лица женщин и настороженно вытянутые лица детей. И вдруг в безмолвной темноте зазвучал тихий голос, почти шепот:
– Незабвенный друг и сотоварищ многих совместных жестоких боев! Вот ты теперь лежишь перед нами бездыханным, убитый шальным осколком мины. А давно ли, всего только вчера, ты, молодой, но уже закаленный в схватках с врагами, гвардеец, вместе со мной разрабатывал план наступления, прорыва и обхода вражеских позиций. Как всегда, твои планы были просты и понятны нам, а смертельны для врага. Ты можно сказать, еще не жил, не знал ещё жизни во всей её полноте и значительности. Но ты любил своё Поволжье, свои луга, свои поля горячей любовью. Ты знал, что угрожает им со стороны фашистов, так же как хорошо знал ты и то, что только полная решимость наша и готовность умереть смогут делать и делают на фронте чудеса.
– Ты сам всегда умел стоять и стоял насмерть, смело глядя ей в глаза, и нас всех учил тому же, воодушевляя младших и подавая пример старшим. Мы сейчас уже навеки расстанемся с тобой, но твой образ и мужественный дух будут сопутствовать нам до полной победы над фашистским зверьем. Спи сном героя, до конца выполнившего свой долг перед Родиной. Знай, друг – товарищ дорогой, что Родина тебя не забудет. Сейчас тут кругом бурьян, тайга полынная. Но придёт пора, и твоя священная могилка будет засыпана цветами. И придёт ли к тебе на могилку старик, или одинокая мать, потерявшая в войну с фашистами сына или любящая жена – вдова – они добрым словом вспомянут героя. Прощай же и прости, если чем обидел тебя. Всё было от любви, от уважения к тебе, герой Отчизны…
К изголовью трупа протискался солдат. И молодой голос заговорил:
– Дорогой товарищ-командир! Ну да, ты убит. Мы пришли прощаться с тобой. Кто знает, надолго ли? Быть может, и скоро свидимся там, куда ты ушел. Но знай, товарищ командир, если и придётся помереть, то мы, твои бойцы, умрём как следовает (так в тесте. – В.Л.), героями, с улыбкой примем смерть, а не гадючками какими, приютившимися за кустиком. Трусу страшна смерть, а мы будем во всём подражать тебе. Прощай любимый командир – человек! Долго будем вспоминать тебя и в окопе и в бою…
Голос умолк. Всхлипывания усилились. Ребята плотнее прижались к своим матерям. Луч света фонарика вздрогнул и остановился на лице покойного. Послышалась команда, и тело стали медленно опускать в могилу. Женщины причитали: вот так же может быть…
Когда опускали убитого в могилу, ночную темноту и тишину прорезал залп трех автоматов – один, другой, третий, а в темное небо, покрытое рваными облаками, взвивались яркие трассирующие пули и гасли бесследно в просторах воздушных.
Наутро, зайдя в полынные заросли, я увидел холмик земли, с надписью у изголовья: «Здесь похоронен гвардии лейтенант Рыжих Михаил Иванович, род. окт. 1923 г. Погиб в боях за Севск 26 августа 1943 г.».
Так, однажды, тихим тёплым августовским вечером ночная тишина Поповкино была разорвана тремя негромкими залпами автоматов…